Всепоглощающая ненависть

Субботнее утро началось с топота маленьких ног, требовательного «пап, ты обещал блинчики!» — и громкого, радостного лая. — Тише, Тиша, тише! — Миша уже возился у кровати, а рыжий кот, возмущённо фыркнув, ретировался на подоконник подальше от собачьего энтузиазма. — Папа спит, нельзя шуметь! — Я уже не сплю, — простонал Кирилл в подушку. — Никто не спит. В этом доме никто никогда не спит. Тиша, годовалый корги с непропорционально большими ушами и вечно виляющим хвостом, воспринял этот стон как приглашение к игре и запрыгнул на кровать, немедленно принявшись вылизывать Кириллу лицо. — Предательство, — прохрипел Кирилл, безуспешно отбиваясь. — Я кормил тебя вчера. Я выгуливал тебя в среду. А ты… — А он тебя любит, — Леша, уже давно бодрствующий, наблюдал за этой сценой с улыбкой. — И вообще, сам виноват. Кто хотел корги? — Ты хотел корги. — Ты сказал: «Если заводить собаку, то только такую, чтобы помещалась в сумку». — Я имел в виду — для самолёта. Чтобы путешествовать удобно. А не для того, чтобы каждое утро меня вылизывали до смерти! — Зато Тиша помещается в сумку, — резонно заметил Миша. — Почти. Мы проверяли. Кирилл сел на кровати, прижимая к себе собаку, которая немедленно свернулась калачиком у него на коленях и довольно зажмурилась. — Это не сумка, это переноска. И он из неё вываливается. — Потому что растёт, — авторитетно заявил Миша. — Ему нужно больше места. Может, купим большую сумку? — Может, приготовим тебе блинчики, если ты наконец дашь мне встать, — проворчал Кирилл, но в голосе его не было ни капли настоящего раздражения. Миша радостно умчался на кухню, Тиша — за ним, цокая когтями по паркету. Леша потянулся и сел, глядя в окно. За окном был Петербург. Но не тот, из хрущёвки на Чкаловской, где по потолку шли трещины, а батареи еле грели. Это был Петербург с высоты четырнадцатого этажа — просторная, залитая утренним светом квартира в новом доме на Крестовском, с видом на воду и парк. Они купили её два года назад, когда «Проект» — некогда маленький стартап в промзоне у Обводного — вырос в международную компанию с офисами в Берлине, Лондоне и Сингапуре. Леша до сих пор помнил тот день, когда они с Кириллом подписывали договор купли-продажи. —Ты понимаешь, — сказал тогда Кирилл, глядя на договор, — что мы можем себе это позволить? Без кредитов, без помощи отца, вообще без чьей-либо помощи. Только мы и команда. —Понимаю, — ответил Леша. — И знаешь, что самое смешное? Я до сих пор каждый раз проверяю цены в продуктовом. Мне кажется, что вот-вот закончатся деньги, и я снова окажусь в «Радуге». —Не окажешься, — твёрдо сказал Кирилл. — Никогда. Я тебе обещаю. Леша не ответил. Просто сжал его руку под столом.

***

С тех пор прошло пять лет. Компания продолжала расти, штат разросся до сотни человек, их аудиоплатформу использовали в двенадцати странах. Антон возглавлял R&D отдел, младший тестировщик, который когда-то спрашивал Кирилла о прошлом, теперь сам вёл крупные проекты. Ольга, бухгалтер, ушла на пенсию, но на все корпоративы приносила домашние пироги. А у них была огромная квартира с тремя спальнями, двумя санузлами, кухней-гостиной, где помещался огромный диван и двенадцать человек за обеденным столом. И балкон, выходящий на залив, где они с Кириллом иногда сидели по вечерам, пили чай и молчали — той самой тишиной, которую когда-то боялись, а теперь ценили больше всего. И собака. И кот. И четыре плюшевых зайца. И Миша.

