The Last Bet

      Токио. 15 августа, 2017       Харучиё стоял на крыльце офиса, лениво покручивая в руке ключи от машины. Вечерняя прохлада несла с собой запахи города и едва уловимую влажность. Он уже собирался уезжать, но его разрывало от неразрешенного вопроса, который жег его изнутри: «Спросить Коконоя или нет? Или не стоит рисковать?» Противоречивые мысли боролись друг с другом, как загнанные звери.       И тут, словно по заказу, Хаджиме показался в дверях, его взгляд был прикован к экрану смартфона. «Видимо, это знак» — подумал Санзу, отбрасывая сомнения. Надо попробовать.       — Эй, Коко, слушай, я хотел спросить… — начал он, делая шаг навстречу.       — Нет-нет-нет, — финансист перебил его, не поднимая головы от телефона, и замахал рукой в отрицательном жесте. — Знаю я твои «спросить». У меня через час встреча в Ранджитото, а с тобой быстро не бывает.       Санзу почувствовал привычное раздражение. Коконой всегда был таким — прагматичным, отстраненным, не позволяющим вмешиваться в свой график.       — Так и я туда собирался заехать, — Харучиё двинулся к своей машине, нажимая кнопку разблокировки дверей. — Подкинуть?       Коконой на пару секунд задумался. Взглянул на свои часы, потом на Санзу, явно взвешивая все «за» и «против», и все же пошел за ним.       — Спасибо, конечно, но выслушивать твои просьбы всё же не буду. Не сегодня, — сказал Коко, уже взявшись за ручку пассажирской двери.       — Ладно, — небрежно бросил Харучиё, соглашаясь. Его голос звучал равнодушно, словно ему уже было совершенно плевать на разговор.        «Значит, не надо», — подумал Санзу, чувствуя, как часть его внутреннего напряжения спадает. Вопрос не был задан, ответ не был получен, но, возможно, так даже лучше. Меньше знаешь — крепче спишь. Или, по крайней мере, медленнее гниешь изнутри.       Парковка ресторана была полупустой; вторник — не самый популярный день для заведения, ориентированного на более изысканную публику. Смесь японской и французской кухни в соседстве с новозеландскими винами обычно привлекала гурманов ближе к выходным. Санзу, заглушив мотор, вышел из машины. На стоянке, среди нескольких припаркованных автомобилей, он заметил байк с эмблемой, которая показалась ему смутно знакомой, но сейчас это не имело особого значения. Его мысли были заняты другим.       Внутри заведения царила атмосфера расслабленной вечерней жизни. Из динамиков лился медленный блюз, а от столиков с немногочисленными посетителями доносился приглушенный гул разговоров и тонкое звяканье столовых приборов о посуду.       Коконой первым прошел к бару и облокотился на стойку, словно это было его личное пространство, а Санзу сел на высокий стул рядом.       Бармен, до этого стоявший спиной ко входу и сосредоточенно натиравший бокалы, обернулся. Его движения были отточенными, как у любого, кто знает своё дело.       — Добрый вечер, — мужчина поклонился, его взгляд мельком скользнул по экрану компьютера у кассы, а затем остановился на Хаджиме. — Господин Коконой, ваша бронь только через полчаса.       — Да, я помню, — ответил тот ровным, спокойным голосом. — Хочу выпить пока что.       — Вам как обычно? — уточнил бармен, уже начиная отмерять нужные ингредиенты.       — Да, — подтвердил Коконой.       Мужчина быстро собрал заказ: бокал с коньяком, порция апельсинового ликёра и несколько кубиков льда, которые он аккуратно уложил в стакан. Затем он обратился к Харучиё:       — Господин Санзу, а вам? — он приглушил голос и склонился чуть ближе, так, что его дыхание смешалось с запахом алкоголя и специй. — У нас позавчера была новая поставка эфедрина. Отзывы хорошие, говорят, чистый. Не желаете попробовать?       Бармен, старательно пытаясь угадать желания своих клиентов, особенно тех, кто принадлежал к верхушке Бонтена, в общем-то, преуспевал. И в другой день Санзу, не задумываясь, согласился бы. Психостимуляторы были одним из его любимых видов допинга, а эфедрин славился своей быстротой действия — достаточно пары минут, чтобы почувствовать прилив сил и остроту ощущений.       — Не хочу. Ксан в таблетках есть? — Харучиё отверг предложение. — И налей мне тоже коньяку.       В глазах мужчины на секунду промелькнула озадаченность, словно он только что услышал нечто совершенно неожиданное. Но он тут же потянулся к полке с бутылками, расположенной за его спиной, и быстро наполнил ещё один бокал. Поставив напиток на стойку, он снова обратился к Санзу:       — Сколько?       — Две пачки, — ответил тот, делая первый, глубокий глоток. Огонь прошёлся по пищеводу, и он покрутил стакан в руке, наблюдая за переливами янтаря. Затем добавил, понизив голос: — И хмурого грамм семь.       Коконой, сидевший рядом, удивлённо смотрел на Санзу. Его выбор сегодня совершенно не совпадал с обычными предпочтениями. Чаще всего он брал что-то более резкое, что-то, что разгоняло, а не успокаивало.       Харучиё успел заметить этот взгляд.       — Я уже две недели почти не сплю. Не могу уснуть, — пояснил он, его голос был усталым, но без тени жалобы.       Только сейчас Хаджиме полностью оглядел его. Внимательнее всмотрелся в лицо Санзу, и понял, что оно действительно выглядело более истощенным, чем обычно. Щёки стали впалыми, под глазами залегли глубокие мешки, а губы были потрескавшимися и обкусанными. Когда он говорил, то минимально открывал рот, так, что ни одной морщинки не проступало на его коже.       — Что ж, — Коконой слегка кивнул. — Анальгин свой у каждого.       Он говорил о том, что каждый сам находит свой способ справиться с болью. И сегодня Санзу, похоже, выбрал свой путь. Путь, который Хаджиме, человек, привыкший к контролю над всем, не мог ни понять, ни осудить. Он мог лишь наблюдать.       В этот момент Коко почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу и обернулся.       — Инупи, ты рано, — сказал Коконой, слегка приподняв бровь. В его тоне была нотка недовольства — он явно не хотел лишних свидетелей его встречи с Сейшу.       — Это проблема? — Инуи встретил его взгляд спокойно, без тени вызова.       Хаджиме зыркнул на Санзу. Тот лишь лениво крутил в руках новый блистер с таблетками, будто это был какой-то амулет, призванный защитить его от внешнего мира. Ему было плевать на происходящее — и на появление Инупи, и на раздражение Коконоя. Его мысли находились где-то далеко, в своем собственном, мрачном мире.

