The Last Bet

      Пока они шли по длинным, стерильно-холодным коридорам штаб-квартиры к кабинету Майки, Санзу поймал себя на странном ощущении. В пальцах всё еще покалывало — не от адреналина после пыток, а от того мимолетного касания, когда он стирал кровь с лица Юмэцу.       Он посмотрел на кинжал в своей руке. Она вычистила его идеально. Рукоять ещё хранила тепло её ладони. Харучиё крутанул лезвие, пряча его в чехол, и украдкой бросил взгляд на идущую рядом девушку. Раньше она была для него просто силуэтом, полезным дополнением к интерьеру Бонтена. Но сейчас… сейчас он рассматривал её. То, как уверенно она шагает, как перекатываются мышцы под тканью её черной водолазки, как прядь волос выбилась из хвоста и щекочет её шею.       «Она меня успокаивает», — внезапно осознал он. — «Я слушаю её. Не потому, что обязан, а потому что её голос перекрывает весь этот шум в моей голове».       Он вспомнил их разговор на крыше, её слова о доверии. Это было похоже на наркотик, который действовал медленнее, но глубже тех таблеток, что он глотал пачками. Ему хотелось снова коснуться её: не грубо, не для того, чтобы напугать, а чтобы почувствовать ту самую «зону вакуума», которую она создавала вокруг него. Эта мысль была пугающей и новой. Он никогда не смотрел на женщин как на источник тепла — только как на инструменты или надоедливые помехи. Но Юмэцу не была ни тем, ни другим, она была чем-то жизненно необходимым.       Они остановились перед тяжелыми дверями кабинета. Санзу поправил чёлку, пытаясь вернуть себе привычную маску безумного пса, но взгляд всё равно на мгновение задержался на стоявшей рядом девушке.       В кабинете было темно, только тусклый свет города падал на Майки, сидящего в кресле.       — Я слушаю, — коротко бросил Король, не оборачиваясь.       Юмэцу начала говорить. Её голос был ровным, чётким, она докладывала факты: время, место, имена снайперов. Она была безупречна.       — Санзу? — Майки слегка повернул голову, ожидая подтверждения по силовой части операции.       Харучиё на секунду замешкался. Всего на долю секунды, но в тишине кабинета это прозвучало как гром. Его мысли всё ещё крутились вокруг того, как Юмэцу стояла в подвале и как её серые глаза смотрели на него.       — Да, — наконец ответил он, но голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Группы зачистки уже на позициях. Всех вырежут до рассвета.       Майки кивнул, удовлетворенный ответом, и жестом отпустил их.       Когда они вышли и двери закрылись, Юмэцу остановилась и внимательно посмотрела на Санзу. Она видела его насквозь — его мимику, его жесты, его реакции.       — Ты в порядке? — спросила она, прищурив глаза.       Она заметила эту странную заминку, этот «полет в облаках», который был недопустим для человека в его положении. В его взгляде, который он пытался скрыть за маской, промелькнуло что-то неуловимое, что-то, что она не могла сразу классифицировать.       — Просто… эффект от доз, Кагэура, — бросил Санзу, стараясь не смотреть ей в глаза. — Голова немного тяжелая.       Юмэцу промолчала, но внутри неё зашевелилось странное предчувствие. Она чувствовала, что в Санзу что-то меняется. Он стал смотреть на неё иначе. Не как на соратника, не как на врага, а… как на что-то, без чего он больше не мог координировать свои собственные мысли.       — Будь осторожнее, — сказала она наконец. — Если ты начнешь тормозить на операциях, это заметят все, а не только я.       Она развернулась и пошла прочь. Санзу простоял неподвижно еще несколько секунд, глядя на то, как её фигура медленно удаляется по коридору, и чувствуя, как желание коснуться её плеча становится почти физически невыносимым. Внутри него всё еще гудело эхо её слов. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, и двинулся следом.       Пока он догонял её, мысли хаотично бились о черепную коробку. Это осознание — пугающее, липкое и абсолютно неуместное — начало обретать форму. Он, Харучиё Санзу, который считал чувства ненужными пережитками, кажется, по-настоящему влюблялся. Эта мысль вызывала у него приступ тошноты, смешанной с диким восторгом. Для него, привыкшего к крайностям, это было сродни новой форме зависимости, только на этот раз «препаратом» была Кагэура.       «Это просто сбой. Системная ошибка. Наркотики, недосып, слишком много крови за один вечер», — убеждал он себя. Ему нужно было проверить это. Выяснить, действительно ли это симпатия или просто временное помешательство, вызванное тем, что она — единственный человек, не считающий его бешеным псом.       Он догнал её уже у самого выхода из офиса. Юмэцу стояла на ступенях, прислонившись спиной к холодной колонне. Она уже успела достать сигарету и теперь медленно затягивалась, глядя на вечернее небо Токио. Огонек на кончике тлел, отбрасывая оранжевый блик на её бледную кожу.       