Всепоглощающая ненависть

– Сосновка? – Леша с удивлением оглядел знакомый парк, озарённый мягким вечерним светом. – Кирилл, ты умеешь удивлять. Никогда бы не подумал, что такое место может понравиться такому, как ты. Я думал, богачи отдыхают в специально выращенных для них садах, под охраной и высокими заборами. – Я ходил сюда с мамой в детстве, – тихо сказал Кирилл, и в его голосе появились несвойственные ему мягкие нотки. – И продолжаю приходить до сих пор. Это место хранит для меня многое. И я хотел им поделиться… с тобой. Кушать хочешь? Тут недалеко есть одна забегаловка – говорят, там невероятно вкусно. Пойдём? – Если ты так хочешь… то да, – согласился Леша, чувствуя, как настороженность понемногу уступает место искреннему любопытству. – Покажи свою Сосновку.

***

Они шли по узкой тропинке, утопая в осыпающейся хвое. Тишина парка была не абсолютной — её нарушали далёкие звуки города, редкий смех проходящих мимо людей, шелест шин на параллельной аллее. Но после шума улицы и пристальных взглядов на работе эта полу-тишина казалась Леше спасительной. «Забегаловка» оказалась уютной столовой в советском стиле, затерявшейся на окраине парка, ближе к его концу. Пахло гречкой, тушёной капустой и чем-то домашним, сдобным. Кирилл, к удивлению Леши, знал здесь не только цены, но и повариху по имени. — Марьяна, два борща. И ватрушки потом, — сказал он просто, и женщина за стойкой кивнула, тепло улыбнувшись. Они сели у окна, за которым уже сгущались сумерки. Леша молча наблюдал, как Кирилл, обычно такой закрытый и резкий, аккуратно расставляет на пластиковом столе бумажные салфетки, поправляет вилки. В его движениях была какая-то непривычная сосредоточенность. — Ты часто здесь? — не выдержал Леша. — Когда становится невыносимо, — отозвался Кирилл, не поднимая глаз. — Здесь меня не воспринимают как Гречкина. Здесь я просто посетитель, который любит тишину. Он замолчал, будто поймав себя на излишней откровенности. Потом резко поднял взгляд: — А ты? Почему «Старбакс»? Не самое душевное место. Леша пожал плечами. — Платят регулярно. График удобный. А душа… Её и в других местах не особо жалуют. Борщ оказался на удивление вкусным — густым, наваристым, с толстым ломтем чёрного хлеба. Они ели почти молча, и это молчание было удивительно не тягостным. Оно напоминало Леше редкие минуты покоя в детдоме, когда не нужно было изображать что-либо — ни благодарность, ни оптимизм, ни безразличие. Когда принесли ватрушки, Кирилл вдруг спросил: — Ты никогда не думал оттуда уйти? Из детдома. Тебе же уже… сколько? — Восемнадцать будет в июне, — Леша отломил кусок сладкого теста. — Пока планов на жизнь дальнейшую не строю, вдруг все перевернется с ног на голову. Может от государства что перепадет, тогда уж можно будет думать. А если нет, то придется найти еще какую-нибудь подработку, чтобы хоть как-то выжить. Надеюсь разрешат временно с сестрой пожить, не знаю. Кирилл внимательно смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — не жалость, а скорее понимание, граничащее с признанием. — Я мог бы… — начал он, но Леша резко перебил: — Не надо. Ни квартир, ни денег. Я уже слышал такие предложения. От других спонсоров. — Я не это хотел предложить, — Кирилл покачал головой, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Я хотел сказать, что мог бы понять. Меня тоже… размещали по разным местам. Когда мама болела, а отцу было не до меня. Пансионаты, частные школы-интернаты. Бессрочные причалы так сказать. Это признание повисло в воздухе, неожиданное и обезоруживающее. Леша увидел перед собой не сына прокурора, а парня, который тоже был одинок. А может быть даже по сей день таким является. Они вышли из столовой, когда стало уже совсем темно. Фонари в этой части парка не горели, и дорогу освещал только свет фар редких машин. — Спасибо, — тихо сказал Леша, когда они подошли к остановке. — За борщ. И за… место. — Не за что, — так же тихо ответил Кирилл. Он стоял, засунув руки в карманы кожанки, и смотрел не на Лешу, а куда-то в тёмную чащу парка. — Можно я… ещё напишу? Леша почувствовал, как в груди что-то сжимается — старый, знакомый страх доверять, подпускать близко. Но был ещё и борщ, и тишина, и это странное признание про пансионаты. — Можно, — наконец выдохнул он. — Только без «Лёшеньки». Договорились? Кирилл обернулся к нему, и в слабом свете проезжающей машины Леша увидел его настоящую, неотрепетированную улыбку — небрежную, немного кривую, но искреннюю. — Договорились, Лёша. До связи. И когда автобус увёз Лешу в сторону ночного города, Кирилл ещё долго стоял на пустынной остановке, слушая, как шелестит под ветром его Сосновка. Внутри него, в той самой пустоте, которую раньше заглушали только музыка и грохот машин, появился новый звук — тихий, неуверенный, но живой. Звук надежды на лучшее.