Часть 2
15 марта 2026 г., 00:00
«И привел Он меня к вратам селения, где не слышен плач по умершим, но где живые подобны теням. И сказал мне: „Вот цена хлеба насущного — забвение. Вот цена жизни — безмолвие духа“». — Из личного дневника послушника Ч., лето Господне 1353
***
Утро стелилось по деревне молочным туманом. Рассвет застыл в кронах, едва пробираясь сквозь сосновый бор. Процессия еретиков, которую путники ночью встретили во тьме, будто испарилась, не всколыхнув воды́. Казалось, морок сомкнулся за их спинами еще на рассвете, пожрав призрачные фигуры, едва те доставили странников к порогу. Вчерашний обряд теперь казался наваждением, если бы не осевший в душе страх. Халл-Мур возник перед ними как нетронутый островок посреди гниющего мира. Чонгук невольно поперхнулся вдохом. Он ожидал удара привычного смрада гноя язвенного, но деревня пахла иначе. Воздух здесь был с резким привкусом уксуса и ноткой выжженной полыни. На языке проступала сухость, будто уста стянули тонкой пеленой. Копыта коней наконец коснулись твердой земли. Ступив на главную стезю, послушник в последний раз оглянулся. Предчувствие, что в спину смотрит некто, обернулось ужасом. Живот скрутило тугим узлом. — Неладно… — прошептал Чонгук, невольно поправляя ворот. Хабит вдруг показался жестче, чем прежде, сдавливая горло. — А воздух здешний лёгок. Слова прозвучали лживо. Слишком вольно — не его устами. Будто вместе с воздухом в легкие проникало что-то чужое. Намджун не ответил. Он лишь крепче сжал поводья, и кожа на его костяшках натянулась, побелев. Его глаза скользили по улице медленно, он не просто смотрел, а внимал знаку свыше. Деревня выглядела пугающе живой. Люди не лежали в канавах, не бились в трясовице. Напротив, жизнь в Халл-Муре текла с какой-то безупречной мерностью. Возле невысокого забора Чонгук заметил женщину. Она стирала бельё в большом корыте, раз за разом совершая одно и то же движение. Ритм был безупречен. Но когда отряд проезжал мимо, женщина подняла голову. Её лицо было гладким, лишённым малейшего признака устали, но взгляд… Взгляд был пуст. Устремлён в никуда. Расширенные зрачки превратили её глаза в два чёрных омута, поглощающих свет. Она не моргала и не останавливалась, продолжая бессознательно мять мокрую одежду. — Она делает это непомерно долго, — негромко произнёс Хосок, поравнявшись с послушником. Голос наёмника надломился. — Погляди на её руки. Кожа на пальцах размокла и отходит лоскутами, а она даже не морщится. Хосок настороженно осмотрел пустые подворья, выискивая всякое движение. Будучи наёмником, привыкшим полагаться на нутряное чутьё, он первым ощутил то, что не вязалось в картину тихого селения. — Здесь нет собак, — вдруг отчеканил он. Намджун резко притормозил. В Халл-Муре царила гробовая тишина. Ни пёс не брешет, ни кошка не мяучит. Ни один зверь, чующий дыхание смерти, не осмеливался приблизиться. Единственным звуком был монотонный скрип колодезного ворота где-то в центре площади. Скрип… Пауза… Скрип… Каждый скрежет казался песчинкой, падающей в часах для тех, кто уже перестал замечать время. Ледяной пот струился меж лопаток Чонгука, а ощущение увиденного сжимало грудь камнем. Здесь не было божественности — лишь смерть, такая же безжалостная, что и повсюду. Ноги в стременах дрожали, выдавая трепет, который невозможно было скрыть за рыцарской выправкой. Тридцать шагов отделяли их от самой большой хижины, когда из дверного проёма вышел Сокджин — глава общины. Его фигура была совершенной, а плащ — слишком чистым для этого мира. В руке он держал деревянный кубок, из которого поднимался пар. Путники остановили коней, не решаясь сократить расстояние. Из тени им преградил путь юноша с