Сирена

Минхо всё ещё слышит шум вокруг: плеск волн, стрекотание жуков за окном, шумное дыхание рядом, пока не перестаёт различать границу между телом и тьмой. Ему снится море, не то, что за окном, не ночное и сдержанное, а глубокое, тёплое, живое. Оно дышит, движется, обволакивает, в этом сне Минхо не стоит и не плывёт, он будто висит над толщей воды, и что-то мягкое, текучее касается его ног, сначала осторожно, словно пробует, затем уверенне оплетает вокруг, поднимаясь все выше, по икрам, бедрам. Он уже знает, кто это, ещё до того, как видит лицо. Джисон появляется рядом без движения, словно был здесь всегда, его взгляд тёмный, завораживающий, в нём нет угрозы, только спокойная уверенность. Щупальца обвивает его талию, плечи, грудь. Прикосновения тёплые, не влажные, слишком правильные, чтобы быть сном. Минхо пытается вдохнуть, распятый над водой, но дыхание не нужно, вместо него ощущение разливающееся внутри, медленное, тянущее, на которое тело отзывается само, без приказа. Джисон приближается, касается лбом его виска, губы почти у уха, он ничего не говорит, но Минхо чувствует — его ведёт. Ли двигается, но его вновь сковывают, не грубо, не резко, словно ловят волну, зная, что она всё равно вернётся. — Эй, Джисон, — произносит Минхо, словно опьяненный, чувствуя легкие касания к головке. — М? — выражение лица вновь удивленное, будто боится, что ему вновь откажут, но Минхо не отвечает. Два тонких щупальца ласкают грудь, постепенно скручивая соски Минхо, пока ещё одна побольше ласкает головку, и незаметно для себя, Минхо начинает стонать, а та щупальца, что ниже, накрывает его член полностью, создавая вакуум и мягко втягивая внутрь по всей длине. Минхо делали минет, он вовсе не девственник в свои двадцать семь, но это… это совершенно на другом уровне. Стимуляция настолько хороша, что он чуть ли не дрожит, пока Джисон наблюдает за ним, сложив руки на груди, от чего все происходящее кажется ещё более развратным. Пульсация, легкая вибрация, и он готов кончить, но все резко обрывается. Он просыпается, в комнате ещё темно. Первые секунды он не понимает, где находится, только чувствует тепло, чужое присутствие, и медленное, ленивое движение у себя на талии. Сердце резко ускоряется, сон обрывается окончательно, но ощущения не исчезают. Когда Минхо окончательно открывает глаза, Джисон лежит рядом, на боку, подпирая одной рукой голову, а второй держит Минхо за талию. Он выглядит удивительно бодрым, живым, даже слишком. Тон кожи ровный, здоровый, в глазах довольный блеск, которого раньше не было, он улыбается спокойно, чуть лениво. Рука скользит по боку Минхо почти рассеянно, будто ласка не цель, а побочный эффект. Минхо резко втягивает воздух и дёргает край футболки вниз, прикрываясь. — Ты… — голос хриплый, не сразу подчиняется. — Ты что делаешь? — Ты проснулся? — спокойно спрашивает Джисон, будто это всё объясняет. — Конечно я проснулся, ты лапаешь меня, — хмурится Минхо, но рука не исчезает, а Минхо чувствует, как в низу живота медленно поднимается знакомые чувство. — Руки убери, — говорит он тише, тверже. — Что снилось? — Джисон приподнимает бровь. — Тебе-то что? — спасение Минхо находит в напыщенной дерзости, которую Джисон отметает одной фразой. — Судя по твоему виду, что-то хорошее, — Джисон хватается рукой за его член, от чего Минхо скручивается, в попытке отстраниться. — Ч-что? — Минхо кидает взгляд ниже, находя глазами мокрое, белесое пятно на трусах. — Черт, убери от меня свои руки! — серьезнее кидает Ли, отталкивая силой руку Джисона, больше от смущения. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь собрать остатки сна и реальности в одно целое. — Уходи, — говорит он наконец, не глядя, вставая за чистым бельем. — Эй, что в этом такого? — мягко отвечает Джисон. — Я сирена, поверь, я и не такое видел. — Да, да, я понял кто ты, только вот, — он поворачивается, глядя прямо в безмятежные глаза. — мне плевать, хочешь убей меня, только вот трогать себя я тебе право не давал. — Может ты не понял, — Джисон медленно поднимается, вставая напротив. — Мне не нужно твоё разрешение. — И оденься, — Минхо игнорирует его слова, он уже знает, если бы Джисон хотел убить его — он бы уже был мертв. — Ладно, твоя взяла, — сдается Джисон, пожимая плечами. В словах нет насмешки, только честность. — Отлично, — он обходит его, закрываясь в ванной. Сердце все ещё бьется слишком быстро, а мысли вновь возвращаются ко сну, связан ли с этим Джисон? Или мозг Минхо сам придумал всю эту ситуацию? Он продолжает смывать с себя остатки сна, наконец выходя из душа. Минхо сразу идет в кухню, где уже сидит Джисон, на удивление одетый и без намека на смущение. Минхо открывает холодильник, достает молоко, ставит чайник и тянется за хлопьями. Оба молчат, пока Минхо с тарелкой не садится за стол. — Этим ты питаешься? — спрашивает Джисон. — Да, а… тебе лучше? — Да, вчера ты мне помог, я благодарен. — Значит я помог тебе, а ты спросонья меня за член схватил? — с упреком говорит Минхо, уминая хлопья. — Звучит хуже, чем было на самом деле, — Джисон улыбается шире. — Я мог бы просто убить тебя. — Это должно меня успокоить? — Немного. Между ними повисает странная пауза, не враждебная, не напряжённая, скорее… плотная. Минхо чувствует притяжение, бессмысленно отрицать, и это злит сильнее всего. — Ладно, тогда, не хочешь мне объяснить, что вчера произошло? — Ты о том что я тебя сковал или о том, что меня море выбросило? — О втором, — неловко отвечает Ли. Джисон смотрит долго, потом медленно качает головой. — Я не хочу делиться этим, — говорит он ровно. — Тогда чего ты хочешь? — Убежище, — отвечает он без колебаний. — На первое время, а когда меня перестанут искать — я уйду. — И всё? — И всё. Минхо вздыхает и проводит рукой по волосам. Он понимает, что проиграл этот спор, даже не начав его. — Ты понимаешь, что я тебе не доверяю? — Почему же? — искренне удивляется Джисон. — Да потому что ты меня вчера связал против воли своими этими… как их там… — Водяные ветви, — поясняет Джисон. — Что? — Они часть меня, а не отдельный элемент, орган чувств, как, например, твои глаза или… — Какая разница? Ты чуть не убил меня, — перебивает Минхо. — Но не убил же, — добавляет Джисон. — О, спасибо, премного благодарствую. — Не стоит, — будто не поняв сарказма, отвечает Джисон. — Так ты не доверяешь мне? — Да. — И всё равно остаёшься. — Так это мой дом, куда мне идти? — Вот видишь, мы узники этой ситуации, — улыбается Джисон. — Бесполезно, — сдается Минхо, устало прикрывая глаза. Так всё и начинается, без договоров, с молчаливого согласия, в котором слишком много вопросов, оставшихся без ответов.

