Часть 4
15 марта 2026 г., 00:00
«И пал праведник, и не было руки, поддержавшей его. Ибо праведность его была лишь коркой, под которой уже давно зрела червоточина». — Из личного дневника послушника Ч., лето Господне 1350
***
Ночной воздух Халл-Мура напитался кровью. Намджун застыл на краю болотистой низины, у подножия холма, на коем чернела церковь, — там, где туман уже лизал носки его сапог. Лик инквизитора, озарённый пляшущим пламенем факелов, казалось тёсанным из камня, но в самой глубине расширенных зениц застыло нечто чуждое святому учению. — Глава общины мёртв, — рёк инквизитор. Лишённый всякого чувства глас его заставил спутников вздрогнуть. Чонгук перекрестился по обычаю, а Хосок едва слышно выдохнул сквозь зубы. Никто не молвил ни слова. — Его скверна пресечена моей рукой. Кара приведена в исполнение. Намджун не смотрел на них. Взор его был прикован к тёмному силуэту церкви, где глубоко в подвале ожидал узник. Наступила тягостная тишина. Даже треск факелов звучал как будто не к месту. Чонгук побледнел. Его пальцы судорожно вцепились в ремень сумы, словно тот мог удержать рушащийся порядок. Мир послушника схлопнулся до меры сего кровавого пятна на чести ордена. Его мутило от запаха дыма; казалось, червивая почва напиталась тлетворным ядом. — Люди из соседнего прихода задержатся до рассвета, — добавил Намджун, и его голос скрипнул, как старое дерево под тяжестью ветра. — До их прибытия никто не покидает пределов церкви. В подвал не входить. Он произнёс это почти автоматически, будто повторяя давно заученный литургический чин, но плотские фантазмы его уже ускользали прочь. Внутри инквизитора звенела пустота. Она отзывалась в груди глухим ударом. Смерть Сокджина не принесла триумфа. Ни облегчения. Ни очищения. Она сорвала последний засов — тот, что удерживал его от помыслов, кои он привык клеймить искушением. Теперь он позволял им звучать. Намджун уже не был здесь. Его сознание блуждало в полумраке подвала, скользило по каменным стенам, пропитанным влагой и плесенью, покуда не останавливался у фигуры юноши. Мысли о Тэхёне жгли Намджуна изнутри, мешаясь с чувством дерзновенной свободы. Хосок поправил перевязь меча, его лицо натянулось маской, но за военной собранностью скрывалась паника. Чумной бубон наливался гневной синевой. Пульс подмышкой бил в такт сердцу. Каждый вдох давался с усилием, но он упрямо усмирял дрожь. — Деревня спит, милорд, — негромко произнёс Хосок, приглушив голос. — Мы закрепимся здесь до рассвета. Если небо не пошлёт помощь, огонь станет нашим единственным союзником. Достанет ли запасов на все дома? Намджун наконец повернул голову, но его взгляд был расфокусированным. — Бочки у амбара. Проверьте, — отрезал он. — Залейте всё. Пройдитесь по каждой щели. Когда дам сигнал — они должны вспыхнуть разом как сухой хворост. Чонгук шагнул вперёд, его голос надломился: — А алхимик? Что сотворить с ним, господин? Он всё ещё там, среди своих банок и трупов… — Твори, что должно, — бросил инквизитор, уже направляясь к храму. — Я спущусь в подвал. Нужно проверить, не осквернена ли земля под алтарём. Чтобы никто не смел меня тревожить. Никаких жалоб, никаких вопросов. Хосок сжал рукоять. Боль стала невыносимой. С каждой секундой гибель уже подступала: если огонь выйдет из-под контроля, Халл-Мур превратится в общую могилу. Он бросил взгляд на дома, в которых спали жители: ещё несколько часов — и они не узнают, что такое страх. Намджун шагал вперёд, его движения сохраняли точность, но сознание уже скользило в подвал, к Тэхёну. В каждом шаге читалась жажда ритуала, к тому, что для него давно перестало быть просто миссией. Инквизитор вошел в подвал, и тяжкая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком, а лязг засова поставил точку в его колебаниях. Здесь, внизу, пахло не ладаном, а застоявшейся плесенью и солончаковым духом «слюды», который, казалось, исходил от самой соломы на полу. Намджун поставил лампу на выступ стены. Дрожащий свет выхватил из темноты фигуру Тэхёна. Юноша