Там, где горят мосты и глаза

Вечером Дима вернулся с работы в подавленном настроении. Сегодня он поссорился с коллегой, молодым парнем, который слишком бурно отреагировал на его замечание. Дима просто указал, что плитку в ванной кладут неправильно, но в ответ получил вспышку злости и оскорбления. Они работали в одной бригаде на ремонте большой, дорогой квартиры, и напряжение вспыхнуло почти на пустом месте. Дима сдержался. Не ответил. Лишь махнул рукой и молча продолжил собираться. Через час он уже толкал ключ в замок квартиры. Дверь открылась тяжело, будто и она сегодня устала. Дима сразу ушёл в душ, смывая с себя усталость и раздражение. Потом переоделся в простую домашнюю одежду — ту, что надевают, когда больше никуда не нужно идти. Он приготовил ужин, поел, включил фильм. Позже позвонил матери. Так и прошёл этот вечер — тихо, без событий, на автомате. Часы перевалили за полночь, когда сигареты закончились, и Дима решил сходить на заправку, которая была в двух шагах от дома. Оделся просто: чёрные спортивки, старая футболка, кроссовки. Перед уходом мельком глянул в зеркало, провёл ладонью по волосам, они уже отросли, растрёпанные, но ладно, пока терпимо. Облизнул губы, подумал про худи, но не взял. На улице сразу закурил последнюю, что завалялась в кармане. На заправке он сразу зашёл в магазин, взял блок сигарет и безалкогольное пиво. Пока расплачивался, рядом резко затормозила дорогая машина. Дима не обратил внимания. Расплатился, вышел и, отойдя чуть в сторону, встал почти у стены магазина, набирая смс маме. В машине тихо играла музыка, слышался нежный женский смех. Дима не смотрел, мало ли кто ночью решил потусить. Он цокнул языком, пальцы не слушались, в одной руке сигареты, в другой банка. Смс не писалась. В итоге банка выскользнула, громко ударилась о бордюр. Дима психанул: — Да блять! — вырвалось громко. Он быстро сунул телефон в карман, поднял банку, протёр её краем футболки и открыл. Пиво сразу полезло пеной через край. Он громко выругался ещё раз. Поднёс банку к губам и вдруг почувствовал взгляд. Тяжёлый. Прямо на себе. Дима повернул голову и замер с банкой почти у рта. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Мир встал. Это был Слава. Он стоял у своей новой машины, в идеально сидящем костюме, подсвеченный холодным светом заправки. Рядом, в салоне, виднелась женщина. Слава смотрел на него так, будто увидел привидение. Глаза огромные, растерянные, больные. Дима? Это правда он? — пронеслось в голове у Славы, и внутри всё оборвалось.  Дима сглотнул. Медленно опустил банку. Между ними было всего несколько метров, но казалось — пропасть. Они просто смотрели друг на друга. Время остановилось. По спине Димы пробежал холодный пот, а через секунду обжигающий жар. Это был Слава. Живой. Здесь. Смотрит прямо на него. Слава нахмурился. Его взгляд медленно прошёлся по Диме, с ног до головы. Как будто пытался понять, что перед ним реальность. Дима не мог сглотнуть. Ком в горле встал намертво. В груди началась паника, тихая, но уже опасная. Руки слегка задрожали. В голове билось только одно: Это Слава. Он сильнее сжал банку в кулаке, пиво выплеснулось на пальцы. Мысль ударила резко и трезво: Надо уходить. Сейчас. Но ноги не двигались. Слава смотрел на него несколько долгих, тяжёлых секунд, будто не верил своим глазам. Губы шевельнулись, и он выдохнул, почти неслышно: — Дима? Имя прозвучало как выстрел. Дима пошатнулся назад, словно его ударили в грудь. Банка пива всё ещё была зажата в руке, и холодное пиво текло по пальцам. Нет. Не говори со мной. Пожалуйста. — больно ударило в голове, и горло сжалось так, что воздух стал горьким. Слава стоял неподвижно. Только ветер слегка трепал его светлые волосы.  