Всепоглощающая ненависть

Зима в тот год была ранней и снежной. Город утонул в белом, приглушающем все звуки одеяле. Для Леши и Кирилла эта тишина стала новой стадией. Они перестали бояться пауз. Молчание между их репликами теперь было не гнетущим, а обжитым — как тихий вечер в одной комнате, где каждый занят своим делом. Они начали смотреть один и тот же сериал. Не сговариваясь. Просто Кирилл как-то вскользь упомянул: «Начал смотреть «Бумажный дом». Затягивает». Леша, который уже досматривал второй сезон, ответил: «Подожди до третьего. Там всё летит в тартарары». Так появилась их игра: обмениваться без спойлеров, но ёмкими комментариями после каждой серии. «Протагонист сегодня принял идиотское решение, — писал Кирилл. — Нашёл родственную душу». «Зато антагонист проявил неожиданную глубину, — парировал Леша. — Прямо как наш старый партнёр». Бизнес шёл в гору. С немецким партнёром удалось заключить выгодный контракт, во многом благодаря проработанной Кириллом стратегии. Леша, получая подписанные документы, впервые за долгое время почувствовал не просто облегчение, а гордость. Он отправил Кириллу скан с короткой подписью: «Дело сделано. Есть твоя заслуга». Ответ пришёл не сразу. А когда пришёл, то был не о деле. «Сегодня видел в парке девочку. В синей шапке с помпоном. Как у Лизы. Она кормила уток. Я сел на другую скамейку и смотрел, пока они не улетели». Леша прочитал и закрыл глаза. Раньше такая подробность разорвала бы ему душу в клочья. Сейчас он просто представил картину: унылый зимний парк, одинокий мужчина на скамейке, девочка, утки. И почувствовал не ревность к чужому нормальному моменту, а… солидарность. Они оба были теперь такими — наблюдателями чужой, невозможной для них жизни. Он ответил: «Утки зимой злые. Хлеб не едят, только требуют семечек. Лиза с ними спорила, доказывала, что хлеб вкуснее». «Проигрывала, наверное,» — предположил Кирилл. «Безоговорочно. Но не сдавалась». «Наша девочка,» — написал Кирилл. И тут же, будто спохватившись, добавил: «Прости. Не имел права так сказать». Леша смотрел на слово «наша». Оно обжигало. Но обжигало правдой. Да, она была их. Их общей радостью и их общей бедой. Отрицать это — значило обесценивать и ту радость тоже. «Имел, — набрал он. — Она была нашей. И остаётся. Всё остальное не отменяет этого». После этого обмена их звонки стали длиннее. Они могли говорить о Лизе без надрыва, просто вспоминая смешные случаи, её детские афоризмы. Иногда смеялись. Тихим, усталым смехом, от которого в горле потом стоял ком, но который был нужен как глоток воздуха. Наступили праздники. Новый год. Для Леши это всегда была самая трудная пора. В этом году Антон и другие сотрудники настойчиво звали его к себе, но он отказался. Сидел один в офисе, доделывая отчёт, и смотрел, как за окном зажигаются гирлянды. В 23:55 пришло сообщение от Кирилла. Не текст. Аудиофайл. Леша нажал. Тишина. Потой — тихий, чистый звук гитары. Одна струна, простой, грустный, но удивительно тёплый мотив. Никакой песни. Просто музыка. Она длилась минуту и оборвалась так же тихо, как началась. В 00:01 Леша написал: «Спасибо. И тебя… с наступившим». «С наступившим, — ответил Кирилл. — Не пей один.» «Не буду. У меня тут… сок. Ты?» «Чай с имбирём.» «Хороший выбор». Они просидели так до часу ночи, обмениваясь редкими фразами, слушая, как где-то вдалеке взрываются салюты. Впервые за три года Леша не чувствовал себя абсолютно раздавленным в этот день. Было просто очень одиноко. Но он знал, что где-то там, в другой квартире, сидит такой же одинокий человек. И эта мысль не радовала, но и не убивала. Она просто была. Факт.

