The Last Bet

      Через два дня она снова прошла мимо знакомых колонн под звук катящихся колес чемодана, который гулко отдавался в просторном холле. Пропускная система сработала безотказно — Коко, как всегда, всё предусмотрел, не оставив никаких хвостов. Кагэура вошла в отдел безопасности. Като мгновенно выпрямился и поприветствовал её поклоном.       — Госпожа Кагэура, доброго дня. Вы куда-то уезжаете? — вежливо поинтересовался он, задерживая взгляд на её багаже.       — Да. У меня будет продолжительная командировка, — она выложила несколько тяжелых связок на стол. — Я попросила Коконоя приглядеть за моим имуществом, так что он заберет все ключи позже.       — Слушаюсь. В таком случае, пожалуйста, подпишите здесь, — мужчина протянул ей бланк и ручку.       Она уверенно черканула подпись — в последний раз этим именем. Теперь эти символы на бумаге были лишь формальностью, закрывающей за ней дверь в прошлое.       — Я скоро вернусь за ним, не теряй, — она кивнула на оставленный у стола чемодан и, достав из него несколько бумаг, вышла.       Лифт, пустые проходы — все это отзывалось внутри острым уколом страха. Насколько сильно она хотела — вопреки всякой логике — еще раз, в последний раз, увидеть Харучиё, настолько же она боялась этой встречи. Теперь он был не просто её прошлым, а её персональной смертью, поджидающей в тени дорогих костюмов. Но коридоры были пусты.       Она остановилась у нужной двери и коротко постучала. Услышав изнутри сухое «войдите», Юмэцу переступила порог.       — Я знал, что ты придешь, — Коконой откинулся на спинку кожаного кресла, не скрывая легкой торжествующей улыбки.       — Разве у меня есть выбор? Любое другое решение сейчас было бы просто глупым.       Она протянула ему четыре тонких файла, в которых была заключена вся её жизнь в этом городе.       — М? Что это? — Хаджиме принял бумаги и начал быстро пролистывать страницы. Его глаза азартно блеснули. — Ты сильно упростила мне задачу. Не нужно возиться с дарственными и подставными лицами — ты уже всё подготовила. Благодарю.       Коко вскинул голову, ожидая вопроса о цене.       — Сколько посчитаешь нужным. Или сколького я, на твой взгляд, достойна, — Кагэура лишь немного приподняла уголки рта. Улыбка вышла горькой и изломанной.       Она медленно протянула ему правую руку — последняя сделка. Коконой принял рукопожатие. Его ладонь была гладкой и прохладной — полная противоположность её искалеченной руке.       — И куда ты теперь? — финансист вскинул бровь.       Кагэура помедлила, глядя в окно, где за стеклом бесконечным потоком вибрировал Токио.       — Куда-нибудь подальше, — ответила она тихо. — Окинава — хороший старт, но, скорее всего, я там не задержусь.       — Я зачислю деньги в течение недели на новые счета. Все остальное уже там, — Хаджиме бросил взгляд на бумаги.       Юмэцу кивнула. Она поднялась и направилась к выходу, стараясь не оглядываться. Под едва слышный вздох финансиста дверь его кабинета закрылась за её спиной, щелкнув замком.        Коконой не сразу вернулся к документам. Он замер, глядя на пустующее кресло, в котором только что сидела женщина, превратившаяся в тень самой себя. В тишине кабинета, нарушаемой лишь едва слышным гулом кондиционера, Хаджиме вдруг почувствовал кислый привкус пепла во рту.       Он понимал её. Понимал их обоих. Понимал лучше, чем кто-либо из осведомленных об инциденте. В этой изломанной, искалеченной истории он видел отражение своей собственной травмы — той, что проросла в нем годы назад. Физически раны давно затянулись, но внутри… Внутри всё еще горел тот проклятый дом, и этот запах паленого преследовал его в каждом шелесте банкнот.       Рациональная часть его мозга твердила: Акане мертва. Она ушла в пустоту, откуда не возвращаются. Но её образ в последнее время всплывал всё чаще, особенно когда он наблюдал за Санзу и Кагэурой. Хаджиме был внимательным зрителем. Он замечал всё: как Юмэцу уходила за Харучиё в сторону технического этажа, ведущего на крышу, как она уводила его из бара. И как менялся взгляд Санзу — этот ледяной прищур на мгновение становился чем-то иным, почти человеческим, когда она была рядом.       Он видел, как Кагэура выводила Харучиё из бездны его собственного безумия, и видел, как Санзу, вопреки своей природе, позволял ей это. Это был их хрупкий, тайный мир, построенный на краю пропасти. И теперь Хаджиме наблюдал его крах.       «Что же хуже?» — мелькнуло в голове Коконоя. — «Потерять навсегда, зная, что человека нет… или знать, что человек жив, но он для тебя — запретная зона?»       Он вспомнил свои ночи, полные отчаяния, когда он готов был отдать все деньги мира, чтобы просто еще раз дотронуться до руки Акане. Он потерял её навсегда. Между ними была непреодолимая черта — смерть. Это была абсолютная, звенящая пустота.       Но, глядя на Юмэцу, он увидел другую форму ада. Она жива. Санзу жив. Они оба будут ходить по этой же земле, дышать тем же воздухом, даже смотреть на ту же луну над разными городами. Они будут жить, развиваться, стареть… но они никогда больше не смогут коснуться друг друга. Им нельзя. Один шаг навстречу — труп.       Это была живая смерть. Изгнание из собственной души при сохранении биологического существования.             Хаджиме подошел к окну. Он вспомнил, как Санзу недавно вел себя — непривычно, странно, почти… бережно? А теперь… Коконой понимал, что в случае их встречи он, скорее всего, убьет Кагэуру. Это способ Санзу защитить то, что от него осталось, вырвав с мясом ту часть себя, которая принадлежала Юмэцу.       «Мы все здесь — калеки», — подумал Коко.       Он вернулся за стол и открыл банковскую программу. Цифры на экране послушно мигали. «Да… перевод средств». Хаджиме снова посмотрел на документы, оставленные девушкой. Но он знал, что никакие деньги не заполнят этот новый вакуум.       Из вязких размышлений его вырвал резкий звук уведомления, словно требуя немедленного возвращения в реальность. Хаджиме прогнал наваждение, стирая остатки меланхолии, и достал телефон. На дисплее высветилось сообщение:       «Ты хотел встретиться во вторник в Ранджитото. Я могу в восемь»       Пальцы быстро заскользили по экрану.

