Сирена

Ночь на Чеджу всегда дышит ровно и глубоко, море темнеет, словно впитывает в себя свет редких звёзд, и только полоса прибоя мягко шуршит у берега. Минхо идёт вдоль пляжа медленно, почти рассеянно, позволяя прохладному ветру остужать мысли. Месяц не очень, настроение ни к черту, бизнес не идёт, в личной жизни перекати-поле. Дом Минхо стоит почти у самого берега, свет в окнах давно погашен, но сон сегодня не приходит, слишком много мыслей, слишком пусто внутри, именно поэтому он решает прогуляться, а воплотив задуманное, на него неожиданно накатывает грусть. Он бродит по пляжу битый час, но сон все ни в одном глазу. Старый причал, холодный ветер и… волны, накатывающие на изящный силуэт. Минхо трет глаза, приглядывается, наконец решает подойти поближе. На песке, у самой линии воды, лежит человек: не брошенный волнами, не спутанный водорослями, словно море аккуратно положило его и отступило. Минхо замирает, всматриваясь, кругом темно, ни единой души, лишь юноша, неподвижно лежащий в серебре лунного света. Волосы тёмным веером рассыпаются по влажному песку, он лежит нагой, словно его выкинуло откуда-то из глубин. Минхо наклоняется, осторожно, словно боится нарушить чужой сон, затем опускается на колени, касается плеча, кожа холодная, почти ледяная. — Вы в порядке? — тихо спрашивает Минхо. Юноша вздрагивает и резко втягивает воздух, широко раскрывая глаза. Взгляд странный, не испуганный, а скорее потерянный, как у того, кто очнулся не в том месте. Он пытается приподняться, но тело слушается плохо, вновь прикладывая к песку, пальцы дрожат, осколки мелких ракушек липнут к коже, оставляя едва уловимые следы. — Всё хорошо? — тихо уточняет Минхо, сам не зная, услышат ли его слова. — Как вас зовут? — тот думает секунду, моргая слишком медленно. — Я Джисон, — он смотрит долго, будто старается распознать смысл, саму суть происходящего. — Я — Минхо, вы потерялись? Незнакомец хмурит брови, затем с трудом кивает, хотя видно, он не до конца понимает Минхо. — Вы иностранец? — но ответ так и не следует, Минхо сдается, решив, что угадал. Он снимает с себя куртку, укрывает Джисона, чувствуя, как того бьёт мелкой дрожью. Так близко становится заметно больше: едва уловимый запах, непривычный, свежий, словно морской воздух после грозы, чистый, насыщенный аромат, на секунду кружащий голову. Минхо невольно задерживает дыхание, отмечая это странное ощущение где-то на краю сознания. Он помогает Джисону подняться, поддерживает, почти несёт. Дом встречает их тишиной и мягким полумраком. Минхо сразу включает свет в ванной, но тут же чувствует, как тело рядом напрягается. Джисон отшатывается, испуганно щурится, словно свет причиняет боль. — Все в порядке, я не… я не плохой, — снова говорит Минхо, по слогам, увереннее. — Как вы оказались на берегу? Мне вызвать скорую или… — Джисон резко мотает головой, отходя дальше. — Хорошо, хорошо, я никуда не позвоню, — говорит он спокойно, но внутри все напрягается. Вода в ванной набирается медленно, пока она шумит, Минхо укутывает гостя большим полотенцем. Ткань впитывает влагу, скрывает дрожь, но кожа все ещё в мурашках. Минхо осторожно ведет его к воде, тот залезает без опасений, будто это и есть его привычная стихия. Ли смывает с его рук соль и песок, ладонью направляя воду. Джисон же следит за движениями с вниманием, но снова и снова вздрагивает, когда Минхо берёт ковшик, замирает, увидев пузырящуюся пену мыла, тянется назад, но Минхо удерживает мягко, без нажима. — Ты что с луны свалился? — мягко смеется Минхо, он медленно объяснят ему все, что делает, словно ребёнку. — Это просто вода, просто пена, чтобы согреться и смыть