лежал, скорчившись, на грязной подстилке. Его кожа в полумраке отливала фосфоресцирующим сиянием, а под ней, словно живые нити, пульсировали жилы. Намджун подошел вплотную и опустился на колени, но не в молитве. Взгляд его блуждал по истончившемуся лицу Тэхёна. В этот момент инквизитор зрел в нем всё разом: Ангела, чью чистоту жаждал попрать, чтобы доказать бессилие небес, и Дьявола, чьей извращенной красоте жаждал поклоняться до последнего вздоха. — Ты — еретический обман, — шёпот Намджуна ударился о мокрые стены и вернулся эхом. Он простёр руку и грубо ухватил Тэхёна за подбородок, вздергивая его голову. Зрачки юноши затопили радужку — два глубоких колодца тьмы, в коих инквизитор видел отражение бездны, в которую он уже шагнул. Тэхён издал слабый звук, подобный скулежу, когда пальцы инквизитора впились в его щеки. Из угла рта юноши вытекла слюна. Намджун смотрел на неё с маниакальным восторгом. Для него это было причастие грехом. Он стремился подчинить себе эту плоть, вытравить из неё остатки влияния Сокджина и Чимина своей волей. Тэхён станет его эшафотом. — Я очищу тебя, — прохрипел инквизитор, склоняясь к самому уху Тэхёна. Его рука скользнула ниже, к горлу, чувствуя безумную вибрацию сонной артерии. В тот миг Намджун окончательно перешел грань: он более не служил закону, он присягнул тому самому бесу, коего клялся истребить. Намджун медленно расстегнул тяжелую пряжку пояса. Пальцы двигались с воровской поспешностью. Намджун смотрел на Тэхёна, и в его груди ворочалось не вожделение, а потребность осквернить то, чего он не мог постичь. Юноша был бледен: его кожа вызывала скорее содрогание, чем желание. Член инквизитора оставался скованным ужасом перед этой «святой» нежитью. Ему пришлось заставить себя. Он начал двигать рукой вдоль члена, и каждое движение было пропитано такой самоненавистью, что воздух стал осязаемым. Он представлял, как ломает эту хрупкую кожу, как вгрызается в плоть. — Проклятый…, — шептал он, и голос его срывался на хрип. В его воображении он уже не просто взирал — он распинал, осквернял и подчинял. Всяк рывок руки сопровождался вспышками образов: кровь на его пальцах, скрежет раздавленной окалины. Он упивался властностью над этим существом. Намджун вошел в него без милосердия. Резко. Сокрушительно. С яростью, кою годами копил под рясой. Никакой близости — только акт подавления, желание вклиниться в саму суть еретического соблазна, которую он одновременно жаждал и ненавидел. Раздавшийся треск инквизитор принял за крик побежденного беса, хотя то был звук разрушающегося тела, неспособного вынести тяжести безумия. — Exorcizamus te… — Священная латынь превратилась в свистящий клекот зверя. Каждый его толчок был продиктован жестокостью. Он вбивал себя в Тэхёна, чувствуя, как жар юноши опалял его плоть. В голове Намджуна псалмы мешались с видениями крови. Он верил, что карает это тело, но на самом деле глубже погружался в трясину падения. Тэхён запрокинул голову, его уста беззвучно открылся в немом вопле, а из глаз покатились мутные слезы. Под тяжестию инквизитора его кости, ставшие хрупкими от сурьмы и мандрагоры, едва выдерживали ритм сего безумия. Намджун не слышал его свистящего дыхания, только биение собственного сердца, которое стучало как набат, возвещая о конце праведнического пути его. В момент кульминации Намджун замер, содрогаясь всем телом. Он излил себя внутрь, чувствуя, как жизнь смешивается со слизью «слюды», вытекающей из Тэхёна. Это было осквернение, доведенное до абсолюта. Он прижался лбом к влажному плечу юноши, и на мгновение ему почудилось, что он слышит, как под низкими сводами смеется сам Дьявол. Намджун поднялся на ноги, тяжело дыша. Его доспех глухо лязгнул в тишине подвала. Он не чувствовал торжества — лишь пустоту, которая теперь казалась бездонною. Инквизитор бросил последний затравленный взгляд на то, что оставил после себя на соломе. Тэхён лежал неподвижно. Изломанная кукла на грязной соломе. Тонкая кожа на бедрах была разодрана, но самым