А я тебя искал… тогда. Женщина в машине что-то спросила, тихий смех оборвался, когда она заметила, как напрягся Слава. Но он её не слышал. Дима чувствовал, как внутри всё рвётся. Сердце колотилось тяжело, болезненно, будто хотело вырваться наружу. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать. Он хотел сказать что-то — хоть слово, хоть мат, хоть «прости», но язык будто прирос к нёбу. Слава сделал полшага вперёд и остановился. Его взгляд — растерянный, злой, тоскующий. В этих глазах было столько всего, что Диме стало физически плохо. Почему именно сейчас… я увидел тебя…  Тишина между ними была невыносимой. Громче любого крика. Слава открыл рот, но ничего не сказал. Просто смотрел. Долго. Так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую новую морщинку на лице Димы.  Ты такой же… почти ничего не поменялось, только волосы. Отросли? А потом его взгляд упал на банку в руке Димы, на дешёвое безалкогольное пиво, на потрёпанный вид — и в глазах промелькнуло что-то острое, почти жалость. Дима не выдержал. Отвернулся первым, резко, будто его обожгло. Сжал челюсти так, что заныли зубы. Не смотри на меня так. Не надо. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Ноги были ватными. Слава не двинулся с места. Только тихо, почти беззвучно выдохнул его имя ещё раз: — Дима… Это прозвучало как просьба. Как упрёк. Как мольба. Дима не обернулся. Просто пошёл прочь, тяжело ступая по асфальту, чувствуя, как взгляд Славы жжёт ему спину. Каждый шаг отдавался болью в груди. Не оборачивайся. Но он всё равно обернулся. Слава всё ещё стоял на том же месте и смотрел ему вслед. Сердце Димы сжималось так сильно, что каждый удар отдавался болью под рёбрами.  Блять… не смотри на меня так. Пожалуйста. Слава. Славе стало плохо. Он сделал едва заметное движение вперёд, но тут же замер, словно невидимая рука схватила его за горло. Дыхание стало неровным, рваным. Он сжал челюсть так сильно, что мышцы на скулах проступили резко, пытаясь удержать себя в руках, но тело выдавало всё — внутри него всё рвалось, трещало по швам. Тихая, почти невидимая истерика. Глаза покраснели, но слёзы он не пускал. Только смотрел. Прямо. Глубоко. Так, будто хотел ударить, обнять и умереть одновременно. В груди жгло. В голове шумело. А перед глазами — только Дима. Дима не выдержал. Он уже открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент Слава отвёл взгляд. И всё внутри Димы сжалось. Он стоял и молча ругал себя, каждым нервом, каждой клеткой: Блять… и что я сейчас вообще хочу? Он зло провёл ладонью по лицу. Что я собирался ему сказать? Привет? Как дела? Нашёл кого-нибудь? Счастлив?  Дима стиснул зубы. Какую же хуйню я несу, даже у себя в голове… Боль была невыносимой. Она разливалась по груди, по горлу, по глазам. Хотелось подойти. Хотелось сказать хоть что-то уже. Хотелось обнять его так сильно, чтобы кости хрустнули. Но Дима не двигался. Только сильнее сжимал банку в руке, пока металл не начал деформироваться. Слава всё ещё не смотрел на него. Стоял отвернувшись, и тяжело дышал, рвано, глубоко, будто только что пробежал несколько километров без остановки. Потом медленно нагнулся, опираясь ладонью о холодный металл машины. Пальцы слегка скользнули, оставляя влажный след на капоте. Он замер в этой позе, словно пытался удержаться на ногах, не дать коленям подогнуться. Дима наконец смог выдавить из себя хриплый, почти беззвучный шёпот: — Слава… И вдруг из машины мягко вышла девушка. Высокая, статная брюнетка с тёмно-каштановыми волосами, уложенными в мягкие дорогие волны. Кристина. Даже в холодном свете заправки было видно, насколько она красива — необычной, дорогой красотой. Чёрное облегающее платье миди сидело на ней безупречно, подчёркивая фигуру, но при этом оставаясь элегантным. Лёгкий макияж и ярко-красная помада на губах. Она подошла к Славе и обняла его за талию нежным, но уверенным жестом. Тихим, бархатным, низким голосом, от которого по коже невольно шли мурашки, спросила: — Слава, тебе опять плохо?  