Там, где горят мосты и глаза

Так шли дни, один за другим, неделя за неделей. Дима жил своей жизнью. Работал много, почти без остановки, лишь бы не думать лишнего. Терпел мать. Слава жил своей. Тоже работал, принимал богатых клиентов в салоне, учился говорить с ними правильно, подстраиваться под их вкус, угадывать желания. Старался наладить контакт с персоналом. Все там были людьми его отца, Славу почти не знали, но он держался спокойно, вежливо, даже мягко. С виду всё выглядело почти нормально. Слава писал и звонил каждый день. Иногда коротко, иногда длинно. Иногда просто: «как ты?» Дима отвечал не всегда. Иногда сухое «норм». Иногда тишина. Пару раз Слава приезжал к нему. Стоял под окнами, ждал. Дима знал, что он там. Но не выходил. Слава ждал ещё немного, и уезжал. И всё равно Дима не обрывал связь полностью. Держал её, тонкую, почти незаметную. И этого уже было достаточно. Однажды Слава спросил по телефону, не расстались ли они. Дима ответил, что не бросал его. Слава выдохнул. Значит, не конец. Просто пауза. Просто время. И он принял это. Потому что знал — виноват. Слава всегда знал, где Дима. Синяя точка на экране его телефона медленно двигалась по городу. Дима ни о чём не догадывался. Сегодня был особенно тяжёлый день. С утра Дима встретился с пацаном по имени Серёга, своим давним напарником. Их подобрал коллега на старой потрёпанной Ладе, и они втроём поехали на объект. По дороге Серёга, глядя в окно, тяжело вздохнул и сказал: — Маловато здесь платят, бля. Дима сидел на заднем сиденье, смотрел на проносящиеся за окном серые дома и ответил ровно: — На данный момент это лучшее, что есть. Серёга повернулся к нему, лицо было усталое, злое. — Я хочу найти что-то официальное. Я устал, что постоянно обманывают. То не доплатят, то вообще кинут. Дима помолчал несколько секунд, затем медленно кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Понимаю тебя… — тихо сказал он. — А вот мне… к сожалению, официально работать нельзя. В машине повисла тяжёлая тишина. Только мотор гудел и радио тихо бормотало что-то бессмысленное. Дима чувствовал, как ноет спина заранее, сегодня им предстояло работать на крышах, таскать материалы, лезть высоко. Тело ещё помнило прошлые дни, но он молчал. Приехав на объект, они вышли из машины и сразу окунулись в привычный хаос стройки. Команда уже была на месте, шестеро мужиков, все в потрёпанной рабочей одежде. Главный, Геннадий, здоровый мужик лет пятидесяти, стоял посреди площадки и орал на молодого парня, который явно первый раз на такой работе: — Ты чё руками машешь?! Я тебе сказал держи крепче! Парень стоял, втянув голову в плечи, и молча кивал. Никакого специального снаряжения не было. Ни страховочных поясов, ни касок нормальных. Крыша была крутая, старая, местами уже прогнившая. Упасть можно было в любой момент, и все это прекрасно понимали. Но никто не парился. «Ещё никто не падал — значит, и не упадёт». Так здесь работали всегда. Дима молча отошёл в сторону, переоделся в свою старую рабочую куртку и штаны. Спина уже ныла тупой, привычной болью, левая рука тянула после вчерашнего — вчера он слишком долго таскал тяжёлые листы. Он покрутил плечом, поморщился, но ничего не сказал. Просто затянул шнурки на ботинках потуже и подошёл к остальным. Геннадий заметил его, кивнул коротко: — Дим, сегодня на верхотуре будешь. Серёга с тобой. Не хуй рассиживаться, время деньги. Дима только хмыкнул в ответ, и полез наверх по шаткой лестнице. Каждый шаг отдавался болью в спине, но он стиснул зубы и продолжал лезть. Внизу уже начинали орать и материться по новой. Он стоял на самом краю ската крыши, широко расставив ноги для устойчивости. Под подошвами ботинок скрипела старая, местами прогнившая черепица. Ветер сегодня был не сильный, но порывистый, то и дело дёргал за куртку, норовя сбить равновесие. Они с Серёгой тащили тяжёлый рулон гидроизоляции. Серёга шёл первым, Дима страховал сзади, держа рулон за край. Спина уже горела огнём, левая рука пульсировала тупой болью, пальцы плохо слушались. — Держи ровнее! — крикнул Серёга. — Я держу, — огрызнулся Дима сквозь зубы. В