Всепоглощающая ненависть

Весна после того Нового года выдалась ранней. Снег сошёл уже в марте, обнажив прошлогоднюю листву и ту самую петербургскую грязь, которую невозможно отмыть до конца. Но в воздухе уже чувствовалось что-то живое, настойчивое — время перемен. Тимофей освоился. Из испуганного, молчаливого зверька он превратился в обычного четырёхлетнего мальчишку — с требованиями, капризами, бесконечными вопросами и внезапной, сокрушительной нежностью, которой он одаривал удивлённых родителей. Антон расцветал на глазах, Катя светилась, а София, его старшая дочь, с важным видом учила брата читать по слогам. Леша наблюдал за этой семейной идиллией со сложным чувством. Не зависть — он давно перестал завидовать чужому счастью. Скорее, тихое, щемящее любопытство: а могло бы у нас? Он не говорил об этом с Кириллом. Тот разговор в машине, оброненное «когда-нибудь» — всё это казалось таким далёким, почти нереальным. У них была компания, были ночи, когда Лешина квартира становилась их общим убежищем, были редкие, но уже почти привычные поцелуи в темноте. Этого было достаточно. Или нет?

***

Перелом случился в конце апреля. Они приехали к Антону на шашлыки — первые в этом году. Тимофей носился по участку, пытаясь поймать упитанного кота, София помогала матери накрывать на стол, Антон колдовал у мангала. Леша сидел в плетёном кресле, грея руки о кружку с чаем, и чувствовал, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Кирилл разговаривал с Тимофеем — они сидели на корточках у куста смородины, и мальчик сосредоточенно объяснял, почему кот не хочет идти к нему на руки. — Потому что он тебя боится, — серьёзно говорил Кирилл. — Ты слишком быстрый. Коты любят, когда медленно. — А как медленно? — Вот так. — Кирилл протянул руку к коту, замер на мгновение, давая животному обнюхать пальцы, и через секунду кот уже тёрся головой о его ладонь. — Видишь? Главное — не торопиться. Тимофей смотрел на него с благоговением. — Дядя Кирилл, а вы волшебник? — Нет. Просто старый и опытный. — Вы не старый, — убеждённо сказал мальчик. — Вы красивый. Кирилл, к удивлению Леши, слегка покраснел. Леша смотрел на эту сцену и вдруг понял: вот оно. Тот самый момент, когда теоретическое «когда-нибудь» перестаёт быть абстракцией. Когда ты видишь человека, которого любишь, в роли, о которой вы оба боялись говорить, — и понимаешь, что это не просто возможно. Это правильно. Он отставил кружку и подошёл к ним. — Дай угадаю, — сказал он, присаживаясь рядом. — Кота зовут Барсик, и он уже полчаса пытается удрать от навязчивого внимания. — Барсик! — радостно подтвердил Тимофей. — А дядя Кирилл его приручил! — Дядя Кирилл вообще умеет приручать, — сказал Леша, глядя на Кирилла. — Я на собственном опыте убедился. Кирилл поднял на него взгляд — и в этом взгляде было что-то новое. Вопрос, которого он не решался задать вслух.