рассечённым веком, чья рука застыла на рукояти меча, готовая оборвать любое движение. — Оставь их, Юнги. — голос Сокджина прозвучал мягко, но в нём была сила, заставившая Чонгука вздрогнуть до хруста в костях. На губах мужчины заиграла недобрая усмешка. Сокджин поднял кубок и отпил глоток. На высоком помосте Чонгук заметил фигуру — ожившего мертвеца. В этих чертах он с ужасом узнал танцора из легенд — Тэхёна. Из тени выступил старик, тот самый, что сопровождал их отряд через болота. Старец склонился перед Тэхеном в ломаном поклоне, точно суставчатая марионетка. Тэхён в такт этому жесту резко выгнулся; хребет его хрустнул, а из горла вырвался надсадный звук, похожий на стон утопленника. — Добро пожаловать, инквизитор, — взгляд Сокджина пригвоздил Намджуна к месту. В его глазах не было страха, только холодное выжидание. — С чем вы к нам пожаловали? Инквизитор обратил внимание на Тэхёна, на его пальцы, судорожно сжатые в кощунственном подобии экстаза. Эта плоть, восставшая против законов природы, казалась собранной из кусков выбеленного временем мяса, лишённого крови, но обретшего волю. Внутри Намджуна всколыхнулось нечто тёмное — животный ужас, отчего сердце билось о рёбра, точно пойманная синица. Чтобы заглушить нарастающий гул в ушах, рыцарь судорожно потянулся к сумке. Пальцы онемели, не слушаясь, пока он искал кожаный переплет Писания. Ему нужно было ухватиться за святые слова, чтобы не утонуть в нечестивом тумане. Он смотрел на парня, и разум его двоился. В один миг Тэхён виделся бесовским отродьем, вырванным из ночных кошмаров, чьи пустые глазницы источали запах могил. Но стоило солнечным лучам пробиться сквозь густую дымку, и перед Намджуном представал человек, чьи веки дрожали от мук. — В этой деревне нет Бога, — прохрипел инквизитор, не смея отвести глаз от Тэхёна. — Бога здесь нет уже тысячу лет, рыцарь, — отозвался Сокджин, и его улыбка стала шире, обнажая зубы в волчьем оскале, заставившем Чонгука ощутить, как волоски на руках встали дыбом. Глава общины молчаливым жестом пригласил их войти внутрь хижины. Смешанный запах миндаля и застарелой крови обволакивал горницу. Чонгук почувствовал, как воздух вязнет в груди, становясь неподъемным. Сокджин обернулся к нему, заметив, как тот до белизны костяшек перебирает четки. — Малыш, к чему тебе сии деревяшки? — Сокджин коснулся пальцем креста на груди послушника. Чонгук замер, перестав дышать, а мышцы его шеи одеревенели от ужаса. — В нашей общине чистота помыслов рождает чистоту плоти. Пока Сокджин упивался собственным красноречием, из тени в углу залы отделилась фигура. Это был Чимин — безумный алхимик общины. Его появление было бесшумным, как скольжение змеи. На нём был кожаный фартук, потемневший от наслоений запёкшейся крови. Чимин не смотрел им в лица. Его взгляд — острый, как лезвие палача — жадно впивался в суставы Намджуна, оценивал эластичность сухожилий на шее Чонгука. У инквизитора непроизвольно дрогнуло веко. Лекарь видел в них не людей, а туши, аккуратно упакованные в кожу. Свежий, ещё тёплый материал так и просился на его стол. Чонгук сглотнул, но в горле стоял колючий шип. В руках Чимин бережно сжимал «Свод немой плоти». Он сам так именовал своё творение. Фолиант был обтянут человеческой кожей — на переплете, прямо под пальцами Чимина, явственно виднелся след от соска и древний шрам. Книжица невольно раскрылась, обнажив подробности: чертежи разрезов глазного яблока и рецепты ядов, способных держать сознание запертым в парализованном теле неделями. — Сокджин-и чрезмерно поёт о душе, — голос Чимина напоминал скрежет ножа по кости. Чимин подошёл вплотную к Намджуну, и тот мгновенно ощутил запах квасцов* и сырого мяса, исходивших