***

В январе случилось непредвиденное. Леша сильно простудился. Температура, кашель, полная разбитость. Он отправил Кириллу короткое: «Выбываю из строя на пару дней. Всё под контролем, не волнуйся». Но волнение сквозило между строк. И Кирилл, нарушив все негласные границы, действовал. Леша, в бреду и жару, смутно помнил звонок в дверь. Какой-то курьер принёс огромную сумку. В ней были лекарства (правильные, не просто аспирин), несколько банок домашнего куриного бульона в вакуумной упаковке от какого-то фермерского сервиса доставки, пачка хорошего чая, лимоны и даже грелка в виде плюшевого тюленя. И записка, написанная от руки неровным почерком: «Бульон греть 5 мин. Таблетки по схеме на листочке. Тюлень — на случай озноба. Выздоравливай. К.» Леша, с температурой под сорок, прижал к лицу глупого тюленя и разревелся как ребенок. Не от слабости. От этой нелепой, неуклюжей, но такой настоящей заботы. Он написал спасибо, когда стало чуть легче. Кирилл ответил: «Не благодари. Это тоже часть алгоритма. Больной сооснователь = риски для проекта. Забота об активе». Леша знал, что это ложь. Это была забота. Точка. После его выздоровления что-то сдвинулось. Они стали чаще созваниваться по вечерам, просто чтобы услышать друг друга. Иногда говорили о будущем компании — не о завтрашнем дне, а о планах на год, два. И в этих планах неявно, но всегда присутствовала роль Кирилла. Не как человека на условном сроке, а как стратега, мозгового центра. Леша начал понемногу выводить его из тени, доверяя всё более сложные аналитические задачи, которые тот выполнял с блеском. Однажды, обсуждая возможность выхода на рынок Азии, Кирилл сказал:  —Для этого нужен будет человек. Язык, менталитет… —Я знаю, — перебил его Леша. — Идеального кандидата нет. В трубке повисло молчание.  Потом Кирилл тихо сказал:  —Когда-нибудь… мой срок закончится. Формально. И если… если ты ещё не передумаешь к тому времени… —Я не передумаю, — чётко сказал Леша. — Но это не значит, что всё будет просто. —Я ничего простого уже не жду, — ответил Кирилл. — Я просто… хотел обозначить горизонт. Чтобы было к чему двигаться. Кроме как просто выживать. —Хорошо, — сказал Леша. — Двигаемся. Это была их первая, осторожная договорённость о будущем. Не о личном. О деле. Но дело это было настолько пропитано их общей кровью, болью и теперь уже — медленно возвращающимся доверием, что отделить одно от другого было невозможно.

***

К концу зимы они снова встретились. На этот раз не на кладбище. В нейтральном месте — в зале современного искусства, на выставке абстрактной фотографии. Выбрали её, потому что там было мало людей и не требовалось говорить. Они просто ходили по залу, изредка перебрасываясь короткими репликами о том или ином кадре. Стоя у снимка размытого в движении света, Кирилл сказал: —Похоже на то, что видишь, когда едешь ночью по городу. Когда всё сливается в полосы. —Да, — согласился Леша. — Только здесь нет ощущения скорости. Есть… застывшее движение. —Как наша жизнь, — негромко добавил Кирилл. — Всё позади — одно размытое пятно. А впереди… пока ещё не сфокусировалось. Леша ничего не ответил. Они дошли до конца зала и вышли на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. —Выпьем кофе? — неожиданно для себя предложил Леша. — Там, через дорогу. Кирилл посмотрел на него, потом кивнул.  —Да. Давай. Они просидели в почти пустой кофейне час. Говорили мало. В основном смотрели в окно. Но когда Леша встал, чтобы уходить, Кирилл сказал, не глядя на него: —Спасибо. За сегодня. —Не за что, — ответил Леша. Потом добавил: — Было… нормально. —Да, — Кирилл поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку. — Нормально. Они разошлись в разные стороны. Леша шёл по морозному тротуару и думал, что «нормально» — это, наверное, самое лучшее, чего они могли сейчас достичь. Не счастье. Не забвение. Не прощение. Просто способ существовать рядом, не причиняя друг другу новой боли. И, возможно, потихоньку залечивая старые раны. Не чтобы они исчезли. Чтобы просто перестали кровоточить при каждом неосторожном движении. А дальше… дальше видно будет. У них теперь есть это «дальше». И это было больше, чем они могли себе позволить.