The Last Bet

      В главной переговорной штаб-квартиры Бонтена всегда пахло одинаково: дорогим парфюмом, полированным деревом и едва уловимой едкой ноткой железа. Этот аромат преследовал Харучиё везде. Раньше он думал, что так пахнет кровь на собственных пальцах — вечный спутник его работы. Но теперь он знал: так пахнет его медленно гниющая изнутри голова.       Санзу занимал свое привычное место справа от Майки. Напротив него, по левую руку от Короля, сидел Какучо.       Номер три.       Хитто читал отчет о проблемах с поставками оружия из порта Йокогамы. Его голос мерно скользил по стенам помещения: низкий, собранный, без колебаний или лишних эмоций. Идеальный исполнитель. Он занял это кресло год назад, когда организация избавилась от своего предыдущего номера три.       Харучиё шумно втянул воздух через нос, чувствуя, как внутри медленно закипает пульсирующая злость. Какучо раздражал его до зуда под кожей, до желания вцепиться в этот белый воротник. Да, Хитто делал всё безупречно. К его отчетам невозможно было подкопаться, его решения были взвешенными, рациональными, а преданность — непоколебимой. За последнее Санзу, возможно, даже уважал его.       Но в целом эта педантичность душила его.       Какучо был хорошим солдатом для организации, но он не чувствовал её. В Хитто не было той интуитивной, гибкой тьмы, которая раньше заполняла пространство по левую руку от Майки. Харучиё до судорог не хватало той телепатической связи, что существовала между ним и... ней. Им не нужны были долгие совещания, графики или объяснения. Одно движение брови, один взгляд, изменение позы — и они уже знали, как координировать действия или какой именно приказ Короля следует исполнять в следующую секунду.       Какучо же требовал структуры. Он строил планы там, где Санзу привык полагаться на инстинкты хищника. Хитто казался слишком человечным элементом в безумном восприятии Харучиё.       Санзу перевёл взгляд на Майки. Пальцы правой руки дёрнулись, сжимая в кармане брюк маленький зип-лок. Две синие таблетки с тихим хрустом раскрошились под давлением ногтей, превращаясь в порошок.       Он изгнал её. Собственноручно вышвырнул из своей жизни, и в ту же секунду его преданность Майки взлетела до небес, став единственным смыслом существования. Санзу гордился этим. Он выжег в себе последнюю слабость, уничтожил тот самый якорь, который связывал его с нормальным миром, чтобы стать безупречным, абсолютно преданным псом своего Короля.       Он молился на Майки, как на Бога. Потому что если бы он позволил себе хоть на мгновение усомниться, то осознание содеянного — того, от чего он отказался и кого предал — просто разорвало бы его черепную коробку изнутри. Он должен был верить, что эта жертва не была напрасной. Он должен был любить своего Короля ещё сильнее, ещё яростнее, заполняя этой святой одержимостью ту огромную чёрную дыру, что осталась внутри после её ухода.       «Это не потеря», — упрямо твердил он себе день за днём. — «Я просто очистил алтарь. Никакой слабости, только верность».       — Санзу, — негромкий, бесстрастный голос Майки мгновенно оборвал доклад Какучо. — Порт нужно зачистить сегодня.       — Принято, — Харучиё расплылся в пугающей, оскаленной улыбке, искривившей шрамы в уголках его губ.       В груди сладко заныло. Предвкушение грядущего насилия всегда действовало на него как лучшая анестезия, временно заглушая внутренний вой. Но сегодня эта боль требовала двойной дозы.