***

Проходит время, месяц, может, больше, а Джисон всё ещё остается с ним. Он входит в ритм жизни Минхо почти незаметно: запоминает, как он пьёт кофе, когда возвращается домой, в какие дни молчит больше обычного. Он почти не выходит днём, зато по ночам всё наполняется его тихим присутствием, и дома, и на улице. Джисон часто ходит к морю, сначала он просто сидел, часами вглядываясь вдаль, а затем и Минхо присоединился к нему. Это почти стало ритуалом перед сном, а сны… К Минхо они теперь приходят регулярно, разнообразные, но одинаково странные. Всегда море, всегда погоня, в которой Минхо знает, что его догонят. Всегда щупальце, или как их называет Джисон, водяные ветви, ловящие, удерживающие, и его голос, тихий, близкий, от которого невозможно укрыться. После таких снов Минхо не просыпается уставшим, но чувствует себя… иначе, как будто часть происходящего остаётся с ним и наяву, и связывать их с Джисоном Минхо всё же начинает, не потому что догадывается о его причастности, а потому что слишком сильно привыкает. В один из вечеров он приносит выпивку и закуски, ставит всё на стол, наливает себе и идет к дивану. Джисона же интересуют только чипсы — странное пристрастие сирены ещё с первых дней на суше, уже потом тот переводит взгляд на стакан Минхо. — Это что? — интересуется он, склонив голову. — Алкоголь. — Яд? — Ну… вроде как, но не в этом смысле, хочешь попробовать? — Хочешь отравить меня? — Джисон смотрит с любопытством, почти детским. — Это ты-то мне говоришь? — А? — не понимает Джисон. — О чем ты? — Будем делать вид, что я не чувствую эту отраву в воздухе с первого дня нашего знакомства? — Так ты чувствуешь? — Конечно, в первый день чуть с ума не сошел, — честно отвечает Минхо, замечая, что Джисон хочет что-то спросить, но почти сразу отдергивает себя. — Так что, хочешь попробовать? — неожиданно повторяет Минхо. — Не знаю, — спокойно отвечает Джисон. — Заставлять не буду, — Минхо усмехается. — Но, это у нас вроде как для расслабления. Джисон думает пару секунд, потом тянется к стакану. — Ладно, — говорит он. — Посмотрим, что из этого выйдет.

***

Минхо пьёт медленно, не торопясь. Алкоголь греет изнутри, и он с удивлением ловит себя на том, что ему… легко. Джисон сидит рядом, расслабленный, непривычно земной: пальцы лениво крутят пакет с чипсами, губы блестят от капель алкоголя оставшегося на них, взгляд не цепляется, не давит. Минхо смеётся на какой-то его комментарий, коротко, почти тихо, он давно не чувствовал себя так спокойно рядом с кем-то, без необходимости следить за каждым словом. И именно в этот момент он чувствует это. Сначала тёплая, плотная нота в воздухе, знакомая до дрожи, аромат, который нельзя спутать ни с чем, тот самый, из первого дня, из ночи, когда море выбросило Джисона на берег, и вместе с ним что-то чужое, ядовитое, манящее. Минхо замирает, делает глоток, будто ничего не происходит, но плечи напрягаются сами собой. Он отворачивается к окну, стараясь дышать глубже, ровнее, но тело предательски реагирует: жар под кожей, тянущее чувство внизу живота, слишком знакомое, слишком неуместное. — Всё в порядке? — спокойно спрашивает Джисон. Минхо вздрагивает, он даже не замечает, как тот поворачивается к нему. — Да, — отвечает сразу, слишком быстро. — Всё нормально, — он лжёт, и знает, что Джисон это чувствует. Аромат не исчезает, наоборот, будто становится сильнее, ближе. Минхо сжимает пальцы вокруг стакана, чувствуя, как влечение накатывает волнами, медленно, настойчиво, а Джисон всё ещё кажется ему чертовски привлекательным — и это злит, злит сильнее, чем возбуждает. — Ты… — Минхо выдыхает, потом резко поднимает на него взгляд. — Ты делаешь это специально? — Джисон моргает, ни удивления, ни попытки отвертеться. — Да, — отвечает он просто. — Что — да? — он теряется на секунду, затем хмурится. — Зачем? Джисон наклоняет голову, разглядывая его так, будто Минхо редкая находка, а не