соль. Джисон слушает, но в глазах его всё ещё живёт недоверие. Он ёжится от каждого нового ощущения, от звука ветра из кухни, от запаха геля, от шума бойлера, словно всё это видит впервые. Минхо продолжает мягко расспрашивать, негромко, терпеливо: откуда он, что с ним случилось, но в ответ — обрывки слов, паузы, растерянные взгляды, и чем дольше Минхо смотрит на него, тем яснее понимает: этот юноша не просто потерялся, он словно шагнул сюда из другого мира, где свет, тепло и человеческая забота не имели никакого смысла. — Ты меня боишься? — спрашивает Минхо, Джисон вновь молчит, лишь с интересом глядя в глаза. Когда он осторожно смывает с его тела пену, начинает замечать то, что ускользает от первого взгляда, не очевидные отличия, скорее несоответствия, тонкая фальшь в привычной картине человеческой кожи. Она слишком гладкая, не в том смысле, в каком бывает ухоженная кожа, а иначе, словно на ней изначально не было места для шероховатостей, для следов времени и жизни. Под пальцами она кажется плотнее, чем должна быть, но в то же время мягче, податливее, будто скрывает под собой иную структуру. Когда вода скользит по плечам и ключицам, она не просто стекает — задерживается на долю секунды, собираясь в тонкие дорожки, как на отполированном камне. — Ты издалека? — Джисон кивает на вопрос. — Ты хорошо знаешь корейский? — Пришлось, — одно слово, заглушенное шумом воды, вызывает в нем больше эмоций, чем он испытал за весь прошлый месяц. Это прогресс? Теперь Минхо замечает и едва уловимый перламутровый отблеск, который невозможно списать на свет лампы. Он появляется только под определённым углом, и исчезает, стоит моргнуть, но всё возвращается снова, на изгибе шеи, вдоль рёбер, на внутренней стороне запястий, словно кожа помнит иной свет, не электрический и не солнечный. Он льёт воду ковшиком, и дыхание Джисона сбивается, губы приоткрываются, и Минхо на миг замирает, уловив странное движение под кожей у основания шеи. Не пульс, или не совсем, что-то более глубокое, ритмичное, будто тело живёт по иным законам. Пальцы Минхо скользят ниже, смывая песок с боков, и он замечает тонкие линии вдоль позвоночника, они почти незаметны, как следы от давнего сна на коже, но слишком ровные, слишком симметричные, не сдержав любопытства, он проходится по ним кончиками пальцев, на что Джисон резко поворачивается, перехватывая руку. — Что ты делаешь? — смотрит грозно, без намека на вежливость. — П-прости, я сделал тебе больно? — пугается Минхо, а запах, что он уже чувствовал раньше, усиливается, это больше не просто приятный аромат, в нём появляется глубина, насыщенность, от которой мысли начинают путаться. Это не мыло и не запах моря, это что-то живое, первозданное, как дыхание океана или глубже. Минхо мягко отстраняется, высвобождая руку и стараясь не задерживаться на этом ощущении, списывая странную слабость на усталость и поздний час, но Джисон вдруг тихо издаёт звук, не слово, не стон, а что-то среднее, глухое и мелодичное, но тут же пугается собственного голоса, прижимает ладони к груди, широко раскрывает глаза, словно опасается, что звук выдал его. — Всё хорошо? — повторяет Минхо уже который раз за вечер, хотя сам уже не уверен, у кого именно он это спрашивает, у Джисона или себя. Он не находит объяснений, в голове лишь оформляется чёткое, холодное понимание, от которого по спине пробегают мурашки: перед ним не человек, по крайней мере не в привычном, земном смысле, а безопасно оставаться рядом с ним — это другой вопрос. Когда Минхо заканчивает, он выпрямляется не сразу, в ванной становится неожиданно тесно, воздух густой, насыщенный тем самым запахом, который теперь не