страшным было то, что происходило дальше. Из растерзанного ануса юноши, густо перемешиваясь с белёсым семенем инквизитора, медленно потекла кровь. Густая жидкость лениво стекала по бледной коже бедер, пачкая солому и впитываясь в сухие стебли. Тэхён не вздрогнул. Его истерзанная плоть более не имела сил даже на судорогу; внутренние ткани не выдержали напора, разрываясь под весом «священного» гнева. Намджун смотрел на это темное пятно, расползающееся по подстилке, и его охватил животный ужас. Это было наглядное доказательство того, что он не принес исцеления. Он ускорил распад, превратив живое существо в кровоточащую руину. Он судорожно поправил одежду, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Каждый дюйм его тела теперь казался ему оскверненным этой ядовитой жидкостью. Не оборачиваясь, Намджун бросился к выходу, оставляя Тэхёна в луже крови. Снаружи Хосок слышал «священные» слова, доносившиеся из-за двери. Намджун выставлял молитву заслоном, пытаясь заглушить ею хлюпающие звуки, которые не имели ничего общего с исцелением души. Механическим движением наёмник достал короткий нож и принялся чистить ногти, глядя в пустоту коридора. Он сознавал: в этой тесной келье сейчас творится грех страшнее всякого колдовства здешней деревни. Намджун на глазах превращался в то самое чудовище, на которых они охотились всю жизнь. К запаху мандрагоры и сырости примешался новый аромат — запах пота с кровью. Хосок узнал его мгновенно. Так пахнет бойня. Его тошнило не от самого деяния насилия — на войне он видел и не такое — а от того, как ритмично это происходило под сводами сего импровизированного храма. Наёмник не шевельнулся. Он посмотрел на свою ладонь — грубую, покрытую шрамами — и помышлял о том, что чума, по крайней мере, честна. Она убивает, не прикрываясь крестом. Из-за двери донесся звук, который заставил его сердце пропустить удар — всхлип Тэхёна. Хосок знал, что тело юноши под действием «слюды» едва ли ощущает боль так, как чувствовал бы живой человек, но в этом и заключался истинный ужас. Скрежет засова. Дверь отворилась. Намджун вышел. Он тяжко дышал, его лицо было уставшим. Он упорно избегал глаз своего соратника, безуспешно борясь с пряжкою. Хосок слегка отстранился от стены, давая ему дорогу. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри наёмника уже созрело решение. Командира больше не существовало. Остался безумец, от коего нужно бежать, пока пламя не охватило их всех. Намджун прошел мимо. Плечи придавило невидимой плитой. Он не поднимал головы. Хосок дождался, пока шаги затихнут, и на миг заглянул в келью. Там, на примятой соломе, скорчилось то, что осталось от Тэхёна. Ноги были замараны грязью, кровью и чем-то мутным, а взгляд в потолок пытался найти Бога, который всех оставил. Наёмник резко отвернулся. Он понял: они принесли в Халл-Мур смерть гораздо прежде, чем первые бубоны проступили на коже жителей. Хосок сплюнул на каменный пол. Более не мог он дышать этим воздухом, пропитанным лживыми псалмами. Развернувшись, он зашагал к окраине деревни — к заброшенной конюшне, где запах старого навоза и сена хоть немного перебивал горечь полыни. Его руки дрожали, когда он зашел под навес. Расстегнув воротник, он проверил бубон подмышкой — тот бился в такт сердца его. Время утекало. — Он окончил, — голос Юнги раздался из пустых яслей, заставив Хосока вздрогнуть и схватиться за нож. Контрабандист вышел на тусклый свет факела, и Хосок едва признал его. Лицо Юнги пылало, то ли от страха, то ли от алкоголя. Его глаза бешено метались, а кисть впивались в край старой уздечки так, что костяшки побелели. В его взгляде читалась ненависть к тем, кто именовал себя врачевателями. — Кто окончил? — прохрипел Хосок. — Твой командир. Сей «святоша», — Юнги подался вперед, обдавая Хосока запахом дешевого вина. — И вправду думаешь ты, что он там кого-либо спасает? Юнги схватил Хосока за плечо, вцепившись в ткань, под коей скрывалась «язва» Мора. — Им нужна замена, понимаешь? Им нужна новая