Санзу остановился рядом, засунув руки в карманы брюк, и просто замер, глядя вперед. Тишина между ними была густой, почти осязаемой.       Пока Юмэцу медленно выпускала дым, Харучиё ловил себя на том, что его взгляд раз за разом возвращается к её приоткрытым губам. В свете уличных фонарей они казались пугающе мягкими — резкий контраст с её обычно холодным и расчетливым выражением лица. Харучиё наблюдал за тем, как кончик сигареты вспыхивал ярко-оранжевым при каждой затяжке, на мгновение освещая изгиб её рта.       То, как она выпускала серую дымку, едва размыкая губы, действовало на него гипнотически. В голове Санзу промелькнула совершенно неуместная, дикая мысль о том, каково это — почувствовать вкус этого дыма на её языке. Он быстро отвел глаза, чувствуя, как во рту пересохло. Этот мимолетный образ заставил его сердце пропустить удар, а ладони — непроизвольно сжаться в карманах. Он злился на себя за эту внезапную слабость, но когда Юмэцу снова поднесла сигарету к лицу, он не выдержал и опять посмотрел, фиксируя каждое микродвижение её губ.       — Ты чего застыл? — девушка стряхнула пепел в урну, не поворачивая головы. — Ещё что-то нужно обсудить?       — Да нет… — Санзу хмыкнул, рассматривая свои ботинки. — Просто подумал, что нас давно так рано не отпускали. Даже странно как-то, обычно в это время мы еще по локоть в делах.       Он замолчал, подбирая слова, а затем как бы невзначай спросил:       — И чем ты собираешься заняться в этот внезапный выходной?       Юмэцу сделала еще одну затяжку, выпустив тонкую струю дыма.       — Сегодня последняя суббота июля. У моста Умая будет ежегодный фестиваль фейерверков на реке Сумида, хочу пойти туда. Там будет чертовски людно, можно просто затеряться в толпе и хоть пару часов не беспокоиться о скрытности.       Она наконец посмотрела на него, ожидая, что он отпустит какую-нибудь едкую шутку про её «гражданские» наклонности. Но Санзу лишь прищурился, анализируя её слова. Фестиваль. Толпа. И она — одна.       — Я пойду с тобой, — произнес он тоном, не терпящим возражений. Это не было вопросом, это был факт.       Юмэцу замерла с сигаретой у губ. Внутри неё вспыхнуло искреннее удивление, которое она, впрочем, быстро подавила.       — С чего это вдруг? — она приподняла бровь. — Ты и фейерверки? Я думала, тебе больше по душе звуки выстрелов. — уголок её рта поднялся в лёгкой усмешке.       — Считай, что я провожу инспекцию, — буркнул он, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. — Хочу убедиться, что ты там не свяжешься с кем-нибудь лишним.       Юмэцу едва заметно улыбнулась и затушила сигарету.       — Ну ладно. Если ты так боишься за мою репутацию… Пошли. Только давай без приколов, там дети.       — Постараюсь, — ответил он, последовав за ней.       Внутри него всё сжалось. Этот вечер должен был стать его тестом. Он собирался смотреть на неё в свете праздничных огней и попытаться понять — сможет ли он и дальше контролировать это безумие, или Кагэура Юмэцу станет его персональным адом.       Пока они шли в сторону Асакусы, Юмэцу не покидало чувство подвоха. Она шла рядом с Санзу, изредка бросая на него подозрительные взгляды.       «Опять проверяет меня? — думала она, поправляя воротник. — Следит, не расслаблюсь ли я в гражданской обстановке? Не потянусь ли к нормальной жизни?»       Она слишком хорошо помнила те времена, когда Харучиё искал любой повод, чтобы вышвырнуть её из организации. Но, решив, что лишняя паранойя сейчас только испортит редкий вечер отдыха, Юмэцу мысленно махнула рукой. Ладно, пускай смотрит. Она просто будет вести себя как обычно — как напарник, как профессионал.       Район Асакуса встретил их оглушительным шумом, запахом жареных кальмаров и сладкой ваты. Толпа была плотной, разношерстной: люди в ярких юката, смеющиеся дети, туристы. Санзу, на удивление, вел себя непринужденно. Он болтал о какой-то ерунде — о том, что в этом году фейерверков обещали больше, и о том, что Коконой наверняка вложил в этот фестиваль кучу отмытых через свой подставной благотворительный фонд денег.       В какой-то момент поток людей стал настолько густым, что Юмэцу едва не оттеснили в сторону. Санзу среагировал мгновенно: он положил руку ей на поясницу, направляя сквозь толпу. Юмэцу вздрогнула от неожиданности — его ладонь была горячей даже через ткань одежды.       Харучиё же в этот момент боролся с собой. Его пальцы самопроизвольно сжались чуть сильнее, чем требовалось. Он почувствовал изгиб её талии, и это прикосновение вызывало в нём странный, почти болезненный зуд.       «Это просто контроль. Я просто её направляю, чтобы не потерялась», — лгал он самому себе. Но когда случайный прохожий толкнул их, и Юмэцу на секунду прижалась к его плечу, Санзу не отстранился. Напротив, он на мгновение прижал ее к себе, ощущая хрупкость её костей. Ему было не просто «не противно» — ему чертовски нравилось её касаться. Каждое случайное столкновение локтями, каждое мимолетное касание рук в толпе пробивало его током.       