Последний

            Поездка до основного штаба Разведкорпуса прошла в привычной тишине. Последние несколько дней были тяжелыми: усиленная тренировка, усталость от недосыпа и тяжкий груз ощущения непредвиденного. Несмотря на то, что Хель уже удалось встретиться лицом к лицу с титанами, все-таки это произошло на стороне людей. Они были в городе, где было достаточно пространства для маневра, но и немало места для укрытия. Крюки УПМ могли зацепиться за здание, когда полностью открытой местности в Тросте не нашлось, а значит, не было той самой смертоносной уязвимости перед неравным противником. Однако теперь девушке предстояло выйти почти в открытое сражение с ними, представ перед гигантами практически безоружно голой.              Хель часто думала о конце человеческой жизни в целом и своем в частности, Подземный город просто не оставлял места для других мыслей. Однако девушка думала, глубоко надеялась, что, оказавшись на поверхности, подобная навязчивость исчезнет, невзирая на работу с Кенни. Он, очевидно, недостаточно ей доверял, чтобы поручить убить кого-то. До какого-то времени. Однако смерти Хель видела чаще чудес, это было жестче для детского и юношеского ума, но привычнее, почти постоянно. Это была та регулярность, которая не хотела покидать запятнанные улицы города, но от нее становилось проще. Проще принимать скоротечность собственной жизни и неизбежность кончины. Но оказаться лицом к лицу с реальной угрозой вновь было страшно. До удушья боязно. Спустя долгие раздумья Хель так и не пришла к конечному выводу о том, что она хочет больше – жить или безымянно сгинуть.             Сейчас, казалось, жизнь начала набирать обороты. После долгой разлуки Жан и Конни встретили девушку с трепетом, заняв ее голову на ближайшие сутки, пока всем снова не стало необходимо переключиться на насущих проблемах. В отношении Леви Хель не стало проще, но куда более терпимо. Они все еще цеплялись друг к другу, но девушка с неохотой заметила, что на их ежедневных тренировках рукопашного боя чужие удары стали мягче, в прочем, как и ее. Это не произошло быстро, потому уловить именно тот момент, когда разница стала ощутимой, было нереально, но от того она не переставала быть менее значимой.             Два тяжелых коротких стука опустились на деревянную дверь. — Войдите, — усталый, однако строгий голос отозвался по ту сторону.             Хель приоткрыла дверь и ступила внутрь. Она смотрела ровно на Леви, не сводя с него глаз. Ей потребовалось не меньше нескольких недель, чтобы обдумать свои слова и не менее пяти часов, прежде чем занести кулак над деревом и войти в кабинет. Девушка выпрямилась, однако честь не отдала. В вечернем свете лицо мужчины было приятно обрамлено теплым отблеском от двух горящих свечей. Вымученный, едва не истощенный взгляд сначала бегал по бумагам на столе, прежде чем не встретился с широко открытым в ответ. Леви узнал в вошедшей девушку, которая, как бы он этого не хотел, но не покидала его голову.             К несчастью, в замке в окружении только своего отряда за редкими исключениями, молодой человек часто оставался с собой наедине. И это до жути раздражало, потому что смертельно уматывало. Бесконечный поток из мыслей перерастал в ощутимую физическую головную боль. Сон стал только хуже, что подтверждали уже почти черные мешки под глазами. Как бы Леви не показывал свою стойкость на людях, он все равно воспринимал каждую смерть знакомого, как удар. Он бы не назвал себя сентиментальным или излишне эмпатичным, но чувства в груди всегда были неутолимы, просто не показывать их проще, чем переживать, чем выливать в словесный поток. Половину собственных чувств мужчина не смог бы даже описать. Самоанализ важен, но никогда, когда он переходит в крайность, в самокопание.             Леви бросил попытки разобраться в себе, когда ему стукнуло примерно девятнадцать. Устал, потому остановился. Сдался. Не выказывать эмоции – это не сила, а проклятье, слабость, на которую молодой человек был падок.             Однако он много думал о новых кадетах. Через него прошло не много наборов, но выживших из них и дошедших до его стажа он мог бы пересчитать по пальцам. Многие уходили из легиона, и никто не смел их задерживать. Мешкающий солдат – худший товарищ поле боя. Но новобранцы из 104 выпуска показали себя более чем достойно и смогли удержать город, позволив каждому жителю Троста спастись. Так или иначе мысли неизбежно скатывались к Хель. Ему не удалось увидеть ее в действии, но в ее выживании он был прочно уверен. Может, девушке не доставало тактического анализа, способности думать наперед, но он прекрасно знал о ее невероятной выживаемости. Они слеплены из одного теста и это порой раздражало. Говорят же, что похожие друг на друга люди неимоверно бесят. Так оно и есть. Если человек слишком на тебя похож, то каждый недостаток становиться заметен, а когда ты узнаешь его еще и в себе, становится хуже.              Однако Хель не блистала той же уверенностью, что и он, когда перед ним впервые открылись ворота во внешний мир. У него было всего две простых задачи и думать о титанах просто не было времени. А ему стоило бы заострить на этом внимание еще тогда. Впрочем, в своих ребятах он был уверен, но вот Хель. Встретилась ли она вообще с гигантами, прежде чем попала за решетку? Убила? Одна? Когда они встретились через железные балки камеры, девушка была ранена, и ни о чем хорошем это не говорило. Леви решил для себя, что он не хотел бы, чтобы девушка умирала. Он пытался отбросить возможную субъективную сторону вопроса, рассматривая Хель исключительно как солдата, но закрыть глаза на прошлое не мог. Просто не получалось. Завтра рано утром надо будет выдвигаться в экспедицию, а работы у мужчины еще не початый край. — Надо поговорить, — женский голос дрогнул на полуслове, хотя уверенный кивок полностью противоречил общей видимой нервозности.              Леви кивнул на стул, повернутый боком к его столу с противоположной стороны. Он немного отодвинул документы и кружку с уже остывшим чаем в сторону, чтобы ничего не мешало внимательно рассмотреть девушку. Выглядела она откровенно плохо. Синяки под глазами, иссиня-бледная кожа, блеклые радужки. Плечи Хель тяжело опустились, когда она глубоко вздохнула. — Давай проясним кое-что, — аккуратно начала девушка. — Здесь и сейчас, скажи мне, почему ты тогда ушел.             Леви надеялся избежать этого разговора. Когда речь заходила о старой ране на сердце, кто-то всегда прерывал их диалог и оставлял в напряженном неведении. Но сейчас никто, казалось, не собирался врываться, чтобы остановить все. Мужчина тяжело выдохнул. — Почему сейчас? — Хочу знать это перед тем… — не смогла закончить Хель. — Перед чем? — напористее, чем хотел бы надавил Леви.             Девушка тяжело дышала, пытаясь совладать со своими эмоциями. — На случай, если я вдруг не вернусь. Я хочу знать правду. Сегодня. — Хель качнула головой.             Последовала короткая пауза. — Ты убила Пауля, — просто и коротко сухая фраза сорвалась с не менее обветренных губ.             Девушку словно ударила молния.