этот момент порыв ветра ударил сильнее. Серёга дёрнулся, рулон качнулся, и Дима инстинктивно сделал шаг вбок, чтобы удержать вес. Нога попала точно на прогнивший участок черепицы. Раздался сухой, громкий треск. Черепица под ним провалилась мгновенно. Дима почувствовал, как опора уходит из-под ног, резко без предупреждения. Он попытался схватиться за край ската, но пальцы только скользнули по гладкой поверхности. Тело резко накренилось. — Бля-я-я! — вырвалось у него коротко, почти удивлённо. В следующую секунду он уже летел вниз. Всё произошло быстро, слишком быстро. Второй этаж крутой дачи, высота приличная, но не смертельная. Дима успел только сгруппироваться, инстинктивно прикрыть голову руками. Земля приближалась стремительно. Удар был жёстким. Он рухнул на спину и бок, прямо на кучу строительного мусора — доски, обрезки арматуры, куски старой черепицы. Воздух выбило из лёгких одним мощным толчком. В глазах потемнело. Резкая, обжигающая боль прострелила по всей спине, по рёбрам, по левой руке, и он услышал, как что-то хрустнуло, то ли кость, то ли просто связки. Он лежал на спине, широко открыв рот, и пытался вдохнуть, но воздух не шёл. Только короткие, хриплые всхлипы вырывались из горла. Перед глазами плыли чёрные пятна. Боль была такой сильной, что он даже не мог выматериться, только сжимал челюсти и тяжело, прерывисто дышал сквозь зубы. Сверху сразу раздались крики: — Дима упал! Дима сорвался! — Вызывайте скорую! Серёга уже спускался вниз по лестнице, чуть не падая сам. Геннадий орал что-то матерное, но Дима почти не слышал. Он лежал среди мусора, глядя в серое небо, и чувствовал, как по виску медленно стекает тёплая кровь. Боль накатывала волнами, острая, пульсирующая, не дающая нормально думать. Левая нога горела огнём, спина будто была сломана пополам. Он попытался пошевелиться и сразу зашипел от новой вспышки. — Лежи, не двигайся! — крикнул кто-то сверху. Дима закрыл глаза и только тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вот и всё… — мелькнула в голове вялая мысль с насмешкой. — Так и умру?.. Пацаны сразу забегали, поднялся настоящий шум. — Дима! Дим, ты как?! — Серёга уже спрыгнул с лестницы и бросился к нему первым. Геннадий орал с крыши, перегибаясь через край: — Не трогайте его!  Серёга стоял на коленях рядом с Димой, лицо бледное. — У него кровь, Геннадий! Дим, ты меня слышишь?! Дима лежал на спине, дыхание было тяжёлым, прерывистым. Кровь медленно текла из рассечённой брови и из разбитого виска, пачкая щёку и шею. Он почти не реагировал. Геннадий наконец спустился, лицо красное, злой. — Сам его отвезу! Лично! Скажу, что это мой родственник. Быстро в машину его! Серёга хотел возразить, но Геннадий уже рявкнул: — Хватит пиздеть! Берите его и понесли! Они вдвоем кое-как подняли Диму. Тот был тяжёлый, обмякший, как мешок. Каждый рывок отдавался дикой болью в спине и ноге, но Дима только глухо стонал сквозь зубы. Глаза были закрыты. Когда его уже почти закинули на заднее сиденье машины Геннадия, Дима вдруг провалился куда-то глубже. Мир вокруг потух. И в этой тёплой, мягкой темноте он вдруг почувствовал… касание. Тёплое. Знакомое. Чьи-то пальцы медленно погладили его по затылку, ласково, успокаивающе. Потом мягкие губы коснулись лба, потом щеки, точно так же, как это всегда делал Слава. Нежно. Собственнически. С лёгким прикусом. Дима выдохнул дрожаще и услышал в голове низкий, бархатный голос: — Мой милашка… Это было как сон. Приятный, тёплый, обволакивающий. На миг он даже почувствовал запах Славы — его кожу, его одеколон. Сердце на секунду сжалось от странного, болезненного тепла. Потом голос стал ещё ближе, ещё нежнее: — Дим… я тебя люблю… Дима поморщился, пытаясь вынырнуть из этого тумана. Боль вернулась резко, как удар. — Дим! Дим, очнись! — Серёга хлопал его по щекам, проверял, дышит ли. — Эй, не отключайся, слышишь меня?! Геннадий уже завёл машину, мотор зарычал. Серёга залез рядом, придерживая голову Димы у себя на коленях. Дима лежал с закрытыми глазами. Боль пульсировала по всему телу, но в голове всё ещё тихо, как эхо, звучал тот самый голос: «Мой милашка… я тебя люблю…» Он не понимал, сон это или галлюцинация. Но от этих слов внутри стало одновременно и теплее, и ещё больнее. Машина рванула с места, резко набирая скорость. В больнице его приняли быстро, шум, яркий свет, голоса, которые сливались в сплошной гул. Диму выгрузили из машины Геннадия и сразу повезли на каталке по коридору. Он был ещё в сознании, но будто не совсем здесь. Мир вокруг застыл, звуки доносились глухо, как через толстое стекло. Он просто лежал, тяжело дышал, и одна и та же мысль крутилась в голове по кругу: Как же я устал… Хочу домой. Просто домой. Лечь на свой диван и никуда не двигаться. Кто-то светил ему в глаза фонариком, кто-то задавал вопросы, он почти не отвечал. Только дышал. Глубоко. Медленно. С каждым вдохом боль простреливала по спине и ноге, но он уже привык её не замечать. Через какое-то время туман немного отступил. Дима моргнул, попытался сесть. Голова закружилась, но он упрямо упёрся руками в каталку и хрипло сказал врачу, который стоял рядом: — Я домой. Врач — женщина лет сорока с усталым лицом, сразу положила руку ему на плечо, останавливая. — Нет-нет, молодой человек, вам нужно остаться. Хотя бы на сутки, а возможно и на двое. У вас сильный ушиб позвоночника, подозрение на перелом ребра и растяжение связок на ноге. Мы должны сделать снимки, исключить внутренние повреждения. Дима поморщился, отмахнулся рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Со мной всё в порядке… — голос был низкий, уставший, почти злой. — Я норм. Просто… отпустите меня. Он попытался спустить ноги с каталки, но резкая боль в спине заставила его зашипеть и снова лечь. Лицо покрылось испариной. Врач покачала головой: — Вот именно поэтому вы никуда не пойдёте. Лежите спокойно. Сделаем рентген и КТ. Если всё будет хорошо, возможно, завтра отпустим. Но сегодня нет. Дима закрыл глаза и тяжело выдохнул сквозь зубы. Рука лежала на животе, пальцы сжимались и разжимались. Он снова провалился в полусон, где всё плыло и звучал только его собственный тяжёлый вздох: — Блять… А в кармане куртки, тихо вибрировал телефон. Слава уже звонил. Раз за разом. Медсестра уже катила каталку по коридору. Колёса стучали по линолеуму. Дима смотрел в потолок, и каждый толчок отдавался новой вспышкой боли в спине. Кровь на виске уже подсохла, но лицо всё равно было липким. Он чувствовал вкус железа во рту. В палате его переложили на кровать. Жёсткую, с холодным бельём. Дима лёг на спину и сразу поморщился, даже матрас давил на ушибленные места. Он повернулся на бок, подтянул колени, насколько позволяла боль в ноге и уставился в стену. Как же я устал… — снова и снова крутилось в голове. Не только от падения. От всего. От крыш, от недоплат, от этого вечного «держись, пацан», от недоедания, от вечно пьяной матери… от того, что каждый день приходится собирать себя по кускам и идти дальше. Он закрыл глаза. Дыхание стало глубже, но спокойнее не стало. Медсестра что-то говорила про анализы и капельницу, но Дима уже почти не слушал. Боль пульсировала ровно, настойчиво. А усталость была ещё сильнее. Он просто хотел жить. Хотя бы один нормальный день без всего этого дерьма. Дверь палаты тихо открылась. Вошла та же врач, что была в приёмном покое. В руках у неё были снимки. — Дима? — спросила она спокойно. — Рентген показал ушиб позвоночника второй степени, трещину в ребре и сильное растяжение связок голеностопа. Внутренних кровотечений нет, но вам нужно лежать. Минимум сутки. Завтра посмотрим, как пойдёт. Дима не ответил сразу. Он просто смотрел в стену перед собой, тяжело дыша. — Я не останусь на двое суток, — сказал наконец глухо. — Завтра утром уйду. Врач вздохнула, подошла ближе и присела на край кровати. — Вы понимаете, что если сейчас встанете и уйдёте, можете сделать себе хуже? Позвоночник это не шутки. Один неудачный поворот и будете ходить с палочкой или вообще лежать. Дима закрыл глаза и выдохнул длинно, устало. — Я понимаю… Просто… очень устал. Голос у него был тихий, почти без эмоций. Только бесконечная, тяжёлая усталость. Врач помолчала, потом мягко положила руку ему на плечо. — Полежите хотя бы до завтрашнего вечера. Мы снимем боль, поставим обезболивающее. Если всё будет стабильно, отпустим. Договорились? Дима не ответил. Просто кивнул едва заметно и снова уткнулся лицом в подушку. Когда врач вышла, он остался один. Тишина в палате была почти оглушительной. Только капельница тихо капала, где-то за окном шумела улица. Дима лежал неподвижно, слушая собственное тяжёлое дыхание. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, густой сон, ему вкололи не только обезболивающее, но и успокоительное. Врач перестраховалась: боялась, что этот упрямый пациент всё-таки попробует сбежать среди ночи. Он проспал спокойно, почти без движения, до самого утра. Проснулся уже под утро, ещё не открывая глаз. В палате стоял настоящий гвалт, крики, ор, громкие голоса. Дима выдохнул, облизнул сухие губы и хотел что-то сказать, но голоса не было. Только хриплый выдох. Он лежал неподвижно, будто через толстое стекло, пытаясь разобрать, что происходит. И вдруг его будто током ударило. Тело дрогнуло. Он услышал голос Славы, громкий, злой, на грани срыва. Дима резко открыл глаза, насколько смог, и повернул голову. Слава стоял посреди палаты, размахивал руками и орал на врача так, что стены дрожали: — ВЫ ДАЖЕ НЕ ВЫТЕРЛИ ЕМУ ЛИЦО?! У него на щеке и виске засохшая кровь! Это что, так тяжело сделать, блять?! К вам привезли человека в крови, а вы его так и бросили?! Врач пыталась говорить, подняв руки: — Молодой человек, пожалуйста, успокойтесь… — УСПОКОИТЬСЯ?! — Слава перебил её на полуслове, голос стал ещё ниже и жёстче. — ВЫ ВИДИТЕ, В КАКОМ ОН СОСТОЯНИИ?! Это вы так помогаете больным?! — Молодой человек, послушайте… — Переведите его в отдельную палату. Сейчас же. — голос Славы звучал холодно и жёстко. Он наклонился ближе и добавил почти шёпотом, с хриплой угрозой:  — Я сам о нём позабочусь. Врач едва выдавила из себя: — Хорошо… Явно растерявшись, она быстро вышла из палаты, чуть не задев плечом дверной косяк. Слава резко снял пиджак и кинул его на стул у окна. Только тогда он заметил, что Дима уже не спит. — Проснулся? — спросил он сразу, голос мгновенно смягчился. Дима выдохнул, поморщился от боли во всём теле и выдавил едва слышно: — Мм… Слава подошёл к раковине, быстро помыл руки и вернулся. Сел на край кровати, очень осторожно. — Не двигайся. Я сейчас помою тебе лицо. Это пиздец, что за больница, блять… Пациенту даже кровь с лица не могут вытереть. Суки. Он говорил тихо, но в голосе всё ещё кипела злость. Слава взял с тумбочки влажные салфетки и начал очень аккуратно, почти нежно оттирать засохшую кровь с виска и щеки Димы. Дима лежал молча, смотрел на него снизу вверх и в какой-то момент в голове всплыла ясная, почти спокойная мысль: Он… рядом. Он со мной. Он здесь. Эта мысль должна была напугать. А вместо этого внутри стало неожиданно тепло и тихо. Дима закрыл глаза и позволил Славе вытирать его лицо, чувствуя, как тёплые пальцы касаются кожи. Он лежал неподвижно, пока Слава осторожно вытирал ему лицо. Каждый лёгкий касание салфетки отдавалась лёгкой болью, но Дима не дёргался. Он просто смотрел на Славу снизу вверх усталым, тяжёлым взглядом. Когда Слава закончил и отложил салфетку, Дима наконец хрипло спросил, едва шевеля губами: — Как ты меня нашёл?.. Я же ничего не говорил. Никому. Слава замер на секунду. Потом медленно улыбнулся, той самой улыбкой, которая одновременно успокаивала и пугала. Он откинул прядь волос с лица Димы и провёл большим пальцем по его скуле, почти ласково. — Это секрет, — тихо ответил он, голос был мягкий, но в нём сквозила сталь. — Не важно, как. Главное, что я здесь.  