человек, сидящий рядом на диване. — Мне интересно, — говорит он после короткой паузы. — Ты не такой, как остальные, и мне интересно почему. — Ты издеваешься? Убери это… хватит, — бурчит Минхо, чувствуя, как возбуждение в теле всё нарастает. — Я и не пытался издеваться, Минхо, — спокойно отвечает Джисон. — Ты говоришь «нет», даже когда тело хочет, ты останавливаешься, но почему? — Минхо усмехается криво. — Я не животное, — говорит он жёстче, чем собирался. — Чтобы просто следовать инстинктам. Джисон не отступает, наоборот, подползает ближе, медленно, словно змея, сокращая расстояние так, что Минхо чувствует его дыхание, тепло рук на бедрах, тяжесть. Их лица оказываются слишком близко, почти губы к губам. — Минхо, — тихо говорит Джисон. — Я знаю обо всех твоих снах. Минхо хмурится, сердце сбивается с ритма, он давно догадывался. — Только знаешь? — спрашивает он негромко. — Или делаешь это со мной… там? — вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, опасный. Джисон смотрит на него внимательно, слишком внимательно, но не отвечает сразу. — Как ты думаешь, — тихо уточняет Джисон, не отстраняясь, — чем я питаюсь? Минхо молчит, он знает ответ, знал с самого начала, просто не хотел озвучивать его вслух. Джисон ждёт пару секунд, затем спокойно договаривает за него: — Сексуальной энергией людей. Минхо хмурится сильнее, но не отстраняется, сидит неподвижно, будто любое движение сделает ситуацию хуже. Джисон всё ещё слишком близко, его голос ровный, почти нейтральный, и от этого становится только тревожнее. — Ты полез ко мне в сны за этим? — резко спрашивает Минхо. — Если я… еда, то почему именно так? — Потому что здесь ты говоришь мне нет, — перебивает Джисон мягко, но твёрдо. — А сны — это та часть тебя в которой ты не такой упрямый. — Ты же сказал, что тебе не нужно мое согласие. — Соврал, — легко отвечает Джисон. — В любом случае, я не знал, что это реальность, я думал, что сплю, значит ты все это подстраивал? — Минхо сжимает челюсть. — Я лишь участник, всё что тебе снится — исключительно в твоей голове, — спокойно возражает Джисон. — Я питаюсь не телом, а откликом, тем, что просыпается, когда ты смотришь, чувствуешь, хочешь, даже если это во снах. — Тогда почему я всё ещё жив? — спрашивает он прямо. — В историях о сиренах люди погибают. Джисон смотрит на него внимательно, долго, словно взвешивает стоит ли говорить. — А как ты думаешь? — наконец спрашивает он. — Потому что ты не хочешь убивать меня? — медленно отвечает Минхо. — Именно. — Почему? — вопрос вырывается тише, чем он ожидал. — Не могу, — говорит Джисон, отводя взгляд. — Я не убиваю людей. — В каком смысле…? — Никогда не убивал, — продолжает он. — И именно поэтому меня изгнали, — Минхо чувствует, как внутри что-то сжимается от его слов. — Ты — доказательство, — продолжает Джисон, возвращая взгляд. — Того, что со мной что-то не так. — Или наоборот, — тихо говорит Минхо. — Что ты знаешь обо мне? — больше с пренебрежем спрашивает Джисон. — Сирены не должны чувствовать, — говорит он. — Человек — добыча, эмоции — слабость, близость — нарушение. Мы не всматриваемся в лица, не запоминаем голоса, просто берём и уходим. — Но не ты, да? — спрашивает осторожно Минхо. — Да, я смотрел, — просто отвечает Джисон. — Слишком долго, запоминал, и не мог… убить, — он делает паузу, словно подбирая слова. — И это губило меня в воде, там я жил на остатках, на памяти. Я ждал, что кто-то посмотрит на меня не как на желание, не как на фантазию, но этого не происходило, — продолжает Джисон. — Ты думаешь, что жестоки сирены, но это всегда были люди… жестокость, похоть, власть, потребление, вы слабые и уж слишком самодовольные для слабаков, я ненавижу вас за это. — За слабость? — спрашивает Минхо глухо, Джисон смотрит прямо на него. — За то, что моя сила зависит от влечения слабаков, а тело реагирует на внимание. Моя жизнь строится вокруг ваших желаний, — он выдыхает. — Я долго