Слава окончательно отвёл взгляд от Димы. Как будто того больше не существовало. Дима стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось тяжело, болезненно, каждый удар отдавался в рёбрах, как тупой удар.  Ему плохо… Он смотрел, как девушка прижимается к Славе, как гладит его по спине, как говорит с ним так спокойно и ласково, будто он единственный человек на всей земле. — Что ты там увидел? Или кого? — продолжала она всё тем же тихим, глубоким голосом. — Садись обратно в машину, пока ещё на ногах стоишь. Она говорила так, будто они были совершенно одни. Будто Димы здесь не было вовсе. Дима тяжело дышал, грудь сдавило железным обручем. Внутри всё выворачивало. Каждый её жест, каждое прикосновение к Славе било его наотмашь. Банка выскользнула из ослабевших пальцев и с громким звоном упала на асфальт. Пиво с шипением разлилось по бетону у его ног. Кристина резко обернулась на звук. Её карие глаза скользнули по Диме — холодно, оценивающе, с лёгкой брезгливостью. Она слегка нахмурилась, несколько секунд рассматривала его потрёпанный вид, а потом демонстративно отвернулась, снова прижимаясь к Славе. Слава так и не посмотрел в сторону Димы больше. Просто стоял, опустив голову, и позволял ей себя обнимать. Дима стоял в луже дешёвого пива и чувствовал, как внутри него что-то тихо ломается. Кристина обняла Славу чуть крепче, поддерживая его. Её движения были спокойными, уверенными, почти материнскими, хотя в них сквозила и женская собственническая власть. — Пойдём, — тихо сказала она. Слава не сопротивлялся. Он выглядел опустошённым. Позволил ей провести себя к машине. Кристина открыла пассажирскую дверь и аккуратно усадила его внутрь, как будто он был хрупкой вещью. Закрыла дверь мягко, но плотно. Потом обошла машину и села за руль. Дима стоял в стороне и смотрел на всё это, не в силах отвести взгляд. Каждое её движение, каждый жест, с которым она касалась Славы, вонзался в него как тупой нож. Он видел, как она наклонилась к нему, что-то тихо сказала, как поправила ему воротник рубашки. Видел, как Слава устало откинулся на сиденье и закрыл глаза. Кристина завела мотор. Дорогая машина тихо заурчала. Перед тем, как тронуться, она на секунду подняла взгляд и снова посмотрела на Диму — уже без всякого интереса.  Просто как на случайного прохожего, который оказался не в то время не в том месте. Холодно. Равнодушно. Машина плавно выехала со стоянки заправки. Дима остался стоять один в луже разлитого пива. Свет фар на секунду скользнул по его лицу, ослепив, а потом машина уехала, забрав с собой Славу. Тишина стала оглушительной. В груди было так пусто и так невыносимо больно, будто кто-то вырвал оттуда всё живое. Конечно же у него кто-то есть… три года прошло…  Дима медленно опустил голову и закрыл глаза. Надо было уйти. Сразу.  Кристина мягко и уверенно вела руль.  Дорога едва слышно шелестела под колёсами. Некоторое время она молчала, давая Славе прийти в себя, а потом тихо спросила своим низким, бархатным голосом: — Кого ты там увидел, мм? Слава устало выдохнул, откинувшись на сиденье. Он смотрел в боковое окно, хотя за ним почти ничего не было видно. — Да так… знакомого, — глухо ответил он. Кристина тихо, почти нежно выдохнула сквозь слегка приоткрытые губы. Она не стала давить. Просто вела машину, прямая, собранная, излучающая ту самую спокойную, почти пугающую силу.  