***

— Пап, а пап! — Миша снова возник в дверях, уже в футболке, но всё ещё босиком. — А можно я сегодня сам буду блинчики переворачивать? — Нет, — одновременно сказали Леша и Кирилл. — Ну па-а-ап! — В прошлый раз ты перевернул блинчик на потолок, — напомнил Кирилл, выбираясь из кровати. — Мы три дня отмывали. — Зато весело было! — Нам было не очень весело. — А Тише было весело! Он слизывал тесто со стен! Тиша, услышав своё имя, радостно гавкнул из кухни. — Тиша вообще всё вылизывает, — вздохнул Леша. — В том числе мои тапки, между прочим. — Потому что они вкусно пахнут, — убеждённо сказал Миша. — Ты сам виноват, что ходишь в таких вкусных тапках. — Я хожу в обычных тапках. — Не-а, они особенные. Тиша говорил. — Тиша не разговаривает. — Разговаривает. Просто вы не понимаете. Кирилл и Леша переглянулись. — Ладно, — сдался Кирилл. — Переворачивать будешь под моим контролем. И если хоть капля упадёт мимо сковородки, останешься без мёда. — Есть! — Миша пулей вылетел из комнаты. — Он тебя обвёл вокруг пальца, — заметил Леша. — Я знаю. — Кирилл усмехнулся. — Но он так радуется этим блинчикам… И потом, мы же сами его такими сделали. — Каким — таким? — Упрямым. Настойчивым. Уверенным, что любые проблемы решаемы, если как следует попросить и правильно аргументировать. — Кирилл помолчал. — Это мы ему дали. Не квартира, не игрушки, а это. — И ещё веру в то, что зайцы разговаривают на языке, понятном только избранным, — добавил Леша. — И это тоже. Это, наверное, самое важное.

***

Завтрак вышел шумным, как всегда. Тиша сидел под столом и с надеждой ловил кусочки, которые иногда — под строгим взглядом Кирилла — ронял Миша. Кот Рыжик, которому не досталось сметаны (потому что он её уже съел в шесть утра, тайком стащив из открытого холодильника), демонстративно спал на подоконнике хвостом к едокам. Ушастики в количестве четырёх штук (последнего, Ушастика-4, подарил Антон на прошлый Новый год) восседали на специальной полке в Мишиной комнате, откуда наблюдали за всем происходящим с чувством собственного достоинства. — Пап, — сказал Миша, управившись с третьим блином, — а сегодня придут Антон с Катей и Тимофей с Софией? — Придут, — подтвердил Леша. — У них сейчас занятия, а к вечеру освободятся. — А дядя Антон принесёт свой проектор? Мы будем мультики смотреть на стене? — Будете. — А можно мы будем смотреть про драконов? — Можно. Миша довольно кивнул и принялся доедать мёд ложкой — прямо из банки, пока Кирилл отвлёкся на Тишу, который пытался стащить со стола салфетку. — Миша, — строго сказал Кирилл, обернувшись. — Ложку из банки вынь. — Но там же ещё много! — Вынь, я сказал. Миша с сожалением облизал ложку и водрузил её обратно в банку. — Ты такой же, — беззлобно заметил Леша. — Тоже любишь мёд. — Я люблю мёд в чае, а не по ложке из банки. — Врёшь. Я видел тебя в три часа ночи с этой банкой позапрошлой зимой. Кирилл замер. — Ты не спал? — Я всегда не сплю, когда ты ходишь на кухню. Просто делаю вид. — И давно ты… — Кирилл запнулся. — С первой нашей ночи в этой квартире. Ты тогда съел полбанки вишнёвого варенья и даже не заметил, что я смотрю. Миша хихикнул, уткнувшись в тарелку. — Это не смешно, — сказал Кирилл, краснея. — Очень смешно, — возразил Леша. — Ты сидел на полу, в одних носках, с банкой варенья и выглядел как нашкодивший подросток. — Я и был подростком в душе. — Ты был взрослым мужчиной с сединой в висках. — Седина — это благородно. — Благородно — это варенье в три часа ночи? — Это стратегический запас! Вдруг война, а у нас запасов нет! Миша засмеялся уже в голос, и Тиша радостно залаял, поддерживая общее веселье. Даже Рыжик приоткрыл один глаз и презрительно фыркнул, но уши его чуть подрагивали — кот тоже наслаждался этим утром, просто не желал признаваться.