***

Вечером, когда они вернулись в город и сидели в Лешиной квартире, допивая остывший чай, Кирилл вдруг сказал: — Ты сегодня смотрел на Тимофея. — Смотрел. — И на меня. Тоже смотрел. — Смотрел. Кирилл помолчал, собираясь с мыслями. — Я знаю, что мы говорили об этом. И я знаю, что ты сказал «не сейчас». Я не пытаюсь тебя торопить. Просто… — он запнулся. — Просто я хочу понять. Это «не сейчас» означает «никогда» или «когда-нибудь, но мы оба пока не готовы»? Леша отставил чашку. — Это означает, что я боюсь. — Чего? — Всего. — Леша провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Что у меня не получится. Что я не смогу дать ребёнку то, чего у меня самого не было. Что я буду всё время сравнивать. Что буду видеть в каждом ребёнке Лизу и сойду с ума от этого. Что мы не справимся. Что ты однажды поймёшь, что это была ошибка, и уйдёшь, а ребёнок останется и будет ненавидеть нас обоих. — Он выдохнул. — Примерно так. Кирилл слушал, не перебивая. — Можно я скажу то, что думаю? — спросил он. — Валяй. — Во-первых, ты уже дал ребёнку то, чего у тебя не было. Ты дал это Лизе. Ты был ей не просто братом — ты был ей отцом, матерью, всем миром. И у тебя получилось. Она бы выросла самой светлой девочкой из всех, кого я знал. Это не случайность. Это твоя заслуга. Леша молчал, глядя в стол. — Во-вторых, — продолжил Кирилл, — ты будешь сравнивать. Конечно будешь. Я тоже буду. Потому что Лиза — это часть нас, и она никуда не денется. Но это не значит, что мы не сможем любить кого-то ещё. Сердце — не пирог. Если отрезать кусок, меньше не становится. — Откуда ты знаешь? — голос Леша дрогнул. — Я не знаю. Я догадываюсь. — Кирилл помолчал. — Знаешь, когда я был в клинике, у меня был сосед по палате. Старый алкоголик, которого никто не навещал. У него была дочь, но она не приезжала — говорила, что не может простить. И он каждый вечер смотрел на её фотографию и разговаривал с ней. Я спросил однажды: зачем, если она всё равно не слышит? Он сказал: «Я не для неё говорю. Я для себя. Чтобы не забыть, какой я её любил». Леша поднял глаза. — И к чему это? — К тому, что любовь не кончается, даже когда человека больше нет. Она просто меняет форму. Из настоящего становится прошлым, из прошлого — памятью. Но она остаётся. И если мы когда-нибудь решимся взять ребёнка, это не будет предательством памяти Лизы. Это будет её продолжением. Потому что она за то недолгое время, что мы были все вместе, научила нас обоих тому, что значит быть семьёй. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. За окном шумел город, где-то лаяла собака, работал телевизор у соседей — обычная жизнь обычного вечера. А здесь, на старой кухне с видавшим виды столом и двумя кактусами на подоконнике, решалась судьба. —Ты правда думаешь, что мы справимся? — спросил Леша. — Я думаю, что мы уже справляемся. Каждый день. С работой, с прошлым, с собой. Это не легче, чем воспитывать ребёнка. Просто по-другому. — А если мы облажаемся? — Облажаемся — будем разбираться. Как всегда. Леша смотрел на него — на этого человека, который когда-то был для него источником невыносимой боли, а теперь стал единственной точкой опоры в шатающемся мире. И вдруг понял, что страх никуда не делся. Он просто перестал быть парализующим. — Давай не будем торопиться, — сказал он. — Давай сначала поживём с этой мыслью. Почитаем, узнаем, как это вообще работает. Поговорим с Антоном. И может через полгода, через год… — Через столько, сколько нужно, — закончил Кирилл. — Да. Через столько, сколько нужно. Кирилл кивнул. И больше они к этому разговору не возвращались — ни в тот вечер, ни в следующие дни. Но что-то изменилось.

***

Через неделю Леша заметил у Кирилла в ноутбуке открытую вкладку — сайт фонда, занимающегося помощью детям-сиротам. Он ничего не сказал, просто закрыл глаза и позволил себе улыбнуться. Через две недели Кирилл застал Лешу за чтением форума приёмных родителей. Кирилл тоже промолчал, только поставил рядом чашку с его любимым чаем. Через месяц они вместе пошли в гости к Антону — не на шашлыки, а просто так, в будний вечер. Леша играл с Тимофеем в конструктор, Кирилл помогал Софии с домашним заданием по математике. И в какой-то момент Антон, наблюдавший за этой картиной из кухни, вдруг сказал: — Знаете, а у вас хорошо получается. — Что именно? — спросил Кирилл, поднимая голову от тетрадки. — Быть родителями. Потенциальными. Леша и Кирилл переглянулись. — Мы ещё даже не начинали, — сказал Леша. — Начали, — возразил Антон. — Только сами этого не заметили.