***

В тонированном Лексусе по дороге в порт было душно. Санзу сидел на заднем сиденье, лениво вертя в руках своё недавнее приобретение — танто с идеально чёрным лезвием и рукоятью, обтянутой мягкой кожей. Металл пока ещё был глянцевым, без сильных царапин или зазубрин. Харучиё купил его несколько месяцев назад взамен старого клинка, оставленного в Киото. Ему казалось, что новое оружие поможет начать всё с чистого листа.       Какучо, сидевший за рулем, бросил на него короткий взгляд через зеркало заднего вида.       — Не понимаю, зачем мы вообще туда едем, — произнёс он, плавно лавируя между рядами редких машин. — Это же обычные воры, решившие нагреть руки на наших поставках. С ними легко бы справились люди Хайтани — у Рана полно парней на побегушках, которые зачистили бы этот док за десять минут. Зачем ты тащишь туда верхушку?       — Майки отдал приказ мне, — Санзу хмыкнул, прикладывая плоское, леденящее лезвие к своей щеке, прямо поверх шрама. Холод стали на мгновение вернул ему подобие фокуса. — Или ты боишься испачкать руки? — он сощурил глаза.       — Я не боюсь грязи, — спокойно ответил Какучо, поворачивая на разбитую дорогу к причалам. — Я просто не вижу смысла тратить время руководителей на подобную мелочь. Можно было просто приказать пристрелить их, но ты каждый раз устраиваешь из этого шоу.       Какучо был прав, но он не понимал главного. За последний год Санзу стал ещё более жестоким, а его садизм превратился в неконтролируемую, извращённую потребность. Ему необходимо было причинять боль, нужно было слышать истошные визги. Насилие превратилось в способ почувствовать себя живым, доказать самому себе, что его выжженное сердце всё ещё способно хоть на какие-то импульсы. Чем сильнее он издевался над своими жертвами, тем тише становились крики в его голове.       Санзу промолчал, лишь сильнее сжав кожаную рукоять танто. Свободной рукой он достал зип из кармана и вытряхнул три таблетки прямо в рот, шумно сглатывая их без воды. Синтетика начала свой путь по венам, готовясь вот-вот взорвать мозг радужными искрами.       Док встретил их удушливым запахом сырости и тухлой рыбы. Четверо избитых мужчин из мелкой банды были связаны и брошены на грязный пол. Шестёрки Бонтена неподвижно стояли по периметру, готовые среагировать в любую секунду.       Харучиё вошёл в ангар лёгкой, почти танцующей походкой. Его глаза уже лихорадочно блестели от начинающегося прихода. Он вытащил танто из чехла, и сталь хищно сверкнула в тусклом свете, пробивающемся сквозь окна под самым потолком.       — Кто из вас главный? — он остановился в паре шагов от пленников, слегка склонив голову набок.       Один из мужчин, самый крупный, пересиливая страх, сплюнул кровью прямо ему под ноги:       — Да пошли вы… ублюдки.       Вместо ответа Санзу мгновенно сократил расстояние между ними и резко вскинул руку. Взмах танто был точным — лезвие прошлось по лицу вора, рассекая скулу до самой кости. Пленник истошно закричал, заваливаясь на бок и пачкая бетонный пол кровью.       — Так кто? — переспросил Харучиё.       Трое остальных в ужасе попытались отползти назад, поджимая ноги. Все молчали. Санзу разочарованно пожал плечами и снова замахнулся. Раз, два, три… Он методично вгонял клинок в руки, плечи, шею мужчины — куда попало. Острие входило в плоть с усилием, встречаясь с сухожилиями, которые рвались с отчетливым треском, а выходило наружу с влажным, хлюпающим звуком, оставляя после себя сочащиеся кровью отверстия.       — Санзу, прекращай уже, — Какучо нахмурился, тяжело вздохнув и скрестив руки на груди. Изуродованное тело на полу уже больше походило на багровое месиво. — Просто пристрели их, и закончим.       — Завали! — рявкнул Санзу, даже не оборачиваясь. — Ты ни хрена не понимаешь в повиновении!       Харучиё двигался как безумный вихрь, превращая обычную казнь в затянувшийся кошмар. Он жадно упивался их парализующим страхом, их захлёбывающимися мольбами о пощаде. Но в какой-то момент, когда вопли достигли своего апогея, смешиваясь со свистом в его собственной голове, Санзу вдруг почувствовал странную, свинцовую усталость. Ему надоело. Это... больше не приносило прежнего облегчения; дыра внутри никак не затягивалась.       Он резко выпрямился, тяжело и прерывисто дыша. На его лице, волосах и дорогом костюме расплылись уродливыми пятнами свежие алые брызги. Одним рваным, нетерпеливым движением он выхватил из внутреннего кармана пистолет и снял его с предохранителя.       Хлопок. Хлопок. Хлопок.       