***

После завтрака Миша ушёл в свою комнату рисовать — готовить подарок Тимофею на день рождения. Тиша увязался за ним и теперь лежал под столом, периодически вздыхая во сне и дёргая лапами. Кот сменил гнев на милость и перебрался на диван, где немедленно занял место, на которое претендовал Кирилл. — Он специально, — сказал Кирилл, глядя на кота с укором. — Я купил ему три лежанки, пять картонных домиков, игрушки с кошачьей мятой. А он спит на моём месте. — Это не твоё место, это наше место, — поправил Леша, усаживаясь рядом с котом и притягивая к себе ноутбук. — И Рыжик лег здесь раньше. — Рыжик здесь был пять лет. Я — больше. — Но Рыжик — кот. — Это дискриминация по видовому признаку. — Это жизнь. Смирись. Кирилл вздохнул и сел на противоположный край дивана, поджав ноги. Леша открыл почту, пробежался глазами по письмам. — Кстати, — сказал он не поднимая головы, — сегодня утром пришло подтверждение. Сингапурский офис получил лицензию. Запускаемся в октябре. Кирилл присвистнул. — Азия. Мы выходим в Азию. — Мы уже вышли в Азию полгода назад. Теперь — официально. — Знаешь, когда мы начинали, я думал, что максимум — это пара контрактов с европейцами. Может быть, один филиал в Берлине. А теперь… — А теперь у нас полмира. — Леша отложил ноутбук и посмотрел на него. — Страшно? — Нет. — Кирилл покачал головой. — Удивительно. Но не страшно. Потому что всё, что мы строим, мы строим не для того, чтобы кому-то что-то доказать. А просто потому, что можем. И нам это нравится. — И потому, что у нас есть команда, которая в это верит. — И потому, что у нас есть ты. — Кирилл помолчал. — И Миша. И этот дурацкий кот, который спит на моём месте. И Тиша, который ест мои носки. И блинчики по субботам. И вечерние чаепития на балконе. И… — И всё остальное, — закончил Леша. — И всё остальное, — согласился Кирилл. Они сидели молча, слушая, как Миша в своей комнате разговаривает с зайцами, как Тиша поскуливает во сне, как за окном шумит город. И это молчание было полным, тёплым, настоящим.

***

Днём они поехали в парк. Тиша, почуявший прогулку, носился по квартире кругами, пока Кирилл пытался застегнуть на нём поводок. Рыжик наблюдал с подоконника с выражением глубокого презрения к собачьей суетливости. — Тиша, замри, — умоляюще сказал Кирилл. — Ну замри хотя бы на секунду. Тиша не замер. Тиша решил, что лучший способ помочь хозяину — это лизнуть его в ухо. — Предательство, — повторил Кирилл свою утреннюю мантру. — Чистой воды предательство. — Давай я, — Леша забрал поводок, щёлкнул карабином с первого раза. — Всё дело в уверенности. Собаки чувствуют неуверенность. — Эта собака чувствует только еду. — И любовь, — добавил Миша, пристёгивая к поясу сразу двух зайцев — Ушастика-1 и Ушастика-3. — Тиша всех любит. — Тиша — анархист, — буркнул Кирилл, но уже улыбался. Парк встретил их золотой осенью, ещё не сбросившей листву, но уже тронутой первыми холодами. Тиша носился по газону, пытаясь поймать голубей, Миша бежал за ним, зайцы болтались на поясе, как странные амулеты. Леша и Кирилл шли медленно, держась за руки. — Знаешь, — сказал Кирилл, — я иногда останавливаюсь и смотрю на всё это. На парк, на людей, на Мишу с Тишей. И думаю: это моя жизнь. Я — её часть. Не зритель, не персонаж чужой истории, не гость. А полноправный участник. — И как ощущения? — Странно. Хорошо, но странно. Раньше я думал, что для счастья нужно что-то грандиозное. Подвиги, достижения, чтобы весь мир аплодировал. А теперь я понимаю, что счастье — это когда у тебя в субботу утром есть время печь блинчики. Когда ты знаешь, что вечером придёт любимый человек и принесёт твои любимые пирожные. Когда ты смотришь на ребёнка, который рисует твой портрет, и у тебя на этом портрете добрые глаза. — У тебя добрые глаза, — тихо сказал Леша. — Раньше не были. — Раньше ты был другим. А теперь — добрые. Кирилл сжал его пальцы. — Это ты меня таким сделал. И Миша. И даже этот дурацкий кот. — И Тиша? — И Тиша, — неохотно признал Кирилл. — Хотя он всё ещё ест мои носки. — Это он от любви. — Я знаю. — Кирилл вздохнул. — Поэтому я всё ещё покупаю одинаковые носки. По десять пар сразу.