***

      Киото. Октябрь, 2017       Утро 10-го числа в старой столице было непривычно тихим. За последние несколько часов бесчисленное множество гильз от пуль, ни одна из которых не пролетела мимо цели, упало на землю. И теперь эхо выстрелов сменилось звенящей тишиной, которая казалась еще более зловещей. Сотни запланированных звонков так и не случились. Десятки намеченных встреч не состоялись. Несколько поставок не дошли до дилеров. К владельцам заведений никто не пришел за крышей, и кто-то из них успел выдохнуть с облегчением. Но ненадолго. Поздним вечером следующего дня всем этим людям пришлось познакомиться со своим новым руководством и быстро уяснить его правила. С этого дня Киото перешел под полный контроль Бонтена.       Труп Инудоу Кагеноске обнаружили его родители через три дня. На пороге дома их встретил не просто запах, а тяжелая, осязаемая стена зловония: приторно-сладкий аромат гниения, перемешанный с едким аммиаком экскрементов.       Тело было распределено по гостиной с какой-то извращенной, ритуальной аккуратностью. Ступни в белых носках, теперь покрытых засохшими бурыми пятнами, стояли в углу, словно их просто забыли надеть перед уходом. А дальше… дальше начинался анатомический хаос.       Торс, лишенный конечностей, лежал в самом центре комнаты, напоминая выпотрошенную тушу животного. Спилы костей выглядели тошнотворно: пористые, забитые густым костным мозгом, они торчали из обрубков бедер, подобно обломанным ветвям мертвого дерева. Кишечник, вывалившийся из вспоротой брюшины, тускло поблескивал, извиваясь на полу склизкими кольцами, испачканными в полупереваренном содержимом желудка. И прямо в этот фарш из внутренних органов, как финальный штрих мастера, был напоказ вогнан окровавленный танто.       Грудная клетка была разворочена; ребра, вывернутые наружу, напоминали белые искривленные пальцы, тщетно пытающиеся схватить пустоту. Внутри костяной чаши, там, где когда-то билось сердце, скопилась мутная жидкость; в ней плавали серые ошметки легких, похожие на вымокшую губку. Шея, перерубленная до позвонков, была туго стянута бордовым галстуком. Из разреза под давлением скопившихся газов всё еще лениво вытекала сукровица, смешиваясь с черной лужей, уже начавшей превращаться по краям в липкое, подсохшее желе.       Глаза Кагеноске остались открытыми. На их помутневшей роговице уже вовсю пировали жирные мясные мухи, чье довольное жужжание было единственным звуком в комнате. Пальцы рук и ног, отсеченные по фалангам, были рассыпаны по полу, как брошенные игральные кости, и на каждом из них всё еще читались следы отчаянных, до последнего вздоха, попыток ухватиться за жизнь.       Мать упала в обморок мгновенно, её неозвученный крик застрял в пересохшем горле. Отец застыл, остекленевшим взглядом уставившись на то, что осталось от сына. Его разум, защищаясь от безумия, просто отказывался принимать увиденное.       Тем же вечером супруги Инудоу исчезли. Их дом, как и многие другие в этом городе, окончательно опустел, сохранив в своих стенах лишь холод, мертвую тишину и тяжелый, вязкий след невыразимого ужаса.