Три сухих оглушительных выстрела эхом раскатились под высокими сводами ангара. Головы троих пленников дёрнулись, и все хрипы, стоны и мольбы в ту же секунду стихли.       Вдруг, перед четвертым выстрелом, боковым зрением Санзу уловил слабое движение. В темном углу помещения, среди нагромождения старых деревянных ящиков, на долю секунды промелькнул знакомый силуэт. Тонкая фигура в брючном костюме, небрежно прислонившаяся к стене. Ему показалось, что в воздухе едва уловимо, почти призрачно запахло табаком. Этот силуэт не говорил и не двигался, он просто стоял там, всматриваясь в него своими всевидящими серыми глазами.       Сердце Харучиё пропустило удар. Его пальцы, сжимающие пистолет, мелко задрожали. Он медленно повернул голову в сторону угла и замер, боясь пошевелиться или сделать даже вдох, чтобы этот мимолетный, хрупкий мираж не рассыпался в прах.       «Она здесь…» — безумная, отчаянная мысль яркой вспышкой пронеслась в его воспаленном, одурманенном наркотиками мозге.       — Эй! — резкий голос Какучо безжалостно разорвал тишину. — Давай скорее! Парни сейчас здесь всё приберут.       Санзу моргнул. Силуэт в углу тут же растаял, оставив после себя лишь пыльные тени и кучу старого брезента. Никакого табака. Вокруг стояла только вонь пороха, свежей крови и гнили. Он медленно повернулся обратно к распластанному на полу телу последнего вора и сделал последний выстрел.       Внутри Харучиё поднялась волна дикой, неуправляемой ярости на самого себя. Его лицо исказилось от жгучего, почти физического стыда.       «Идиот. Ебаный торчок», — мысленно избивал он себя, стискивая зубы до тянущей боли в челюсти. «Это просто глюки от солей. Обычный передоз. Её здесь нет и быть не может. Она — пройденный этап. Мне на неё плевать, я ненавижу её».       Он судорожно, почти силой загнал поднявшуюся из самых глубин груди тоску обратно. Заталкивал её как можно дальше под рёбра, заваливая тяжелыми камнями фанатизма. Он выберет Майки. Снова и снова. И не позволит какому-то призраку из прошлого разрушить то, ради чего он пожертвовал остатками своей человечности.       — Иди к машине, — процедил Санзу. — Я скоро буду.       Выйдя из душного ангара на улицу, Харучиё остановился на самом краю бетонной платформы. Небо прорвало — начался дождь. Холодные, тяжелые капли стекали по коже, смывая липкую кровь и смешиваясь с выступившим потом. Он закрыл глаза и закинул голову назад, подставляя лицо очищающим струям воды.       На секунду в его голове воцарилась тишина. Вечный шум мыслей и наркотический свист затихли, уступив место ледяному, въедающемуся в самую суть одиночеству. Его губы, едва заметно подрагивая, беззвучно шевельнулись, формируя одно-единственное слово, которое он поклялся навсегда забыть.       «Кагэура»       Это имя обожгло горло, хоть и не было произнесено вслух. На языке оно ощущалось горьким ядом. Харучиё посмотрел на свои руки: те были по локоть в крови, которая, смешиваясь с дождем, грязными ручейками стекала на бетон.       Тело непроизвольно сжалось в привычном, рефлекторном ожидании. Раньше, несколько лет подряд, после каждой подобной зачистки Юмэцу молча подходила к нему. Она никогда не читала нотаций, не ругала за излишнюю жестокость и не смотрела с осуждением. Она просто протягивала ему пачку влажных салфеток. В этом простом, обыденном жесте было столько принятия, сколько Харучиё не получал за всю свою жизнь. Она знала, что он монстр, и любила его именно таким.       Санзу стоял под дождем. Минуту. Две.       Ничего не произошло.       Никто не подошел к нему. Какучо уже сидел в машине, равнодушно глядя сквозь лобовое стекло на стену воды. Парни-шестерки складывали трупы в черные пластиковые мешки.       «И отлично», — подумал Санзу, до боли сжав кулаки. — «Мне не нужна её жалость, я свободен от этого».       Он схватил край своего пиджака и начал грубо, с остервенением тереть пальцы о влажную ткань. Он размазывал кровь по коже до тех пор, пока та не покраснела и не начала гореть, пытаясь физически содрать с себя это душащее чувство покинутости, которое въелось в него глубже, чем любая химия. Он уничтожал улики своего минутного малодушия, превращая воспоминание о салфетках в еще один повод для ненависти к самому себе.       «Инструменты не чувствуют тепла», — упрямо твердил он себе каждый день весь последний год.       Они с Кагэурой были просто орудием в руках Майки. Острыми клинками, которые должны были беспрекословно резать врагов Короля.       Но инструменты не скучают. Инструменты не сходят с ума от фантомного запаха вишнёвого сигаретного дыма. Инструменты не видят призраков в тёмных углах заброшенных складов.