***

Вечером приехали Антон с семьёй. Тимофей, уже четвероклассник, с важным видом рассказывал Мише о сложностях школьной жизни. София, которая теперь училась в музыкальной школе, привезла с собой скрипку и сыграла маленькую пьесу — под бурные аплодисменты взрослых и снисходительные взгляды детей. Катя привезла огромный пирог с яблоками, Антон — тот самый проектор. Пока женщины накрывали на стол, мужчины возились с техникой, пытаясь прикрепить экран к стене. — Леш, ты уверен, что это та стена? — Антон сверялся с инструкцией. — Тут написано, что нужно сорок сантиметров от потолка. — Я уверен, что мы уже полчаса это делаем, а могли бы просто включить телевизор. — Телевизор — это скучно. Проектор — это атмосфера. — Атмосфера — это когда не надо сверлить стену в девять вечера. — Мы не сверлим, мы вешаем. — Это одно и то же! Кирилл, который с самого начала предсказывал, что затея с проектором закончится спором, сидел в кресле с Тишей на коленях и наслаждался зрелищем. — Может, поможешь? — воззвал к нему Леша. — Я — моральная поддержка, — невозмутимо ответил Кирилл. — Без меня вы бы уже разругались в хлам. — Мы и так разругались! — Но не в хлам. Значит, я помогаю. — Ты невозможен. — Я стратегический директор. Моя задача — видеть картину целиком. Картина целиком говорит мне, что проектор будет висеть криво, но через двадцать минут всем будет всё равно, потому что Катя принесёт пирог. Антон посмотрел на проектор, на стену, на Кирилла. Потом медленно опустил дрель. — А пирог уже можно? — Можно, — вздохнул Леша. — Давайте уже есть. — Я же говорил, — удовлетворённо заметил Кирилл.

***

Ужин затянулся до позднего вечера. Дети смотрели мультики на криво повешенном проекторе, и действительно, через двадцать минут никому не было до этого дела. Взрослые пили чай, разговаривали о работе, о планах, о детях. — Знаете, — сказала Катя, глядя на Тимофея и Мишу, которые устроились на полу с конструктором, — иногда я смотрю на них и не верю, что это наша жизнь. Что у нас — двое. Что у вас — Миша. Что мы все здесь, вместе, и никто никуда не бежит. — Это называется счастье, — просто сказал Антон. — Обычное человеческое счастье. — И оно не требует разрешения, — добавил Леша. — Ни у кого. Кирилл молчал, но его рука под столом нашла Лешину ладонь и сжала.