***

      Токио, Ранджитото. 22 октября, 2017       Полумрак ресторана и тихий блюз сегодня казались слишком удушливыми. Какучо крутил в руках бокал, следя за бликами света на темно-красном вине. Напротив него Такеоми с присущей ему усталой грацией разделывал закуску.       — Ну и, как тебе новая роль топ-три? — спросил Акаши, не поднимая глаз. Его голос звучал обыденно, но за этим скрывался интерес ветерана, знающего, как быстро сгорают люди на вершине.       — Да само по себе нормально, ничего неожиданного, — Какучо откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул. — Ответственности больше, но к этому я привык. А вот Санзу… это пиздец.       Хитто сделал глоток вина, чувствуя, как горечь оседает на языке.       — Я не знаю, как вообще Кагэура могла столько лет находиться с ним рядом практически каждый день. То ли он всегда был таким, и я просто не замечал, то ли успел так измениться за годы — не знаю.       Такеоми опустил нож на тарелку. Раздался легкий звон металла о керамику. Акаши нервно сглотнул и посмотрел Хитто прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым — в нем читалось знание чего-то такого о брате, что Какучо, возможно, только начинал осознавать.       — Ему и слова сказать не хочется — невозможно предугадать, что у него в голове перемкнет, — продолжил Хитто, подавшись вперед. — Иногда сидит, как мешок с дерьмом, уставившись в одну точку. Кажется, он в такие моменты даже не моргает. А потом — щелчок. И он уже дерганый, взвинченный до предела без какой-либо причины. А как из Киото вернулся — как будто еще больше ебанулся, постоянно на агрессии какой-то. Накидывается за любую хуйню, а в глазах при этом — пустота, как в яме. Работать с ним нереально.       Такеоми молчал, лишь плотнее сжав губы.       — Он глотает одну дрянь, чтоб провалиться в подобие сна, а утром закидывается чем-то потяжелее, чтоб раздуплиться. Бесконечный цикл, — Хитто на пару секунд замолчал, будто вспоминая что-то. — Я недавно увидел, как Санзу руки мыл. Он рукава закатал — и тут я просто ахуел. У него там живого места, кажется, нет. Все в красных точках от шприцов, синяки повсюду, а вен уж и не видно. Я нисколько не удивлюсь, если он сдохнет через пару месяцев просто от передоза. И Майки… Майки либо не замечает, либо не хочет замечать. Ему будто плевать, пока Харучиё исполняет приказы.       Такеоми взялся за бокал, но его рука заметно дрогнула. Он знал своего брата. Знал, что младший всегда был на грани, но сейчас, судя по словам Какучо, тот сорвался в пике. Ирония судьбы: они вышвырнули Юмэцу, чтобы «очистить» ряды и спасти репутацию, но в итоге потеряли единственного человека, который служил громоотводом для Санзу. Теперь же безумие Харучиё, ничем не сдерживаемое, медленно пожирало его самого изнутри, оставляя после себя лишь гниющую оболочку. Верный пес Майки превращался в ходячий труп, отравляющий всё, к чему прикасался.       — Он не сдохнет так просто, — наконец глухо произнес Такеоми, глядя в окно на вечерний Токио. — Такие, как он, сначала тащат в могилу всех остальных, а потом уже уходят сами.

***

      Нью-Йорк, Манхэттен. 24 октября, 2017       Пять утра. Холодный, пронизывающий дождь уже несколько часов барабанил по крышам, стучал по карнизам и жадно пропитывал землю, задерживая пробуждение города. Опоры Бруклинского моста, массивные и величественные, потемнели от влаги, делая их конструкции устрашающе тяжелыми и мрачными на вид. Ветер свистел сквозь стальные тросы, наигрывая тоскливую мелодию.       Около одной из этих опор, почти невидимая в предрассветной мгле, стояла темноволосая девушка. Её силуэт казался хрупким и чужеродным на фоне гигантских металлических балок. Она смотрела вниз, на Ист-Ривер, чья поверхность то и дело криво искажалась под напором крупных капель. Мутная вода казалась бездонной, зовущей. Ливень стекал по лицу, смешиваясь с невидимыми слезами.       В голове проносились последние мысли, горькие, как этот утренний дождь. Боль, страх, преследование. Призраки прошлого, угрозы Санзу, холодный расчет Майки, молчаливое прощание Коконоя. Всё то, что делало её жизнь невыносимой, прекратится. И тогда Кагэура Юмэцу, или Уцуро Сидзука, или как бы её теперь ни звали, станет частью этого холодного, безмолвного течения, растворившись в его глубинах навсегда. Всего одно решение, один шаг. Несколько секунд в воздухе. Мгновение боли от удара. И всё это наконец-то закончилось.       Тишина.