***

— Слушай, Леви, — неуверенно начал Ленцо. — Я знаю, ты мне не поверишь. Но я сам больше не могу. — Он воровато оглянулся, прежде чем шепотом продолжил, убедившись, что никакие кроме желаемых ушей его не слышат: — Я знаю, кто перерезал горло Паулю. — Хель сказала, что он сделал это сам, — отрезал Леви, но напрягся.  — Верно. Но тебе не кажется это странным? — Что именно? — начинал выходить из себя мужчина, когда его собеседник намеренно оттягивал суть. — Что он умер именно тогда, когда за ним была очередь присматривать Хель? Ты сам знаешь, с кем она связалась… — Быстрее.             Ленцо испуганно осекся. — Нож был в руках у Хель. Я видел через окно, как она вонзила лезвие ему в шею, как Пауль извивался под ней. Она плакала, только чтобы сделать вид, что ей тоже жаль. Насколько ты можешь быть уверен, что она не пробует товар, который продает?

***

— Как давно ты узнал? — опасливо спросила Хель, но Леви непреклонно отвечал на чужой взгляд исподлобья. — Почти сразу. — И поверил? — нервный смешок вырвался быстрее, чем его удалось сдержать. — Хочешь убедить меня в том, что я ошибся? — стальные нотки злости блеснули в некогда приятном бархате голоса. — То есть ты оставил меня на произвол судьбы, бросил, потому что кто-то тебе сказал о случившемся?  — Да. Я уберегал команду. Действовал в интересах большинства. Ты стала терять контроль, сама отдалилась, когда ввязалась в эту хуйню с морфином. — Леви неоднозначно дернул рукой. — Я ни разу не пробовала порошка. — Хель насупилась, в защищающемся жесте, тоже решив наступать. — Тогда это еще хуже. Значит ты действовала на трезвую. — Внутри молодого человека что-то неприятно щелкнуло. Оказывается, он знал ее хуже, чем думал. — Ты ни черта не знаешь об этой ситуации. Да если бы ты просто спросил! Просто поговорил, проронил тогда хоть слово! — голос снова задрожал, а слезы обиды от такого глупого непонимания скопились на ресницах.             Леви понуро завис. Он не ожидал столь бурной реакции. На его памяти он видел слезы на этом женском лице всего дважды и сейчас они были куда более неясны, чем все прошлые разы.

***

            Хель снова нарушила правила Глотки. Она украла несколько щепоток белого порошка из дозированных свертков для покупателей. Девушка прекрасно знала, что ее поймают и прекрасно осознавала, что наказания за это ей не избежать. Еще ни разу ей не удавалось унести морфин и остаться незамеченной. Каждый в этом проклятом притоне готов был сдать своего напарника, лишь бы сократить срок собственного наказания. Однако Хель все равно продолжала забирать крохи порошка и воровато нести их к знакомому низенькому дому.             Строение не отличалось от всех остальных. Такое же серое и безжизненное. Казалось, что в этом сарае не место даже свиньям, но в нем жили люди. В нем жил Пауль. Он болеет уже несколько лет, и последние три месяца не может встать с дивана. Каждый из его окружения почти все свободное время находится рядом — на случай очередного приступа и просто в знак поддержки. Несмотря на неопрятный вид дома Пауля, в его небольшой коморке всегда чисто и свежо. Работа рук Леви. Он настоял на том, чтобы каждый поддерживал санитарные условия, как в больнице. Верил, что это остановит болезнь.             Но этот совсем еще юный малец, которому было не больше семнадцати, просто заживо гнил, и с этим ничего нельзя было поделать. Он уже давно перестал участвовать в общих делах группы, но каждый раз для него откладывалась большая сумма из общего дохода. Но внизу ему было не помочь, а поднять наверх — невозможно.              Хель легонько постучала в дверь, открыв ее после того, как услышала тихую возню в помещении. Бледное, ужасно худое тело лежало, укрытое двумя одеялами. В последнее время Пауль все чаще стал жаловаться на холод. Фарлан говорил, что это признак скорой смерти.  — Привет, — аккуратно, но искренне улыбнулась Хель, сталкиваясь с вымученной гримасой такого же теплого приветствия в ответ. — Я принесла тебе немного морфина. — Спасибо, — отозвался тихий, безликий голос Пауля.             