просто витает, а словно обволакивает изнутри. Сердце бьётся нервно, слишком ощутимо. Он делает шаг назад, тянется за полотенцем, стараясь не смотреть слишком долго. Его тянет, странно, необъяснимо, почти болезненно, и одновременно в груди поднимается волнение, теплое, неясное: ощущение, что он имеет дело с чем-то опасным, чему не следует поддаваться, но он всё равно поддается. Эти два чувства сплетаются, мешают дышать, лишают уверенности в собственных движениях. Он возвращается, осторожно укутывает Джисона, помогая выбраться из ванной, тот покорно следует, шаги его неровные, будто пол под ногами до сих пор кажется ненадёжным. Минхо ведёт его к дивану в гостиной, усаживает, стараясь держать дистанцию, но запах всё равно тянется за ним, как след. В комнате, Минхо судорожно перебирает вещи, не особо задумываясь — свободные спортивные штаны, мягкая футболка, самое нейтральное, что приходит в голову. Он возвращается, протягивает одежду. Джисон сидит на самом краю дивана, закутавшись в полотенце так, что из-под него видны лишь глаза. Большие, тёмные, внимательные. Они следят за каждым движением Минхо с настороженным любопытством, как у дикого зверя, который впервые приблизился к огню. — Зачем? — тихо спрашивает он, и Минхо едва удерживается на ногах. Голос Джисона в гостиной иной: мягкий, тёплый, с мелодией, которая не просто звучит, а будто касается изнутри, отзываясь где-то под рёбрами. В нём нет давления, но есть глубина, сладкая и тянущая, от которой пересыхает в горле, Минхо сглатывает, на мгновение теряя нить мыслей. — О…одежда, — начинает он неловко, чувствуя, как собственный голос звучит чуждо. — Чтобы… чтобы было теплее, и… так принято, — он сам понимает, насколько сбивчиво это выходит. Джисон медленно качает головой, движение плавное, почти невесомое: — Мне не нужно, — говорит он просто, без упрямства, как факт. Минхо замирает, удивлённый, но спорить не хочет, сил на это почему-то нет. Он отходит к раковине с осторожностью, словно поворачивается спиной к хищнику, хотя разум тут же одёргивает его за эту мысль. Включает воду, ждёт, пока она станет чуть холоднее, в попытке привести себя в порядок. — Ты… не голоден? — спрашивает он, оборачиваясь. Джисон поднимается медленно, полотенце соскальзывает с его плеч и падает на диван, оставаясь позади, словно ненужная оболочка. Он приближается осторожно, почти беззвучно, и в этот момент Минхо отчётливо понимает: расстояние между ними сокращается не только в пространстве. Воздух снова наполняется тем самым запахом, мягким, зовущим, и трепет в груди Минхо становится почти невыносимо ясным. Джисон выглядит так, будто его тело не создавалось для взгляда человека, и всё же идеально ему соответствует. Пропорции безупречны, линии плавны, ни одной лишней детали. Кожа всё ещё хранит тот самый перламутровый отблеск, заметный лишь в движении, словно под ней медленно переливается иной свет. Мышцы не напряжены, но в каждом шаге чувствуется скрытая сила, спокойная, как течение. Лицо расслабленное, почти безмятежное, черты мягкие, взгляд глубокий и внимательный, будто он не просто смотрит, а прислушивается к Минхо изнутри. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Он подходит ближе, и Минхо забывает о воде, о жажде, о том, зачем вообще подошёл к раковине. В голове остаётся только расстояние между ними которое сокращается слишком быстро. — Голоден ты, — тихо говорит Джисон. — Я чувствую. Минхо отступает на шаг, не до конца понимая, о чём идёт речь, сердце колотится, ладони холодеют. — Что…? — спрашивает он, стараясь удержать голос ровным. Джисон останавливается, его взгляд остаётся спокойным, даже сочувствующим.