***

Июнь выдался жарким, душным, не петербургским. Город плавился, кондиционеры в офисе работали на пределе, клиенты становились капризнее. Но Леша чувствовал странное спокойствие. Решение вызревало внутри, как плод — медленно, неотвратимо, по своим внутренним законам. В середине месяца они поехали на кладбище. Уже не в первый раз вместе, но в этот раз Леша пришёл не просто прощаться или вспоминать. У него был разговор. Он сел на землю перед памятником, жестом приглашая Кирилла последовать его примеру. Лизочкино лицо на фотографии улыбалось всё той же щербатой улыбкой, вечной, застывшей в граните. —Лиз, — начал Леша, и голос его дрогнул. — Мы с Кириллом… мы думаем о том, чтобы взять ребёнка. Не сейчас, чуть позже. Но мы думаем об этом серьёзно. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знаю, как ты к этому отнесёшься. Может быть, тебе было бы обидно — что мы пытаемся заменить тебе кем-то. Но мы не заменяем. Ты — это ты. И никто никогда не займёт твоё место. Просто… нам есть что отдать. И мы не хотим, чтобы это пропало. Мы хотим, чтобы у кого-то ещё был дом. Настоящий. Такой, который мог бы быть у тебя. Голос его прервался. Кирилл молча положил руку ему на плечо. — Ты бы, наверное, сказала, что это хорошая идея, — продолжил Леша. — Ты всегда хотела, чтобы у меня была своя семья. Помнишь, ты говорила: «Когда вырасту, буду тётей и буду приходить в гости и портить твоих детей»? — Он усмехнулся сквозь слёзы. — Вот. Мы постараемся, чтобы было кого портить. Даже если ты не сможешь прийти сама. Мы им расскажем о тебе. Всё расскажем. Как ты любила клубничное мороженое и боялась пауков. Как ты строила замки из песка и ругалась с утками. Как ты могла бы быть самой лучшей тётей на свете. Он замолчал. Ветер шевелил траву у подножия памятника, где уже успели вырасти маленькие, похожие на незабудки цветы. — Ты справишься, — вдруг сказал Кирилл. Он обращался не к Леше — к фотографии. — Я знаю, ты сомневаешься. Но ты справишься. Потому что ты — Макаров. А Макаровы не сдаются. Я на своём опыте убедился. Леша посмотрел на него. Кирилл улыбался — той самой, редкой, настоящей улыбкой, в которой не было ни горечи, ни защиты. — Пойдём, — сказал Леша, поднимаясь. — Здесь холодно. Они вышли с кладбища, держась за руки. И впервые это не было тайной, не было жестом отчаяния или утешения. Это было просто — их нормальность.

***

В августе, ровно через год после того, как они впервые поцеловались у столовой в Сосновке, Кирилл перевёз к Леше свои вещи. Не все, не демонстративно — просто чемодан с одеждой, гитару, несколько коробок книг и тот самый старый блокнот с записями «моментов». Леша освободил половину шкафа и полку в ванной. Это заняло пятнадцать минут. Вечером они сидели на кухне, пили чай и обсуждали, какие обои поклеить в комнате, которая пока пустовала. — Не детскую, — сказал Леша. — Пока не детскую. Просто гостевую. — Просто гостевую, — согласился Кирилл. — Но с нормальными обоями. Не эти твои унылые бежевые. — Мои унылые бежевые, между прочим, нейтральные. — Твои унылые бежевые — это капитуляция перед жизнью. Я предлагаю светло-серые. — Это не капитуляция, это классика. — Это скука. — А ты — зануда. — Но ты же меня терпишь. — Приходится. Они улыбнулись друг другу через стол. И в этой улыбке было столько всего, что не требовало слов.