отказывался питаться, пытался существовать иначе, но всё, что я получил — истощение, а потом и изгнание. Тишина между ними становится тяжёлой, но уже не враждебной. Минхо чувствует, как аромат в воздухе слабеет, будто Джисон больше не давит, не тянет, не проверяет. — Но на меня это не работает, — наконец говорит Минхо. — Значит, ты нашёл другой способ, я доказательство того, что не все люди такие, какими ты их видишь. — Доказательство? — усмехнувшись, он склоняет голову. — А как ты думаешь, каким я выгляжу для тебя? — В каком смысле? — То, как ты меня видишь, — спокойно продолжает Джисон, — и есть отражение твоих потребностей, каждый человек видит во мне свой идеал, то, чего ему не хватает, то, чего он хочет, даже если не признаёт. — Нет. — Нет? — Джисон приподнимает бровь. — Я думаю… — Минхо запинается, подбирая слова. — Я думаю, что ты — это ты, не образ, не фантазия, не желанная форма. Джисон смотрит на него внимательно, будто ожидая продолжения, но в глазах тут же мелькает скепсис. — Ты просто не осознаёшь, — говорит он. — Все так говорят. — Ты не мой идеальный образ, Джисон, — твердо отвечает Минхо. — Нет? — Если бы ты был им, ты выглядел бы иначе, а я вижу все твои особенности, разве ты не скрыл их? — Особенности? — Джисон тихо усмехается, но в этом больше напряжения, чем насмешки. — Например? — Минхо наклоняется ближе. — Твоя кожа, — начинает он. — Она слишком гладкая, не как у человека, а в некоторых местах она словно… плотнее, холоднее на вид, чем на ощупь, и когда свет падает под углом, она отражает его не так, как должна, — Джисон замирает. — У тебя выступает позвоночник, — продолжает Минхо, не отводя взгляда. — Как будто тело не совсем предназначено для суши, и эти мелкие вмятины, почти незаметные, если не смотреть внимательно… — Если бы ты был моим идеалом, ты был бы проще, скорее всего ты был бы блондином, чуть выше, но это не так. Джисон смотрит на него долго, в этом взгляде нет привычной уверенности, только напряжённая тишина. — Значит… — медленно говорит он, — ты видишь меня настоящим? — Да, — отвечает Минхо без колебаний. — Тогда почему тебя влечет ко мне? — Разве это не твои чары? — Нет, они работают не совсем так, они лишь усиляют чувства к объекту желания. — Значит, мне нравишься ты… а не образ. Между ними снова повисает тишина, но теперь она другая, словно что-то важное только что встало на место, пусть и не до конца. Джисон отводит взгляд первым. — Странный ты человек, Минхо, — говорит он тихо. — Привыкай. Джисон молчит, но не отстраняется. Алкоголь греет кровь, притупляет острые края мыслей, делает паузы между словами длиннее, честнее. Минхо чувствует это в себе, в нём, в этом странном, зыбком пространстве между ними. — Ты… может слезешь с меня? — подает голос Ли. — Ты хочешь этого? Джисон не улыбается, он просто двигается ближе — настолько, что между их лбами остаётся совсем немного воздуха. Минхо чувствует его дыхание, тёплое, ровное. Влечение никуда не исчезает, но теперь в нём появляется странная, непривычная нежность. Минхо наклоняется первым, неуверенно, почти неловко, словно даёт Джисону время отступить, но тот не отступает. Поцелуй выходит медленным, осторожным. Губы тёплые, будто море после долгого солнца. Джисон отвечает не сразу, но когда отвечает, делает это так, будто учится касаться, а не брать. Минхо закрывает глаза, в голове тихо, впервые за долгое время, и прежде чем увлечься окончательно, он отстраняется, а Джисон тихо усмехается. — Я же говорю, ты странный, — повторяет он, уже без насмешки. — Я же предупреждал, — бормочет Минхо, чувствуя, как веки становятся тяжёлыми. Джисон перекатывается и ложится рядом, не обсуждая этого, он осторожно устраивается под боком, его водяные ветви так не появляются, будто эта ночь не предназначена для них. Минхо засыпает быстро, с ощущением тёплого плеча рядом и ровного дыхания у виска, и впервые за долгое время ему не снится море.