Наконец они выбрались к набережной. У моста Умая уже не было свободного места, но они понемногу смогли протиснуться и заняли место у самых перил.       Небо взорвалось. Первый залп расцвел огромной золотой хризантемой, отражаясь в темной воде Сумиды. Юмэцу, завороженная зрелищем, на мгновение забыла о своей роли. Она подалась вперед, перевешиваясь через чугунные перила, чтобы лучше видеть, как огненные искры падают в реку.       — Этот был просто огромный! — она обернулась к Санзу: её лицо, освещенное вспышками, впервые за долгое время выглядело живым, почти детским.       В этот момент её нога соскользнула на влажном камне набережной. Юмэцу качнулась назад, теряя равновесие. Она уже приготовилась к жесткому удару или падению в воду, но крепкие руки обхватили её за талию, рывком дергая назад.       Она врезалась спиной в грудь Харучиё. Его руки сомкнулись на её животе в надежный замок. Юмэцу замерла, чувствуя его прерывистое дыхание у своего уха. Её щеки вспыхнули — не от огней в небе, а от близости.       — Осторожнее, Кагэура, — прошептал он. — Если ты утонешь, мне придется объяснять Майки, как так вышло, что я не уследил за его «глазами».       Юмэцу слегка смутилась, но, к собственному удивлению, не попыталась вырваться. Она осталась стоять в его руках, чувствуя, как его сердце бьется об её спину — быстро и неровно.       Санзу же замер, боясь пошевелиться, боясь всё испортить. Он чувствовал её запах — смесь пороха, тонких духов и чего-то чистого, присущего только ей. Его ладони, прижатые к её животу, чувствовали каждое движение. Он понял, что тест провален. Это не было наваждением или стрессом.       Ему было приятно. Чертовски верно ощущалось держать её вот так, пока небо над ними разрывалось на тысячи осколков. Он не хотел её отпускать. В этот момент, среди тысяч людей и грохота фейерверков, для Санзу Харучиё существовала только эта девушка, замершая в его объятиях. Он понял, что теперь пропал окончательно и бесповоротно.       Юмэцу не сделала ни малейшей попытки высвободиться. Напротив, она осторожно пошевелилась в его руках, переминаясь с ноги на ногу, но лишь для того, чтобы встать удобнее и плотнее прижаться спиной к его груди. Ей было странно признавать это, но кольцо рук вокруг её талии ощущалось не как ловушка, а как единственное надежное место во всём этом шумном городе. Тепло его тела просачивалось сквозь одежду, унимая мелкую дрожь, которую она сама до этого не замечала.       Она снова перевела взгляд на небо, указывая пальцем на расцветающие огни.       — Смотри, Харучиё, этот… он похож на раскрытый веер из белого шелка, — прошептала она, и её голос, вибрирующий в грудной клетке, отозвался в теле Санзу приятной дрожью. — А вон тот, золотой… он напоминает брызги расплавленного золота, которое Коко вечно считает в своих отчётах.       Она засмеялась тихо, почти невесомо, продолжая комментировать шоу. Небо в очередной раз содрогнулось от тяжелого залпа, и над Сумидой расцвел огромный, неестественно алый шар, который медленно осыпался вниз длинными, светящимися нитями, похожими на капли дождя или… крови. Санзу чуть наклонил голову, его дыхание опалило шею Юмэцу, когда он заговорил прямо ей в ухо, игнорируя грохот толпы.       — А этот, красный, — он кивнул на угасающее багровое зарево, — напоминает мне тот день в порту, когда мы впервые работали в паре. Помнишь? Точно такой же цвет… густой, яркий, когда всё уже кончено и остается только смотреть на результат.       Санзу на самом деле почти не смотрел на небо. Его взгляд был прикован к профилю Юмэцу, к тому, как блики фейерверков танцевали на её бледной коже, то окрашивая её в кроваво-красный, то в мертвенно-голубой. Его чувства были на пределе. Каждое её движение, каждое слово, каждое мягкое касание её затылка о его плечо заставляло его внутренний хаос затихать.       Это было пугающе правильно. Не было внутреннего протеста; напротив, он ловил себя на жадном, почти болезненном желании сжать её еще сильнее, спрятать от всех этих людей, сделать так, чтобы она смотрела только на него. Он чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она расслабляется в его объятиях, доверяя ему самое уязвимое — свою спину.       Для Санзу этот момент стал откровением. Он осознал, что фейерверки в небе — пустая мишура. Настоящий взрыв происходил внутри него самого. Впервые за долгие годы он чувствовал не ярость и не действие препаратов, а странный, щемящий покой. Ему было чертовски приятно просто стоять вот так, быть её опорой, слушать её тихий голос и чувствовать, что в этом огромном, проклятом мире у него появилось что-то свое. Что-то, что принадлежало ему. И эта мысль была самой опасной из всех, что когда-либо посещали его голову.