от его одежд. — У этого рыцаря кровь густая, тяжёлая от желчи... — Чимин протянул тонкую руку и коснулся шеи Намджуна, едва ощутимо надавив на артерию. — Она будет долго остывать. А мальчишка... кожа у него тонка, прозрачна. Сквозь неё будет удобно наблюдать, как «слюда» выедает жилы. Инквизитор резко отпрянул назад, разрывая контакт, чтобы пальцы Чимина больше не касались его кожи. Он хмуро прищурился, глядя на Чимина сверху вниз. Будучи фанатиком, Намджун должен был немедля пресечь это богохульство, но он не нападал. Его удерживало любопытство, которое уже начало просачиваться в тело, словно грех, скрывающийся под личиной познания. Чимин, не придав тому значения, положил рукопись на стол, рядом с которым в склянках плавали отсечённые конечности, сведённые в вечном спазме. — Не чудеса мы творим, инквизитор. — Добавил он, и в его глазах вспыхнул фанатичный блеск. — Мы исправляем Господни ошибки. Намджун открыл рот, собираясь обрушить на них всю мощь священных текстов и предать анафеме, но слова застряли в горле комом. Глядя на склянки с плотью, он на мгновение потерял дар речи, раздавленный тишиной этого святотатства*. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого он вцепился железной хваткой в плечо Чонгука, почти силой разворачивая его к выходу. Потянув послушника прочь из комнаты, пронизанной запахом смерти, рыцарь обернулся и бросил нечестивцам: — Мы избавим землю от сей ереси. — Его голос дрогнул, а взгляд на мгновение потерял былую твердость, когда он добавил тише, предостерегая самого себя: — Бог милостив лишь к тем, кто кается в своих прегрешениях. С этими словами он силой вытолкнул ошеломленного Чонгука из хижины. Хосок ожидал их на улице; почему-то наёмнику показалось лишним сопровождать Намджуна внутрь. Он стоял, прислонившись к покосившемуся плетню, и лениво соскребал грязь с сапога кончиком кинжала. Халл-Мур продолжал жить своим неизменным ходом, и Намджун распорядился остаться до ночи — наблюдать. Однако сам он ждать тьмы не собирался. Намджун скрылся в зарослях малинника, где смрад деревни перебивался ароматом прелой листвы, достал из-за пазухи небольшой письменный тубус. Он действовал без промедления. На узкой полоске пергамента он начертил несколько слов: «Халл-Мур. Гниль в самом корне. Огонь есть единственное очищение». Он извлек из клетки сизого голубя. Птица затрепетала в его руках, чувствуя исходящую от человека ледяную волю. Инквизитор привязал послание к лапке и на мгновение прижал птицу к своим губам. — Лети, — прошептал он, разжимая пальцы. — Неси истину туда, где её ещё ждут. Голубь рванулся вверх. Рыцарь проводил его взглядом, пока тот не растворился в хмари. Теперь отсчет пошел на часы. Он вернулся к Хосоку, и его лицо было холодным, как свежевыпавший снег, что ложится простынёй на уже остывшую землю. — Прочеши каждый угол, ничего не упусти, — не оборачиваясь, бросил он наёмнику.***
Ближе к полудню Хосок, сославшись на необходимость задать коням овса, выскользнул из хижины наружу. Холодный воздух не принес облегчения; он казался невидимой паутиной, оседающей на лице. Наёмник инстинктивно держался людских силуэтов, юркнул в тесный проулок за амбаром, чья крыша опасно просела. — Вам стоит покинуть деревню, — хриплый голос раздался из-за угла. Хосок мгновенно выхватил меч, но вскинутые в жесте пустые ладони заставил его опустить оружие. — Ни с места. Кто таков? — процедил Хосок, не убирая оружия. — Неважно, — ответили сразу, слишком поспешно. — Пока ещё не поздно — уходите. Из-за ветхой лачуги вышел Юнги, юноша преградивший им путь. Бывший контрабандист выглядел истощенным: скулы обтянуты белой кожей, под глазами — багровые провалы, а в пальцах зажат