***

Осенью они подали документы в школу приёмных родителей. Не потому, что приняли окончательное решение. А потому, что хотели быть готовыми, если однажды решение придёт само. Антон помог с бумагами, Кирилл уладил вопросы с юристами, Леша просто старался не думать о том, как сильно он боится и как сильно — хочет. Курсы оказались не страшными. Психологи, юристы, опытные приёмные родители — все они говорили о том, что страх — это нормально. Что неуверенность — это нормально. Что нет правильного момента, есть только готовность пробовать. В декабре они получили свидетельство об окончании курсов. Маленькая серая бумажка, которую Леша зачем-то заламинировал и положил в ящик стола, рядом с тем самым неиспользованным авиабилетом в Берлин, куда хоть эмигрировать Кирилл. — Теперь мы официально кандидаты, — сказал Кирилл, разглядывая документ. — Странно звучит. — Кандидаты во что? — В родители. — Кирилл помолчал. — Я никогда не думал, что скажу это о себе. — Я тоже. Они помолчали. Потом Леша закрыл ящик стола и повернулся к Кириллу. — Давай не будем торопиться. Давай просто поживём с этим знанием. А когда почувствуем, что готовы — тогда и будем решать. — Договорились.

***

Они почувствовали готовность через полгода. Это не было громким озарением. Просто однажды утром, проснувшись в своей общей спальне (комната с серыми обоями, выбранными Кириллом, и бежевым пледом, на котором настоял Леша), они посмотрели друг на друга и поняли: пора. — Сегодня? — спросил Кирилл. — Сегодня, — ответил Леша. — Если ты готов. — Я готов. Они оделись, выпили кофе, сели в чёрный внедорожник — Леша за руль, Кирилл рядом — и поехали в опеку. По дороге никто не говорил. Только когда они уже парковались у серого здания, Леша вдруг сказал: — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Чего? — Что мы увидим кого-то и сразу поймём — вот он, наш. А потом нам скажут, что есть очередь, или проблемы с документами, или ещё что-то, и мы не сможем его забрать. Кирилл взял его за руку. — Тогда мы будем ждать. Бороться. Делать всё возможное. А если не получится с ним — найдём другого. Главное — мы уже здесь. Мы уже сделали первый шаг. Леша кивнул, сжал его пальцы и вышел из машины.

***

В опеке их встретила уставшая женщина с добрыми глазами и папкой, полной анкет. Она задавала стандартные вопросы: жильё, доход, состояние здоровья, мотивация. Леша отвечал спокойно, Кирилл — чуть более резко, но по делу. — У вас есть предпочтения? — спросила женщина. — Возраст, пол, состояние здоровья? Леша и Кирилл переглянулись. — Нет, — сказал Леша. — Мы просто хотим дать кому-то дом. Остальное неважно. Женщина кивнула, сделала пометку в анкете и подняла глаза. — У нас есть мальчик. Два года. Очень тихий, очень спокойный. У него… — она запнулась, — особенности развития. Не тяжелые, но из-за них его с рождения никто не рассматривает. Он хороший, правда. Просто требует времени и терпения. — Как его зовут? — спросил Кирилл. — Миша. Леша почувствовал, как у него перехватило дыхание. Миша. Так звали его отца, которого он почти не помнил. Так звали персонажа из книжки, которую Лиза любила перечитывать. — Мы хотим на него посмотреть, — сказал он.

***

Детский дом встретил их запахом казённых стен и хлорки. Леша не был здесь много лет, но этот запах въелся в память навсегда. Кирилл шёл рядом, и Леша чувствовал его напряжение — такое же острое, как своё. Мишу привели в игровую комнату. Маленький, худенький, с огромными серыми глазами и светлыми, почти белыми волосами. Он держал в руках потрёпанного плюшевого зайца и смотрел на незнакомых взрослых с вежливым, но отстранённым любопытством. — Здравствуй, Миша, — сказал Леша, присаживаясь на корточки. — Я Лёша. А это Кирилл. Мальчик кивнул, но ничего не ответил. — У тебя красивый заяц, — сказал Кирилл. — У него есть имя? — Ушастик, — едва слышно ответил Миша. — Ушастик — хорошее имя. Сильное. Миша посмотрел на него — долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Лешу. — Вы меня заберёте? — спросил он. В его голосе не было надежды. Только усталая констатация факта: он знал, что обычно происходит после таких встреч. Леша почувствовал, как внутри разрывается что-то важное. — Если ты захочешь, — сказал он. — Да. Мы тебя заберём. Миша молчал очень долго. Потом, впервые за весь разговор, чуть приподнял уголки губ. — А у вас дома есть кот? — спросил он. — Нет, — сказал Кирилл. — Но мы можем завести. — А можно, он будет рыжий? — Можно рыжий. Можно полосатый. Можно даже зелёный в крапинку, если найдутся такие коты. Миша подумал. — Зелёных не бывает, — серьёзно сказал он. — Я в интернете смотрел. — Тогда рыжий, — согласился Кирилл. — Рыжие коты — самые лучшие. Миша кивнул, удовлетворённый ответом. Потом подошёл ближе и осторожно, будто боясь спугнуть, положил свою маленькую ладонь поверх Лешиной руки. — Я согласный, — сказал он. — Забирайте.