— Я ощущаю потребности, — отвечает он просто. — Твою тоже, и могу помочь. От этих слов у Минхо перехватывает дыхание, мысль кажется абсурдной, невозможной, и всё же тело реагирует быстрее разума. Он давно один, давно не позволял себе даже думать… но откуда Джисон может это знать? Тот поднимает руку, Минхо не сразу понимает, что видит. Из центра ладони медленно формируется тонкая, текучая нить, не жидкость и не свет, нечто промежуточное. Она тянется, становится все больше, колышется в воздухе, словно живая, реагируя на дыхание. Минхо не может отвести взгляд, когда это касается его, ощущения оказываются слишком неожиданными: тёплыми, мягкими, почти успокаивающими. Оно скользит по ткани футболки, словно проверяя границы, и Минхо замирает, забывая вдохнуть, затем пытается пошевелиться, получается плохо. — Эй… — выдыхает он, но голос звучит глухо. Движение становится невозможным из-за странной тяжести в теле, будто его удерживает нечто большее, чем прикосновение. Щупальце поднимается выше, оставляя за собой дрожь, от которой мысли распадаются на части. — Джисон, — зовет его Минхо. — Да? — запах усиливается. Когда щупальце касается его лица, Минхо закрывает глаза почти против воли, лёгкое движение, и выбившаяся прядь волос оказывается убрана за ухо, осторожно, почти заботливо. — Тебе неприятно? — Джисон наблюдает за ним внимательно, будто изучает реакцию, не торопясь, не навязываясь. — Ты не мог бы меня отпустить? — смущенно кидает Ли, уже отчетливо чувствуя возбуждение в штанах. — Если ты и правда этого захочешь, я не стану продолжать, я лишь считываю твои желания, Минхо, — спокойно отвечает Джисон. — Кто… кто ты? — тихо спрашивает Ли. Джисон смотрит на него спокойно, глубоко: — Я — сирена, ты помог мне, а я помогу тебе. Минхо вновь сглатывает, сердце бьётся слишком быстро. Он пытается осознать услышанное, но всё вокруг словно плывёт. Джисон делает паузу, щупальца отступают, оставляя только лёгкое, почти невидимое присутствие вокруг Минхо, затем снова двигаются, теперь в направлении паха, близко, чтобы чувствовалось давление и тепло. Минхо застывает, дыхание перехватывает, разум путается между страхом и странной тягой. Он слышит лишь тихое шуршание, ощущает лёгкое, скользящее прикосновение, словно проверяет границы. Джисон наблюдает за его реакцией, спокойный и уверенный, а Минхо чувствует завораживающее притяжение, не понимая, как устоять. — Ты… не трогай там, ладно? — Я не делаю ничего из того, что ты не хотел бы, Минхо, — звучит как правда, но Минхо не верит. — Если хочешь… — Минхо коротко выдыхает, чувствуя, как мягкая субстанция проскальзывает через резинку трусов. — Если хочешь помочь, сделай это обычным способом, — все же договаривает Минхо. — Обычным? — Д-да, обычным, без этих штук… — Что ты подразумеваешь под обычным? — Ты что не знаешь, как это обычно делают? Мне объяснить? — Минхо собирает остатки самообладания, уже когда его головку мягко обволакивает тонкий кончик, словно спираль. — Обычно сирены убивают твоих сородичей, — движение прекращается, Минхо вдруг ощущает страх. — Ты передумал? — Ты… убиваешь людей? — Джисон молчит, затем произносит: — Я сирена. — Меня тоже убьешь? Я ведь ничего плохого тебе не желаю, просто помочь хотел. — Поэтому я и помогаю тебе, — круглые, блестящие глаза смотрят в глубину. — Я… я не хочу этого, — твердо говорит Минхо, тогда-то щупальца окончательно отстраняются, возвращаясь к Джисону. — Ты не хочешь? — переспрашивает он, словно не верит в происходящее. Минхо стоит, пытаясь отдышаться, сердце все ещё бьется в сумасшедшей скачке, а тело ноет о недавней близости. — Зачем ты… остаешься тут? Просто возвращайся, — наконец говорит Минхо, вовсе не осознавая, что собственный язык может свести его в могилу. — Сейчас я не могу уйти, скорее всего, меня ищут. — Ты… я ничего не понимаю, — он все еще не верит в происходящее, загнанно смотря на Джисона. — Тебе не нужны объяснения, — в нем проскальзывает легкое раздражение, но Минхо не останавливается. — Е-если хочешь остаться тут, то уж постарайся объяснить мне все, как я могу находиться с тобой в одном доме, не зная кто ты и какие у тебя цели? — Ты жалкий… — Джисон кидает злобный взгляд, из-за спины вырываются несколько щупалец, тех же, что ласкали его несколько секунд назад, они направляются к Минхо, но резко останавливаются у самого лица, будто пытаясь успокоиться. — Не зазнавайся, — хрипло говорит Джисон. — Ты всего-то человек, — они отступают, вновь сливаясь с Джисоном за спиной. Минхо несколько раз испуганно моргает, страх отступает почти сразу, он быстро обходит Джисона, уходя и закрываясь в комнате. Эта игра действительно опасна, так что он просто переждет тут, пока Джисон не решит уйти.