ломоть сушёного мяса. Шрам рассечённого левого века резко бросался в глаза. Было видно, не спал который день. — Говори прямо, — процедил Хосок. Он не шевельнулся, но Юнги услышал, как кожа перчатки со скрипом натянулась на рукояти меча. — Или я сочту, что ты наживка. Юнги усмехнулся одними губами, и эта усмешка больше походила на судорогу. Он облизнул потрескавшиеся губы и воровато оглянулся. — «Благословенный хлеб». Его раздают на вечернем обряде. — Он выделил слово «благословенный» с такой ненавистью, будто выплюнул на землю кровь. — Не ешьте. Никто из тех, кто ел, потом не уходил на своих двух. — Почему? — Чимин всыпает в муку спорынью, дурман и травяные грибы, — Юнги заговорил тише, его голос сорвался на едва различимый шепот, а пальцы начали теребить край плаща. — После этого люди боли не ведают. И страха тоже. Даже когда начинают гнить заживо. Хосок прищурился. — Ты слишком много знаешь для деревенского. — Я здесь уже луну, — резко бросил Юнги, и его плечи дернулись в протестующем жесте. — Мор закрыл дороги. Я видел, что они делают. Для Сокджина все люди здесь… покорное стадо. Юнги подался вперёд, и Хосок почувствовал от него запах табака и пота — запах живого человека. — А тех, кто с чумой, просто в топь скидывают. Чтобы не портить «материал». — Материал? — Наемник не опустил клинок, но его рука на мгновение замерла. В горле рыцаря встал ком отвращения. Контрабандист на миг умолк. Потом изрёк с трудом: — «Чистые». Те, кого Мор ещё не тронул. Чимин называет их «начаточным материалом». Он тяжело сглотнул, и кадык остро дернулся на худой шее. — Он забрал мою сестру. Юнги рванулся вперед, схватив Хосока за локоть железной хваткой; его пальцы, испачканные в копоти дорог, со скрежетом впились в холодный металл наруча. — Она жива. Пока. Он держит её под амбаром, поит своей дрянью. Смотрит, сколько выстоит сердце, прежде чем… — он осёкся, и его хватка на доспехе стала почти судорожной. — Ты же видел, что он сотворил с Тэхёном? Юнги резко отшатнулся, словно испугавшись собственной искренности, и глянул в сторону дома главы, где в окнах блекло горели свечи. — Мой отряд перебили, когда мы пытались уйти. Люди Сокджина. У меня есть золото. — Он потянулся к поясу, торопливо ощупывая кошель. — Мне нужна помощь. И прикрытие, когда ваш инквизитор начнёт очищение. Он оскалился в безрадостной усмешке, обнажая десны: — А он начнёт. Я видел таких, как он. Лицо наёмника осталось неподвижным, но желваки остро дернулись. Он усмехнулся — хищно, и этот оскал заставил Юнги ослабить хватку. — Притормози коней, парень. Твои сумбурные слова звучат как враки. — Хосок нахмурился, пряча кинжал в ножны. — Ты отдохни малёк, а я подумаю… Хосок оставил Юнги в густой тени амбара, даже не обернувшись на его прерывистое дыхание. Наёмник шел по деревне уверенно, огибая пятна света от факелов, точно тень, возвращающаяся к своему хозяину. У входа в дом, где расположился инквизитор, он на мгновение задержался, стряхивая с сапог грязь, и вошел внутрь. Намджун сидел у стола, и в свете единственной свечи его профиль казался высеченным из камня. На столе лежала Библия и деревянный крест. В углу комнаты Чонгук сидел на краю узкой кровати. Его пальцы перебирали четки, а губы неумолчно шептали слова молитвы. Инквизитор не поднял головы, когда дверь скрипнула. — Деревня затихает, милорд, — негромко произнес Хосок, вытянувшись у порога. Про Юнги наёмник предпочел умолчать. Инквизитор встал, и тень его, неестественно длинная, метнулась по стене, поглощая скудный свет. — Найди пустой подвал. Поглубже, чтобы крики не будили тех, кто еще верит в спасение. Хосок коротко кивнул. Приказ был ясен: Намджуну нужна была пыточная, скрытая от посторонних глаз.***