Дочь влиятельного человека, давно знакомая с семьёй Славы. Отец Славы дружил с её отцом уже много лет. Её все знали. И все понимали — с Кристиной лучше не играть. Она помолчала ещё несколько секунд, а потом спокойно, но твёрдо произнесла: — Хорошо. Её пальцы слегка сжали руль. — Сегодня я останусь с тобой. Слава не ответил. Только устало прикрыл глаза и кивнул, почти незаметно. Кристина повернула голову и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было жалости — только уверенность и тихая, собственническая нежность. Она всегда знала, чего хочет. И почти всегда это получала. Дима не помнил, как дошёл домой с заправки. Ноги сами вели его вперёд, а в голове стояла тихая, глухая истерика. Мысли о Славе не отпускали ни на секунду, будто грызли изнутри. Он вошёл в квартиру и сразу открыл окно, впустил холодный воздух, как будто тот мог хоть немного выровнять дыхание. Потом сел на диван, откинулся назад и тяжело выдохнул. Минуту он просто сидел так, неподвижно. Мысли шли одна за другой, хаотично, но он даже не пытался в них вникать — слишком больно, слишком устало. Эта боль будто уже выела его до конца. Он смотрел в потолок. И снова — ком в горле. Тяжесть в груди. Ощущение, будто дышать становится всё труднее, а тело само реагирует на то, что произошло. Дима сглотнул с усилием, медленно поднял взгляд и уставился перед собой. Слёзы начали тихо стекать по щекам. Он не вытирал их. Просто сидел, дышал тяжело и снова и снова возвращался мыслями к Славе. Он просидел так ещё несколько минут. Слёзы давно высохли на щеках, но легче не стало, в груди ныло. Он тяжело выдохнул и горько усмехнулся, почти беззвучно. — Боже… какое же я ничтожество, — вырвалось хрипло, и голос надломился. Дима поднялся с дивана, ноги были ватными. Подошёл к окну, достал сигарету дрожащими пальцами. Щёлкнула зажигалка, огонёк на секунду выхватил из темноты его осунувшееся лицо. Он упёрся бедром в подоконник, будто боялся, что ноги не удержат, и медленно, глубоко затянулся. Дым обжёг лёгкие, но даже это не отвлекло. Город за стеклом жил своей жизнью, проезжали машины, светились чужие окна, где-то смеялись люди. Нормальные люди живут по-другому… Он выпустил дым сквозь зубы и прикрыл глаза, чувствуя, как горло снова сжимается. Жена. Дети. Семья. Дом. Тёплый ужин по вечерам. Смех за столом. Так ведь должно быть. Так правильно. Дима тяжело сглотнул, кадык дёрнулся. А мы что? В груди снова кольнуло — остро, зло, до тошноты. Разве это вообще может быть семьёй? Двое мужиков… Он провёл ладонью по лицу, грубо растирая уставшие, красные глаза, словно хотел стереть эти мысли вместе с усталостью. А дети? Мысль ударила неожиданно, как под дых. Дима замер с сигаретой в руке. Я ведь хочу ребёнка… Не сейчас. Когда-нибудь потом. Когда жизнь перестанет быть сплошным куском дерьма. Когда он сам разберётся, кто он такой на самом деле. Он снова затянулся, дым заполнил рот горечью. Перед глазами вдруг всплыл образ — маленькая девочка со светлыми хвостиками, в розовом платье, с огромной куклой под мышкой. Её смех, тонкие ручки, тянущиеся к нему. Он бы покупал ей игрушки. Учился бы неловко заплетать косички. Водил бы за руку через дорогу. Слушал бы перед сном её бесконечные детские истории, прижимая к себе тёплое, живое тельце. От этой картины внутри всё разорвалось. Боль стала такой густой, что перехватило дыхание. Дима резко отвёл взгляд от окна, глаза защипало предательски. Горло сжалось. Слёзы снова подступили — горячие, злые. Хватит. На сегодня хватит. Он стиснул зубы так, что заныли скулы, и заставил себя проглотить всё это.