***

Минхо не выходит из комнаты почти сутки. Время растягивается, теряет очертания, за дверью — тишина, в которой он не различает ни шагов, ни дыхания, ни того странного присутствия, к которому уже успел привыкнуть. Он не знает, ушёл ли Джисон, но мысль о том, что он просто исчез, растворился, как морская пена, странным образом расстраивает сильнее, чем если бы тот всё ещё был здесь. Под вечер тревога становится невыносимой. Минхо открывает дверь, гостиная встречает его приглушённым светом и тишиной. Джисон неловко лежит на диване, словно его положили туда в спешке, а потом забыли, он выглядит иначе, сейчас в нём нет жизни, даже кожа утратила прежний оттенок, стала тусклой, почти сероватой. Губы сухие, дыхание неглубокое, и тот запах, морской, тёплый, дурманящий — почти исчез, оставив после себя лишь слабый след, как воспоминание. Минхо медленно подходит ближе, сердце сжимается, внутри поднимается вина, острая, неприятная. Он вспоминает слова Джисона, сказанные с холодной яростью. «Ты всего-то человек». Тогда они напугали сильнее, чем он ожидал, и всё же, глядя на беспомощное тело, Минхо понимает: его злость была не силой, она была отчаянием. — Джисон… — начинает он тихо, но голос срывается. — Ты… живой вообще? Джисон не отвечает, Минхо не знает, как помочь, откуда ему знать, что нужно сирене, оказавшейся вдали от моря, от привычной стихии. Ответ приходит сразу — вода. Он приносит полотенце, смачивает его в морской воде, которую держит в большой бутылке у двери, солёный запах сразу наполняет комнату. Он осторожно протирает лицо Джисона, шею, плечи. Движения медленные, почти робкие, будто он боится причинить боль. Под тканью чувствуется слабое тепло, живое, но изнеможенное. В какой-то момент Джисон открывает глаза, взгляд мутный, но сразу находящий Минхо. В нём больше нет превосходства, нет злости, только усталость и что-то похожее на стыд. Он долго молчит, словно собирается с силами, потом тихо, почти неслышно говорит: — Помоги мне. Минхо не сразу понимает, что он имеет в виду, он склоняется ближе, всматривается в его лицо, осунувшееся, бледное, с тенями под глазами. — Мне нужен… — Джисон делает паузу, будто слово даётся с трудом. — Поцелуй. Минхо моргает, растерявшись, он ищет подвох, привычную скрытую власть сирены, но не находит её. Сейчас в голосе Джисона нет ни приказа, ни нажима, только слабая просьба, почти стыдливая. — Пожалуйста, — добавляет он тише. — У меня нет сил. Минхо колеблется, разум кричит, что это ошибка, что он уже видел, на что способен этот голос, это существо, но перед ним сейчас не хищник, перед ним кто-то на грани. Он подаётся вперёд, поцелуй получается осторожным, почти невесомым. Губы Джисона тёплые, мягкие, задерживаются всего на мгновение дольше, чем нужно, словно пробуют вкус. В нём нет спешки, только медленное, текучее прикосновение, от которого по телу Минхо расходится тихая дрожь. Вкус странный, как соленая карамель, как морской воздух на рассвете. Джисон дышит глубже, и на краткий миг Минхо кажется, что комната становится теплее. Он отстраняется первым, сердце все ещё бьётся слишком быстро. — Ладно, — говорит Минхо, едва находя голос, когда замечает щеки Джисона, начинающие розоветь. — Я… не могу выгнать тебя, но и оставить здесь не могу, — он поднимается, будто этим движением разрывает хрупкое равновесие. В нём больше нет колебаний, только решение, тяжёлое, но ясное, он поднимает Джисона осторожно, словно тот может рассыпаться от любого прикосновения, переносит его в спальню и укладывает на кровать. Джисон не сопротивляется, лишь смотрит, тихо, внимательно, без прежней дерзости. Минхо долго сидит рядом, прислушиваясь к его дыханию, потом ложится, не касаясь, но оставаясь достаточно близко, чтобы тепло ощущалось сквозь простыни. Сон накрывает его медленно, и уже в самой тишине, почти за гранью слышимого, он улавливает тихое: — Спасибо, — но так и не отвечает, окончательно проваливаясь в сон.