Дима смотрел на него долго, не отрываясь. В глазах мелькнуло что-то — смесь усталости, подозрения и странного, почти болезненного облегчения. — Секрет… — повторил он едва слышно и закрыл глаза. — Вот как… Слава наклонился ниже, почти касаясь лбом его лба, и прошептал так тихо, что слова почти растворились в воздухе палаты: — Я всегда буду знать, где ты. Всегда. Даже если ты сам не скажешь. Даже если убежишь. Даже если будешь молчать. Он поцеловал Диму в висок, медленно, горячо, задержавшись губами на несколько секунд. Потом выпрямился, взял его руку и крепко сжал в своей. — Спи. Я никуда не уйду. Я о тебе позабочусь. Дима не ответил. Только тяжело выдохнул и слегка сжал пальцы Славы в ответ, почти незаметно, но достаточно, чтобы Слава это почувствовал. Внутри у Димы всё смешалось: усталость, боль, злость… и это тёплое чувство, что теперь, пока Слава здесь, можно наконец хоть немного расслабиться. Он закрыл глаза и снова провалился в тяжёлый, беспокойный сон, а Слава так и сидел рядом, держа его руку и глядя на него с  нежностью. С любовью.  Дима открыл глаза уже в другой палате. Здесь всё было иначе. Просторная, светлая, с большим окном, мягким светом. Ни обшарпанных стен, ни скрипучих коек. Даже воздух казался чище. Слава стоял у окна спиной к нему и говорил по телефону, тихо, но жёстко, деловым тоном. Дима не разбирал слов, только низкий, уверенный голос. Он медленно выдохнул. Тело почти не болело, только лёгкая тяжесть и приятное онемение. Рядом тихо капала капельница, в вене на руке стояла игла. Дима осторожно повернул голову и просто смотрел на Славу. Тот сел на стул напротив кровати. Нога на ногу, локоть на подлокотник, палец задумчиво провёлся по нижней губе. Взгляд серьёзный, сосредоточенный, совсем не тот, к которому Дима привык. Настоящий деловой Слава. Холодный. Властный. Красивый, чёрт возьми. Дима смотрел на него и думал с лёгкой, почти удивлённой усмешкой: Такой серьёзный… весь из себя деловой. Как будто это не он, тогда на полу в прихожей рыдал, вцепившись в мои ноги. Слава заметил эту едва заметную усмешку. Повернул голову, посмотрел прямо на Диму и тоже тихо усмехнулся уголком губ. Кивнул ему — мол, вижу, проснулся, и уже мягче сказал в трубку: — Всё, я перезвоню позже. В палату вошла врач. Слава только сделал шаг к кровати, как она сразу заговорила: — Дима уже проснулся? Очень хорошо. Она подошла ближе, раскрывая папку, но Слава мгновенно оказался рядом. Руки в карманах брюк, галстук слегка ослаблен, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он встал между ней и кроватью, спокойный, но очень твёрдый. — Говорите со мной, — тихо, но властно сказал он. — Пусть Дима спокойно лежит и отдыхает. Не нужно его сейчас дёргать. Врач нервно кашлянула.  — Простите, но он мой пациент. Я должна разговаривать непосредственно с ним. Слава чуть приподнял бровь. — Я о нём позабочусь. Разговаривайте со мной. Что-то не так? Дима хотел вмешаться, приподнялся на локте, но Слава, не поворачиваясь, коротко махнул ему рукой: нет. Дима только тяжело выдохнул и откинулся обратно на подушку. Врач помялась, потом всё-таки спросила, глядя уже на Славу: — Простите, молодой человек, а кем вы ему приходитесь? Слава закатил глаза, громко выдохнул и ответил спокойно, почти буднично: — Я его парень. Я о нём позабочусь. Я за него отвечаю. Понятно?  Блять, Слава… какого чёрта ты такое говоришь врачу? — пронеслось у Димы в голове. Он застыл, глаза забегали по потолку, горло мгновенно пересохло. Он тяжело сглотнул. Врач на секунду растерялась, потом повернулась к Диме: — Это так? Дима стыдливо выдохнул, чувствуя, как горят щёки, и тихо, почти нехотя подтвердил: — Да. Врач посмотрела на Славу уже по-другому и кивнула. — Хорошо. Лечение будет долгим… И между ними завязался спокойный, деловой разговор. Врач подробно рассказывала про травмы, про режим, про то, что можно и нельзя. Слава слушал внимательно, иногда задавал вопросы, как именно ухаживать, какие движения опасны. Он даже спросил про еду, что лучше готовить, какие продукты помогут с костями и мышцами. Врач отвечала детально, почти уважительно. А Дима просто лежал и смотрел на него. Смотрел на Славу — как он дышит, говорит, как волнуется. Вглядывался в его глаза и не мог оторваться. Как же я люблю твои глаза… Я всё готов простить. Тепло медленно разливалось внутри, тихо, почти болезненно. Он закрыл глаза, слушая уверенный голос Славы, и впервые за последние сутки позволил себе полностью расслабиться. Слава был здесь. И пока он здесь, всё будет хорошо. Даже если Дима сам до сих пор не понимал, хорошо ли это на самом деле…