К тому часу, когда окончательно стемнело, площадь уже была заполнена. Жаровни разожгли заранее, и дым стлался низко, будто ночь не спустилась, а была выкурена из земли. Жители стекались на зов колокола молчаливыми тенями, ведомые не столько верой, сколько тем самым «благословенным хлебом». Ночь опустилась на деревню, но не принесла прохлады. Воздух стал плотным, как кисель, а марево из жаровен наполнило площадь туманом, в котором плыли частицы белены и спорыньи. Сей ядовитый нагар оседал на гортани, заставляя людей дышать чаще. В центре, на деревянном помосте, освещённом дрожащим пламенем, стоял Сокджин. Его белоснежные одежды казались ослепительными на фоне этого серого месива. Он воздел руки к небу, и его голос разнесся над толпой безмолвных жителей. — Смотрите! — выкрикнул он, и его глаза сверкнули отражённым огнём. — Ибо сейчас плоть отринет бренность и примет вечный покой! Первая фраза сорвалась с его губ ледяным приказом: — Ex carnibus corruptis… — «Из плоти тленной…» — эхом отозвался его собственный голос, ставший на октаву ниже. — …vita immutabilis oritur. — «…жизнь неизменная восстает». Сокджин обвел взглядом толпу, и его улыбка стала шире, почти хищной. — Non Deus creavit… — «Не Бог сотворил», — пропел он, и послушники в тени повторили это как заведённые, — …sed nos perfecimus! — «…но мы усовершенствовали!» Намджун почувствовал дикую ярость. Латынь, священный язык церкви, в устах Сокджина превращалась в яд. Лицо Чонгука побелело настолько, что казалось, он мысленно читает молитву. — Carne aeterna, spiritu silente, — продолжал Сокджин, касаясь лба Тэхёна. — «Плоть вечная, дух безмолвный. Accipe formam perfectam.» — «Прими совершенную форму». Намджун судорожно вцепился в сумку с Писанием, чувствуя, как реальность ускользает из-под стоп. Он мгновенно хотел рассечь голову Сокджина, карая вместо Бога. Но понимал, что надо терпеть, дожидаясь подходящего момента. Из тени вышел Тэхён. Он был наг по пояс, его кожа в свете огней казалась болезненно-белой. Чимин, чья костяная маска выглядела как лик смерти, бережно поднёс к губам юноши деревянную чашу. В ней лениво перекатывалась «слюда» — субстанция, источавшая слабый люминесцентный блеск и запах цветов. Чимин грубо схватил Тэхёна за затылок, пальцами впиваясь в корни волос, и заставил выпить всё до капли. То, что последовало за этим, не имело ничего общего с божественным таинством. Как только жидкость коснулась внутренностей, Тэхёна прошила ломающая судорога. Это была чистая физиология. Его вены на шее и груди мгновенно вздулись, будто под кожей поползли живые черви. Из горла Тэхёна вырвался звук, заставивший Хосока окаменеть: так не мог кричать человек. Это был хрип, переходящий в высокий, захлебывающийся свист — воздух с трудом пробивался через скрученные в узел связки. Суставья юноши издавали отчётливый треск каждый раз, когда его тело начинало выгибаться. Под действием сонных одурей его мышцы сокращались с такой яростью, что Тэхён забился в «танце». Каждый его выдох сопровождался клокочущим клекотом, а зубы выбивали дробь, пока челюсть не свело в мёртвой хватке. Его пальцы скрючивались, царапая воздух с тихим шипением ногтей. Чонгук, стоявший внизу, почувствовал, как мир вокруг него начинает плыть. Дым от жаровен проник в его лёгкие. Галлюцинации ударили по его сознанию молотом. Для него хрипы Тэхёна превратились в ангельское пение, а треск ломающихся костей — в небесную музыку. В его затуманенном взоре чёрные вены Тэхёна стали нитями света. Ему виделось, как за спиной юноши распахиваются огромные крылья. В этот момент Чонгука захлестнула волна нежности. Ему захотелось броситься к помосту, обнять это «сияющее» существо, закрыть