Девушка в это время уже хозяйничала на импровизированной кухне в комнате. Она набрала стакан воды, высыпала в нее порошок и тщательно перемешала. Хель подошла к лежащему парню и помогла ему сесть. Она привычным жестом подняла стакан к бледным пересохшим губам, но те впервые плотно сомкнулись в сопротивлении. Девушка попыталась еще раз, но столкнулась все с тем же немым протестом. — В чем дело? — обеспокоено начала Хель, отставляя воду на столик возле дивана. — Я хочу с тобой поговорить. — Конечно! — участливо улыбнулась девушка. В груди мелькнула надежда на улучшение. — Я долго над этим думал. Мм… Я знаю, что скоро умру, мне не выкарабкаться. Я чувствую. Но, — он снова запнулся. Трудно было сказать тяжело ли ему говорить из-за физического состояния или моральной наполненности его слов. — Я хочу, чтобы хотя бы смерть наступила по моим условиям. — Я не понимаю. — Я больше не могу. — Крупная слеза скатилась по впалой щеке Пауля. — Мне тяжело. — Он почти задыхался от слез, хотя влага едва ли проступала на ресницах. — Морфин мне больше не помогает. Мне больно. Больно каждый день. Я больше не хочу быть обузой для вас, быть немощным инвалидом. Мне с каждым часом все сложнее улыбаться вам в ответ. Я безмерно благодарен за все, что вы делаете, но я так больше не могу.             Он вытянул руку из-под одеял и протянул костлявую конечность Хель. Та бережно взяла ее в свои ладони. На предплечье красовались несколько неровных, совсем неглубоких порезов. — Я хотел сам, но у меня не вышло. Руки вообще не слушаются. — Ты чего это? — округлила влажные глаза Хель. — Послушай, мы обязательно… — Не надо. Пожалуйста. Я долго над этим думал, но я хочу умереть не по чьей-то прихоти, а по своей. От рук того, кого я сам могу выбрать.             Его рука медленно потянулась к ножику под подушкой. — Я не могу. — Хель вскочила с дивана. — Я… Я не могу. — Мне не страшно, слышишь? Но я до смерти устал. Я хочу проснуться в мире без боли, хочу увидеть поверхность, а ты — мой туда билет. Я знаю, что ты сделаешь все быстро. Я не успею даже ничего почувствовать.              Хель потянулась за ножом. Пауль уже облегченно улыбнулся, когда его глаза оставались такими же грустными, как прежде. Но Хель убрала оружие себе в карман. Улыбка быстро спала с изможденного лица. — Пожалуйста, Хель. Я ведь не о многом тебя прошу. Пожалуйста, — взмолился Пауль. — Я… Я дам тебе месяц. Если не передумаешь и тебе не станет лучше, то ладно, — пыталась отсрочить неизбежное девушка, теперь тайно надеясь, что парень сможет уйти естественной смертью, а этот диалог Хель унесет с собой в могилу. От этих мыслей нещадно тошнило. — Ладно, — пошел на уступки Пауль и лег обратно на твердый диван.             Дни пролетели так стремительно, что девушка не успела опомниться, как снова оказалась наедине с юношей. Все эти тридцать дней они избегали взгляда друг друга, Хель прятала острые предметы все дальше от Пауля, а Пауль прятал невыносимую боль за маской усталой безмятежности. Хотя, ему наверняка было просто тяжело выразить хоть что-то. Организм тратил энергию исключительно на жизненно важные органы. — Мне не страшно, — проговаривал свои последние слова парень, когда девушка нависла над его шеей.             Они спланировали, что Хель будет говорить и как себя вести еще пару дней назад, сейчас же оставалось привести все в действие. Но это оказалось куда сложнее. — Я верю, что ты вместе с Леви, Фарланом и Изабель выберитесь на поверхность. Обязательно расскажите мне о ней. Я буду ждать вас всех по другую сторону. — Он улыбнулся, закрывая глаза.             Слезы градом катились из женских глаз, затмевая видимость. Руки дико тряслись, сердце бешено стучало, а дыхание сбилось. Лезвие тихо коснулось тонкой кожи на шее оставляя тонкий надрез. — Увидимся, — буркнула с нежной улыбкой Хель и вонзила лезвие до упора.             Пауль умер почти моментально.