***

Позже, когда гости уехали, Миша уже спал, обнимая всех четырёх зайцев сразу, а Тиша свернулся калачиком в ногах, периодически вздыхая во сне, Леша и Кирилл вышли на балкон. Город мерцал огнями. Где-то вдалеке, за заливом, угадывались огни аэропорта — самолёты улетали в другие страны, в другие жизни. А они стояли здесь, в своей, и не хотели никуда улетать. — Сингапур, — сказал Кирилл. — В октябре. Поедешь со мной? — А Миша? — Миша с нами. У него каникулы. Посмотрим на океан, на небоскрёбы, на настоящих драконов — варанов, они там в парках бегают. — Он обрадуется. — А ты? Леша повернулся к нему. — Я уже обрадовался. В тот момент, когда ты сказал «поедешь со мной». Кирилл улыбнулся — той самой, настоящей улыбкой, в которой не было ни горечи, ни защиты, ни страха. Только усталое, глубокое, бесконечное счастье. — Знаешь, — сказал он, — я иногда думаю о той квартире. О хрущёвке на Чкаловской. О том, как мы клеили там обои и спорили, куда поставить книжную полку. — И я думаю. — Скучаешь? — Нет. — Леша покачал головой. — Не скучаю. Потому что то, что у нас сейчас — это не замена тому, что было. Это продолжение. Мы взяли с собой всё важное. Остальное — просто декорации. Кирилл кивнул. — А ещё я думаю о том, что тогда, в той квартире, у меня не было ощущения дома. Я просто был у тебя в гостях. Даже когда оставался на ночь, даже когда перевёз вещи. Всё равно чувствовал — я здесь временно. — А сейчас? — А сейчас — дом везде, где вы с Мишей. В этой квартире, в избушке на Валааме, в гостиничном номере в Берлине, даже в самолёте. Главное, чтобы вы были рядом. Леша ничего не ответил. Только придвинулся ближе и положил голову ему на плечо. За окном шумел город, где-то лаяла собака — не Тиша, другой пёс, с соседнего балкона. Рыжий кот, пробравшийся на балкон через неплотно прикрытую дверь, тёрся о ноги, требуя внимания. — Завтра воскресенье, — сказал Кирилл. — Что будем делать? — Спать, — сонно ответил Леша. — До обеда. — Миша не даст. — Миша даст. Он вчера обещал. — Он каждый день обещает и каждый день нарушает. — Значит, нарушим вместе. Тринадцать часов сна. Никаких блинчиков. Никакой собаки. — Тиша обидится. — Тиша простит. Кирилл усмехнулся и поцеловал его в макушку. — Договорились. Тринадцать часов сна. — И никаких варений в три часа ночи. — Это уже перебор. — Это условие сделки. — Тогда я не согласен. — Тогда двенадцать часов. — Идёт. Тиша, проснувшийся от отсутствия людей в спальне, приковылял на балкон и теперь сидел у ног, глядя на хозяев с немым укором. — И собаку возьмём, — сдался Леша. — И кота. — И зайцев? — Зайцы пусть спят с Мишей. У них свои планы. Кирилл наклонился и почесал Тишу за ухом. Пёс довольно зажмурился и ткнулся носом в его ладонь. — Иногда, — тихо сказал Кирилл, — я смотрю на него и думаю: вот же глупая животина. Ест носки, грызёт тапки, лает на пылесос. А потом он приходит и кладёт голову мне на колени, и я понимаю: это просто любовь. Такая, какая есть. Без условий, без требований, без прошлого. Просто — я здесь, я рад, что ты есть. — Может, поэтому собаки живут меньше, — сказал Леша. — Они вмещают в несколько лет столько любви, сколько люди растягивают на десятилетия. — Это грустно. — Это жизнь. Но мы можем сделать так, чтобы эти несколько лет были лучшими в его жизни. — Мы уже делаем, — Кирилл погладил собаку. — Каждый день. Ветер с залива шевелил волосы, приносил запах воды и приближающейся зимы. Кот мурлыкал, собака сопела, город мерцал огнями, и где-то в глубине квартиры спал маленький мальчик с серыми глазами, окружённый армией плюшевых зайцев. — Знаешь, — сказал Леша, — я думаю, мы справились. — С чем? — Со всем. С прошлым, с виной, с этой бесконечной гонкой, которая казалась единственным способом выжить. Мы не просто выжили — мы научились жить. Кирилл молчал, глядя на огни. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, сказал: — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю этот безумный дом, где вечно кто-то что-то роняет, где кот спит на моём месте, где собака ест мои носки, где блинчики по субботам подгорают, а проектор висит криво. Я люблю свою работу, свою команду, свои ошибки и свои победы. Я люблю этот город, который был свидетелем всего — самого страшного и самого прекрасного. И я благодарен. — За что? — За то, что ты не ушёл. За то, что ты ждал. За то, что ты верил в меня, когда я сам в себя не верил. За то, что ты есть. И за то, что я есть — теперь, с тобой. Леша поднял голову и посмотрел на него. — Это самый длинный тост, который я слышал без алкоголя. — Я серьёзно. — Я знаю. — Леша улыбнулся. — И я тоже. Всё это. Люблю. Благодарен. Верю. Они поцеловались на балконе, под равнодушным взглядом кота и сонным — собаки. И в этом поцелуе было всё: три года боли, четыре года исцеления, пять лет отцовства и целая жизнь впереди. Не идеальная, не гарантированная, не обещанная. Но их. И этого было достаточно.

***

В детской, на стене над кроватью маленького мальчика с серыми глазами, висело два рисунка. Первый — старый, пятилетней давности, с изображением двух пап, рыжего кота, трёх плюшевых зайцев и девочки с бантом, которая ест клубничное мороженое. Второй — новый, нарисованный сегодня утром. На нём были: большая квартира с видом на воду, балкон, где сидели двое взрослых, рыжий кот на подоконнике, корги с непропорционально большими ушами, четыре зайца и девочка с бантом — теперь уже не одна, а в компании мальчика с серыми глазами, который держал её за руку и показывал куда-то вдаль, где на горизонте угадывались очертания небоскрёбов. Под рисунком старательными печатными буквами было выведено: МОЯ СЕМЬЯ СЕЙЧАС Папа Лёша, папа Кирилл, я, кот Рыжик, собака Тиша, Ушастики все четыре, и Лиза. Мы едем в Сингапур смотреть на драконов. Лиза тоже едет, у неё есть специальный багаж для мороженого, чтобы оно не растаяло в самолёте. — Ты только посмотри, Лизонька, — тихо говорит кто-то в темноте. — У нас получилось. У нас теперь целая семья. И собака. И квартира. И даже Сингапур. За окном шумит город. Где-то вдалеке взлетает самолёт. Кот сворачивается клубком в ногах, собака вздыхает во сне. А они спят — все четверо: двое взрослых, один мальчик и одна девочка, которая всегда будет с ними, пока они помнят, какой она любила мороженое. И это — не конец. Это — просто очередное субботнее утро. Самое обычное. Самое счастливое.