Всепоглощающая ненависть

Седьмой день. Леша вел счет, сам не понимая, зачем. Может, чтобы не сойти с ума от этой новой, незнакомой пустоты. Жизнь без Кирилла оказалась не возвращением к старой, детдомовской тишине, а падением в глубокий колодец, где эхом отдавались только голоса из соцсетей и собственное учащенное сердцебиение. Он пытался вернуться в привычный ритм. Сил не было. Поход за хлебом превращался в спецоперацию: натянутая на глаза шапка, быстрая походка, взгляд в землю. Однажды у магазина его все же окликнул одногруппник, Семен, с которым они раньше иногда обсуждали лабораторные. — Леш, привет. Как ты? — в его голосе не было злорадства, только неловкость. — Нормально, — буркнул Леша, уже поворачиваясь к уходить. — Слушай… — Семен понизил голос. — Все это… полная хуйня. Многие так думают. Держись. Леша лишь кивнул и ушел, но эти слова, крошечный лучик поддержки в кромешной тьме, застряли в сознании. Может, не все? Но даже эта мысль не могла растопить лед в груди. Потому что главный человек, чье мнение для него имело вес, сейчас был по ту сторону баррикады молчания. И эта баррикада росла с каждым днем. Тем временем Кирилл вел свою войну. Он больше не пил дома. Он пил в клубах. Громкая музыка заглушала внутренний голос, толчея незнакомых тел создавала иллюзию, что он не одинок. Он снова стал тем «Гречкиным с лучшими тусовками» — циничным, острым на язык, щедрым на шампанское для всех вокруг. Он смеялся громче всех, шутил грубее всех. И только его ближайший приятель, Марк, видел, как этот смех не доходит до глаз, в которых бушевала настоящая, неконтролируемая буря. Однажды ночью, уже на рассвете, Кирилл снова сел за руль. Его сознание было мутным, но руки помнили дорогу. Они привели его не домой. Они привели его к дому Леши. Он заглушил двигатель и сидел, уставившись на темное окно на третьем этаже. «Леша бы не одобрил», — прожгло мозг, но на этот раз мысль не ушла. Она развернулась и ударила с новой силой: А что, если он выглянет? Увидит тебя вот таким? Пьяным, жалким, сидящим у его дома как сторожевой пёс, которого не пускают внутрь? Это был новый виток стыда, настолько острый, что Кирилл резко завел машину и уехал, давя на газ, будто пытаясь убежать от самого себя. На восьмой день Леша получил сообщение. Не от Кирилла. Неизвестный номер: «Ты еще не понял, что ты для него обуза? Просто дорогая игрушка, которую выбросят, как надоест. Уйди по-хорошему, пока не стало позже. Для твоего же блага.» Рука задрожала. Это была не журналистская наглость. Это была холодная, расчетливая угроза. И она била точно в цель — в его самые глубокие, до сих пор не зажившие страхи. Он был «сироткой». Он всегда будет «сироткой», который «пристроился». Даже для Кирилла? Он почти набрал его номер. Почти. Но остановился. Что он скажет? «Мне угрожают, спаси меня»? Это сделало бы его еще слабее в его же собственных глазах. И подтвердило бы всем, что он действительно «обуза». Вместо этого он сделал то, что считал нужным. Он позвонил Лизе. Просто чтобы услышать её голос. Она болтала о школе, о новой подружке, о том, как хочет научиться играть на гитаре, «как Кирилл». Имя прозвучало естественно, без тени осуждения. Леша слушал, и какая-то часть льда внутри начала таять, оставляя после себя лишь тихую, бесконечную грусть. — Леш, а ты когда ко мне приедешь? Мне тут одна книжка попалась про космос, я ничего не поняла, — сказала она в конце. — Скоро, — пообещал он. И понял, что это единственное светлое пятно в его жизни сейчас. Не их с Кириллом стартап, не университет, а эта девочка, которая верила в него просто потому, что он её брат. Вечером он снова зашел в соцсети. Кирилл выложил новое фото. Не с тусовки. Оно было сделано, судя по всему, из окна машины где-то за городом. Только дорога, уходящая в туман, и небо в предрассветных тонах. Подпись: «7:13 утра. Куда?» Леша долго смотрел на это фото. Он узнал место. Это была дорога к той самой лесной избушке под Приозерском, которую Кирилл купил для них. Место, где они должны были проводить выходные, где Кирилл хотел поставить ему на день рождения баню. «Куда?» — вопрос, обращенный в пустоту. Или к нему? Силы написать по-прежнему не было. Всё, что он смог, — это сохранить фотографию. Как улику. Как доказательство того, что по ту сторону баррикады не просто «Гречкин с тусовками». Там кто-то потерянный, кто едет на рассвете в их общее, но теперь пустое убежище. И в этой мысли не было утешения. Была только новая, изматывающая боль. Потому что они оба были в ловушке. Кирилл — в ловушке своего имени, вины и отчаяния. Леша — в ловушке общественного мнения, собственной гордости и страха снова стать обузой. И тишина между ними была не спасением, а медленным удушьем. Они не перестали общаться. Они просто перестали дышать, боясь, что каждый вздох причинит боль другому.