«Договорились»      

      Коконой отложил телефон, и тут же в его кабинет постучали. Уверенно, не дожидаясь ответа.       — Да-да, — отозвался Хаджиме, скрывая усталость привычной маской деловой холодности.       В проеме показался Ран. Он выглядел безупречно, как и всегда: ни одна складка на костюме не выдавала недавнего напряжения. Его лицо казалось спокойным, но тонкая, едва уловимая усмешка в уголках губ выдавала игривое, почти хищное настроение. Он обвел взглядом кабинет, словно проверяя что-то, и вальяжно прошел внутрь.       Коконой вопросительно на него посмотрел, не спеша начинать разговор первым. Он знал: Хайтани редко заходят просто так.       Ран, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски уселся в то же кресло, где недавно сидела Кагэура. Он закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок, внимательно изучая лицо финансиста.       — С тебя вообще-то три ляма, забыл? — Ран слегка склонил голову набок, и его усмешка стала шире. — Наше пари было предельно конкретным, Коко.       Хаджиме внутренне поморщился. Деньги были для него лишь цифрами, но этот визит, этот будничный разговор о долгах на фоне только что произошедшего инцидента казались ему почти сюрреалистичными. В этом и был весь Бонтен: пока один человек умирает заживо и исчезает навсегда, другой заходит за выигрышем.       — Забудешь тут с вами, — сухо ответил Коконой, возвращаясь к монитору и делая вид, что ищет нужную вкладку. — Завтра жди чек. Или переведу на твой серый счет.       — Чудесно, — Ран поднялся так же легко, как и сел. — Приятно иметь дело с человеком, который ценит точность. Но тебе бы отдохнуть что ли. У тебя вид такой, будто ты только что похоронил свою любимую заначку.       Коко снова вздохнул и привычно застучал по клавиатуре. Работа была чуть ли не единственным лекарством, которое он мог себе позволить. Он снова стал тем самым холодным финансистом, но где-то в глубине его глаз, скрытых за стеклами дорогих очков, всё еще догорал пожар, в котором сгорали не только его близкие, но и он сам. Хаджиме оставил свою скорбь на потом — на те часы бессонницы, когда цифры затихают, а воспоминания становятся слишком громкими.       По пути вниз Кагэура не встретила ни единой живой души. Огромный штаб Бонтена словно специально вымер, превратившись в декорацию к её собственным похоронам. Единственным, кто проводил её взглядом, был Като. Юмэцу коротко, одними глазами, попрощалась с ним — с последним человеком, который знал её под настоящим именем и еще не видел в ней призрака.       Таксист молча погрузил тяжелый чемодан в багажник и завел двигатель. В салоне пахло дешевым освежителем «Цитрус» и старой обивкой — запахами обычной, серой жизни, к которой ей теперь предстояло привыкнуть.       Когда машина начала медленно отъезжать от тротуара, Юмэцу, повинуясь необъяснимому порыву, повернула голову в сторону панорамных дверей офиса.       У самого выхода, застыв между массивными колоннами, замаячил длинный силуэт в фиолетовом костюме — цвета, который она узнала бы из тысячи. Санзу стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на удаляющееся такси.       В груди у Кагэуры что-то болезненно сжалось и тут же оборвалось. Следил ли он за ней украдкой всё это время? Вышел ли специально, чтобы убедиться, что она действительно уходит? Или просто не успел её догнать?       Сейчас это уже не имело никакого значения.       