кукла, свежая кровь, которая еще не начала гнить. Наёмник молчал. Не желал он рассказывать Юнги, о том, что глава общины мёртв, а Чимин, быть может, уже бежал. Контрабандист залез в карман своего рваного кафтана и вытащил кожаный кошель. Он швырнул его на сено, и тот отозвался металлическим звоном. — Это золото, — прошипел Юнги. — Снято с перстов мертвых лордов. Здесь достанет, чтобы купить свободу, если выберемся. Я знаю тропу. Хосок почувствовал, как бубон под одеждой отозвался резкою вспышкою боли. В сознании его всё ещё стоял образ Намджуна, выходящего из подвала. Последние крохи преданности ордену испарились, оставив лишь желание выжить. Ежели Тэхён — гниющая оболочка, а Намджун — безумец, то у него не осталось причин оставаться верным присяге. — По рукам, — выдохнул Хосок, чувствуя, как в груди тяжелеет камень предательства, который теперь станет его единственным оберегом. — Но если ты обманешь... кожу с тебя сдеру… Хосок принял золото. В этот миг рыцарь в нем умер. Он стал врагом инквизиции, выбрав тьму болот вместо костров Халл-Мура.***
Пока в подвале церкви Намджун предавался своему падению, Чонгук, не в силах более выносить удушливую атмосферу храма, выбежал на ночную площадь. Разум его цеплялся за последнюю надежду: быть может, Тэхён — исключение? Быть может, для простых людей «милость», проповедуемая Сокджином, действительно была избавлением от Мора? Воздух на площади был холоден, но свежести не приносил. У колодца, привалившись к каменной кладке, Чонгук увидел того самого старца-беженца, который днем с таким упоением припадал к чаше со снадобьем. Старик сидел недвижим, и на устал его застыла блаженная улыбка. — Отче, худо ли вам? — Чонгук сделал шаг вперед, простирая руку в надежде оказать хоть какую помощь. Старик медленно повернул голову. В тот миг действительность окончательно обернулась кошмаром. Процесс, коий Чимин называл «стабилизацией», в изъеденном Мором теле пошел по наистрашнейшему сценарию. «Слюда» превратила податливую человеческую плоть в хрупкий монолит, который ныне буквально разрывало изнутри давлением скопившихся чумных газов и гнилостного дегтя. Кожа лопнула ветвистыми трещинами. Перекаленная керамика в ледяной воде. С шелестом, подобному треску ломимой слюды, от скул начали отваливаться ороговевшие куски эпителия. Под ними не было алого мяса — только волокна мышц, прошитые насквозь иглами кристаллов, схожими с грязным кварцем. Старик не чувствовал боли: его нервы застыли в вечном оцепенении. Он продолжал скалиться, обнажая кости челюсти. Напоследок беженец попытался молвить слово, но вместо речи из горла его вырвался песчаный свист, какой издает наждак, идущий по камню. Он широко раскрыл рот, и Чонгук в ужасе увидел, что покрытый налетом некроза язык просто разломился пополам. Из глотки толчком посыпалась сухая крошка. Это были остатки легких, которые алхимия стерла в мелкую труху еще до того, как сердце перестало биться. Чонгук отшатнулся, зажимая рот рукою; запах кислоты и старой крови выжигал ноздри. Остов старика не осел на землю — он начал рассыпаться фрагмент за фрагментом под собственным весом. Глухой стук. О брусчатку ударилась кисть. Дюжина неподвижных осколков. Через считанные минуты у стены осталась груда обломков, перемешанных с грязным тряпьем. В этот момент в душе Чонгука выжгло последнюю каплю веры. Он понял истину: сей «оазис» среди Чумы — не чудо. Это бойня. Искусно устроенная. Сокджин и Чимин были мясниками, научившимися придавать смерти вид благолепия, консервируя агонию ради величия. Впервые за всю свою жизнь, глядя на то, как рушится мир «творца», он ощутил дикую радость оттого, что Сокджин мертв. Чонгук посмотрел на свои ладони. Те самые ладони, что некогда складывались в молитве. Времени более не осталось. Он должен вытащить Тэхёна из этого Ада любой ценой.***
«Блаженны нищие духом, ибо их некому предать. Блаженны мертвые, ибо их некому насиловать. Блаженны камни, ибо они не верят в чудеса». — Из дневника послушника Ч., лето Господне 1349
