Всепоглощающая ненависть

В начале нового семестра, уже третьего для Леши, их мир, хрупкий и выстраданный, взорвался изнутри. В сеть утекла не просто «информация о романе». Кто-то выложил всё: кадры с камер наблюдения у их дома (как Кирилл целует его в шею на пороге), расшифровки их старых сообщений, вырванные из контекста, фото со скрытой камеры из той самой котельной, где они были вместе. Это был не слив. Это была казнь. В университете Леша стал чужим. Шёпот за спиной резал острее крика: — Ну ясно, почему его на все конференции таскали. Не талант, а талантливый жополиз. Гречкину приглянулся. — Слышал, их фирма — это просто ширма. Кирилл отстегивает ему за услуги. Красиво, да? Сиротку пристроил. — Да он просто проститутка дорогая. С веснушками. Он пытался держаться, сжав зубы, глядя в конспект, но слова добирались до самого нутра, разъедая всё, что он о себе думал. Журналисты стали частью пейзажа. Они ждали его у университета, врывались в аудитории с камерами, один особенно наглый даже попытался сунуть диктофон ему в лицо в мужском туалете со словами: «Правда, что Гречкин платит за вашу учёбу в обмен на интим?». Леша молча оттолкнул его, руки тряслись. Он написал Кириллу, сидя в укромном уголке библиотеки, пригнувшись, будто враг мог быть везде: «Не приезжай. Не сегодня. Не знаю, когда вообще. Мне нельзя тебя видеть. Работать буду из дома. Люблю.» Он выскользнул через чёрный ход, натянув капюшон, будто преступник. У подъезда его дома уже ждала кучка людей с телефонами. «Леша! Правда, вы встречаетесь? Он вас содержал с самого начала? Вы продались?» — неслось ему вслед. Он вбежал в подъезд, прислонился к лифту и, закрыв глаза, попытался отдышаться. Всё, что они строили, теперь пахло грязью. Их доверие, их тихие вечера, их общий стартап — всё это в глазах других превратилось в циничную сделку. Телефон вибрировал. Кирилл. Голос его был сломанным, хриплым от бессонных ночей и ярости, которую он не мог выпустить. —Леш… Это я облажался. Я тебя подставил. Я уничтожил всё, к чему ты шёл сам. —Кирь, это не твоя вина, — Леша говорил монотонно, глядя в потолок. Ему хотелось плакать, но слёз не было. Была только усталость. — Но сейчас… сейчас нам нельзя показываться рядом. Пока все не уляжется. —Улетай куда-нибудь. На Мальдивы. В Италию. Я всё организую, ты просто пересидишь… —Нет, — голос Леши стал твёрже. — Бегство — это признание. И это будет выглядеть, как будто ты спрятал свою… дорогую игрушку. Я не игрушка. Я не выйду. Я не напишу. Мне нужно… просто исчезнуть. Ненадолго. Люблю. Он повесил трубку и выключил телефон. На три дня он превратился в тень: лежал на кровати, смотрел в одну точку, изредка заходя в соцсети, чтобы увидеть новую порцию грязи. И там, посреди потока ненависти, он увидел пост Кирилла. Никаких оправданий, никаких разборов. Просто чёрный фон и белыми буквами: «А ВАС ЕБЁТ?». Леша слабо улыбнулся, почувствовав прилив гордости и дикой, безнадёжной тоски. Его Кирилл. Наглый, резкий, бросающий вызов миру. Но написать он так и не смог. Слова умерли где-то внутри. Тем временем в особняке Кирилл проигрывал свою войну. Он не спал. Расследование, которое он заказал, упёрлось в стену — слив сделали через несколько анонимных прокси, явно профессионалы. Его адвокаты разводили руками: по закону о клевете можно было завести дело, но это растянется на месяцы, вытащив на свет ещё больше подробностей. Он чувствовал себя в ловушке. Каждый удар по Леше был ударом по нему, но он ничего не мог сделать. Бессилие жгло изнутри. Он нашёл на антресолях старый ящик с алкоголем — наследие его бурной юности. Первая стопка водки обожгла горло, вторая притупила остроту боли, третья разлилась по телу тягучим, ложным теплом. «Леша бы не одобрил», — промелькнула мысль, яркая и чистая. Но тут же её затопила волна чёрного отчаяния. А что, если Леша его уже не любит? Что, если он смотрит на все эти фото и чувствует только отвращение? Что, если он никогда не простит этого публичного унижения? Он пил не для храбрости. Он пил, чтобы перестать чувствовать. Чтобы заглушить голос, который шептал: «Ты всё разрушил».