***

Обратно они ехали молча. Леша сжимал руль так, что побелели костяшки. Кирилл смотрел в окно, но на самом деле ничего не видел. — У него глаза, как у Лизы, — вдруг сказал Леша. — Серые. Большие. — Да, — тихо ответил Кирилл. — Я заметил. — Это ничего? — Это… — Кирилл помолчал. — Это значит, что она нас к нему привела. Я не знаю, верю ли я в такие вещи. Но сегодня — верю. Леша кивнул. И впервые за долгие годы позволил себе не сдерживать слёзы.

***

Сборы заняли два месяца. Бюрократия, проверки, суды. Антон помогал, Ольга — бухгалтер — взяла на себя оформление пособий. Команда отнеслась к новости с энтузиазмом: кто-то скинулся на коляску, кто-то привёз гору детских книг, младший тестировщик, тот самый, что спрашивал Кирилла о прошлом, подарил Мише радиоуправляемую машинку. — Это чтобы вы знали, — сказал он, смущаясь, — что мы за вас. За всех троих. Кирилл смотрел на эту машинку, на гору подарков, на лица людей, которые когда-то смотрели на него с осуждением, а теперь — с уважением и даже симпатией. И не находил слов. — Спасибо, — выдавил он наконец. — Я… мы… спасибо. Леша, стоявший рядом, молча положил руку ему на плечо.

***

Миша въехал в их квартиру в начале сентября. Серые обои, бежевый плед, два кактуса на подоконнике. И новая комната, которую они оборудовали специально для него: кровать с бортиками, письменный стол, стеллаж для книг. И — отдельно, на самом почётном месте — огромный плюшевый заяц, которого Кирилл искал три дня по всему городу. — Ушастик-2, — торжественно объявил Миша, прижимая игрушку к груди. — Ушастик-1 поехал со мной, а Ушастик-2 — это запасной. На случай, если первому будет скучно одному. — Очень разумно, — серьёзно кивнул Кирилл. Леша стоял в дверях и смотрел на эту картину. Маленький мальчик с огромными глазами, взрослый мужчина, присевший на корточки перед ним, и два плюшевых зайца, которые только что обрели дом. Он думал о Лизе. О том, как она любила свои игрушки, как давала им имена и разговаривала с ними по вечерам. О том, как она мечтала о большой семье. О том, как он обещал ей, что когда-нибудь у них всё будет хорошо. — А вы долго меня ждали? — вдруг сказал Миша, оборачиваясь. Он обратился к ним обоим. Вместе. Как к единому целому. Леша и Кирилл переглянулись. В глазах Кирилла блестели слёзы, которых он даже не пытался скрыть. — Очень долго, — сказал Леша. — Всю жизнь. — А теперь дождались, — добавил Кирилл. — И это того стоило. Миша кивнул, удовлетворённый ответом, и снова уткнулся в зайца. А за окном начинался новый петербургский сентябрь. Серый, влажный, с запахом опавших листьев и близкой воды. И в этом сентябре было что-то, чего не было раньше: будущее. Не абстрактное, не пугающее. Простое, тёплое, настоящее. Оно сидело на полу их общей квартиры, обнимало двух плюшевых зайцев и училось внятно говорить «пап». Оно смотрело на них огромными серыми глазами и верило, что теперь всё будет хорошо. И они сделают всё, чтобы так и было. Потому что теперь у них была причина. Теперь у них была семья. Настоящая. Наконец-то.