его своим телом и забрать всю его боль себе. Ему казалось, что если он коснётся этой раскалённой кожи, то сам растворится в божественном экстазе. Пальцы Чонгука судорожно тянулись к Тэхёну. Тэхён издал последний, похожий на стон выдох и рухнул в руки Чимина. Алхимик поспешил его убрать, бросил на деревянный пол, как куль. Но Тэхён не двигался. Его глаза смотрели в пустоту, а из уголка рта стекала пена. Дым от жаровен постепенно рассеивался, унося с собой видения. Голова Чонгука раскалывалась, а во рту остался привкус гари. Ведомый остатками того безумия, он, шатаясь, пробрался за полог помоста. Он всё ещё надеялся коснуться «ангела», почувствовать тепло божественного света, но реальность заставила прийти в себя. Тэхён лежал на дощатом полу, словно использованная ветошь. Сияние исчезло. В тусклом свете свечей его кожа казалась мертвенно-серой, покрытой липким потом. Юношу била ритмичная дрожь — «ломка» после того, как пик действия ядов прошёл. Его пальцы скребли дерево, а из широко раскрытого рта толчками выходила густая рвота, окрашенная в цвет серой «слюды». Чимин стоял рядом, наступив сапогом на край одежды Тэхёна, чтобы тот не слишком сильно бился в конвульсиях. Одной рукой он равнодушно вытирал лицо юноши засаленной тряпкой, а другой — методично выводил строки в своей рукописи. — Четвёртая часть песочных часов пошла с момента вливания, —шептал Чимин, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Судорога плоти перетекает в стадию яростного дрожания. Чонгук замер; его чётки выпали из оцепеневших пальцев, с глухим стуком ударившись о деревянный настил. — Что… что вы с ним делаете? — голос послушника сорвался на хрип. Чимин наконец поднял голову. В полумраке его костяная маска врастала в него. Он посмотрел на Чонгука с почти научным любопытством. — Мальчик. Он — удачное делание. Сосуд, который я наполнил до краёв, чтобы проверить, когда он лопнет. — Прекратите сейчас же, — Чонгук хотел опуститься на колени перед Тэхёном, но рвота, измазанная по одеждам юноши, заставила отступить. Тэхён в этот момент издал жалобный звук — тихий скулеж сломленного животного. Его глаза на мгновение сфокусировались на Чонгуке. В этом взгляде не было небесного мира. В нём была только мольба о смерти. Чонгука вырвало прямо на собственные сапоги. Он осознал, что Тэхён никогда не был ангелом. Он был подопытной крысой в руках мясника, которую Чимин заставлял «воскресать» снова и снова. — Ты ещё Писанием мне пригрози и святой водой меня облей, — слова Чимина звучали сквозь хохот. Алхимик поднялся и поспешно скрылся за занавесом. А через считанные минуты Тэхёна увели в неизвестность. Из тени Намджун наблюдал за этой сценой. Его лицо оставалось неподвижным. Он видел то же, что и Чонгук, но в его душе ужас сменялся фанатичным расчётом. Он медленно перевёл взгляд с помоста на притихшую толпу, чьи лица в свете жаровен казались масками из воска. Намджун не чувствовал к ним жалости. Для него эти люди были подобны гангрене на теле. Его губы беззвучно зашевелились, читая молитву святому Себастьяну. Он уже не видел в Халл-Муре деревню; перед его взором расстилалось пепелище. Каждый дом, каждая пядь этой земли требовали искупления через пламя. А на краю болота Хосок стоял у края оврага. Перед ним лежала яма, заваленная телами тех, кто не пережил «милость» Сокджина. Там не было света. Там были только трупы, которые медленно растворялись, становясь удобрением для новых чудес.***
«Тот, кто ищет чуда, найдет его. Но чудо сие будет вырезано на его собственной коже, переплетено в книгу из его плоти и влито в глотку ядом, заставляющим плясать даже мертвых. Аминь». — Из записок палача из Йорка, лето Господне 1350