Главное было в том, что он просто стоял. Не целился в машину из пистолета. Эта его неподвижность была самым громким прощанием, на которое он был способен. В его фигуре, стремительно уменьшающейся в зеркале заднего вида, было всё: и его безумие, и их общее прошлое, и та черта, которую он сам провел между ними.       Такси свернуло за угол, и фиолетовое пятно исчезло, поглощенное тенью небоскребов. Юмэцу откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Город продолжал шуметь, а люди — спешить по делам. Страх еще тлел где-то глубоко внутри, но осознание того, что он отпустил её — пусть так, молча и издалека — давало ей право на свободный вдох.       Она больше не была Кагэурой Юмэцу. Она была никем. И ей предстояло построить свой новый мир в этом «нигде».       Санзу смотрел вслед старому коричневому седану, пока тот не растворился в сером потоке машин. В воздухе еще висел запах бензина и горячего асфальта, но для Харучиё этот воздух был отравлен.       Внутри него бушевал пожар, который он не мог потушить привычными таблетками или уколами. Это была не просто злость — это была оглушающая ярость, смешанная с тошнотворным чувством внутреннего коллапса. Ему казалось, что от его собственного тела отделили часть, причем сделали это не скальпелем, как те ублюдки в Киото, а ржавым крюком, быстро и небрежно.       «Мусор. Она теперь просто мусор», — пульсировало в висках в такт биению сердца.       Он вспомнил её взгляд — тот самый, на лестнице, когда он прижал её к стене. Впервые он увидел в её глазах страх перед ним, и это должно было принести ему удовлетворение, подтвердить его статус «бешеного пса». Но вместо триумфа он ощутил лишь холодную, мертвую пустоту. Всё, что они строили в редкие минуты тишины на крыше или в полумраке подворотен, разлетелось вдребезги. Его собственный мир, где была хотя бы одна живая душа, понимавшая его без лишних слов, только что уехал в старом такси.       Его пальцы в карманах пиджака судорожно сжались, впиваясь в подкладку. Он ненавидел себя за эту секундную слабость, за то, что вообще вышел сюда. Ненавидел её за то, что она выжила, став живым напоминанием о его уязвимости.       А затем пришло отрицание. Оно накрыло его, как ледяная волна, смывая остатки человеческих чувств.       «Ничего не было. Никакой Кагэуры. Никаких разговоров на крыше. Это была просто галлюцинация, побочный эффект солей, которые я глотаю».       Его лицо, искаженное шрамами, застыло в неподвижной маске. Внутренний хаос начал трансформироваться в нечто другое — в острую, маниакальную концентрацию. Ему нужно было действие. Ему нужна была кровь.       В голове остался только один образ — Майки. Единственный смысл, который он не мог предать и который нельзя было оставить. Служение ему было единственным способом заглушить этот зудящий шум в голове.       В глазах больше не было сомнений, только фанатичный, нездоровый блеск. К черту Киото. К черту Ёсида. Он выжжет их всех и превратит их жизни в пепел не ради мести, а ради чистоты империи своего Короля.       Он стал еще более совершенным инструментом — острым, безжалостным и абсолютно пустым внутри. В его мире не осталось никого и ничего, на что можно было бы отвлечься. Санзу Харучиё вернулся в строй сильнее прежнего, и это возвращение обещало Токио лишь новые горы трупов и реки крови.

Искры летят вверх — в небе фейерверк

Улыбки и смех — музыка и свет

Будто бы во сне — их вспоминая всех

Смотрит на фейерверк — одинокий человек

На ресницах снег — но лето на дворе

Нет, это не снег — это пепел лет