***

— Я отговаривала его все эти дни, когда мы оставались вдвоем, но он был непреклонен. Я знаю, что могла бы не делать этого, но почему-то решила, что так будет правильнее, человечнее по отношению к нему.             Хель уже не стесняясь плакала, больше не пытаясь утереть слезы. Леви слушал ее внимательно. — Я приносила большие дозы морфина, но ему не помогало. Да мы все понимали, что он не выживет. Это и дураку было ясно.              Стул Леви неприятно скрипнул, когда он встал. Он медленно подошел к бьющейся в тихой истерике Хель, встав ровно перед ней. Ее взгляд был мрачен, но в нем все больше просматривалась вина. Он положил ладонь на женскую голову. Рука скользнула чуть ниже по волосам, аккуратно, нежно остановившись на затылке. Позже Леви просто молча притянул чужое тело к своему, чувствуя, как стремительно намокает его белая рубашка в районе живота. Руки Хель обвили туловище мужчины, стиснув его в объятиях. Они молчали еще не меньше получаса, когда девушка наконец отстранилась первой. — Извини, — коротко бросила Хель, отмахнувшись.             Она поднялась, чтобы уйти, как ее остановил чужой голос. — Постой, — просто предложил, не приказал Леви, и девушка послушалась.             Уже скоро на столе дымились две чашки горячего чая. Мужчина разрешил выкурить сигарету в окно его спальни, куда вела дверь в левой стене кабинета.