***

      Позже ночью, в своей квартире на верхнем этаже высотки в Фудзими, Санзу сидел на полу у панорамного окна. В комнате царила темнота, и лишь неоновые огни Токио — холодные, ядовито-розовые и голубые — слабо подсвечивали его худощавую фигуру.       На журнальном столике рядом — теперь уже привычный хаос: почти пустая бутылка из-под виски, банковская карточка с зазубренным краем и пара неаккуратных дорожек белого порошка. Пиджак и брюки, перепачканные кровью, были брошены прямо у порога бесформенной кучей — завтра они окажутся в мусоропроводе.       Харучиё сидел в одном белье, обхватив острые колени руками. Его била крупная, постыдная дрожь — действие наркотиков подходило к концу, и на смену искусственному восторгу приходила серая невыносимо болезненная реальность отходов. Его тошнило, а в груди горел почти физический огонь, словно внутрь кто-то залил расплавленную медь.       — Это просто дурь, — шептал он пересохшими, потрескавшимися губами, уткнувшись лбом в колени. — Обычный отходняк. Любой нарик чувствует себя хуёво после такой дозы... Дело не в ней. Слышишь? Если ты меня слышишь, Господи, в этой гребаной пустоте... мне похуй на неё!       Он запустил пальцы в волосы на виске и сжал их так сильно, что кожа на черепе натянулась до боли. Ему хотелось выскрести из головы каждую мысль о той, кто понимала его безумие без лишних слов. Какучо... Хитто был эффективным, но скучным. Он видел в Санзу лишь безумного пса, умеющего только махать стволом, в то время как она видела в нём механизм, требующий смазки и настройки. Какучо никогда не почувствует этот ритм.       Харучиё зажмурился, пытаясь заменить навязчивый образ тонкого силуэта в углу склада на ослепительный лик своего Короля. Он отчаянно нуждался в привычном спасительном экстазе фанатичной преданности. Это было его единственное лекарство.       — Майки... — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва экзорциста, изгоняющего беса. — Только Майки.       Он шептал это имя снова и снова, как мантру, пытаясь заполнить им всё пространство своей черепной коробки, чтобы там не осталось места для запаха табака и вишневой косточки. Он повышал дозы не для того, чтобы кайфовать — он делал это, чтобы заглушить тихий, спокойный голос из прошлого. Потому что если он остановится хоть на секунду, если он позволит себе «выдохнуть», как предлагали некоторые, то стены этой высотки просто рухнут на него под тяжестью того, что он потерял.       — Смерть — это слабость, — прохрипел он, поднимая голову и глядя на свое отражение в стекле. — А я хочу жить ради него. Только ради него.       Но в отражении, за его плечом, ему на мгновение снова почудилась тень. Он быстро отвернулся и потянулся к столику. Еще одна дорожка. Еще один глоток виски. Еще одна попытка сжечь мосты, которые он уже давно разрушил.       Он перевёл взгляд на телефон, сиротливо лежавший рядом. Экран был тёмным — никаких личных сообщений, никаких пропущенных вызовов. С ним связывались только коллеги и подчинённые с сухими деловыми отчётами.       Но он помнил её номер наизусть. Все одиннадцать цифр были выжжены на обратной стороне его век. Каждый раз, когда он напивался до беспамятства или упарывался до состояния полусмерти, рамки дозволенного стирались и наружу прорывалось то, что он так тщательно хоронил. Его пальцы сами, повинуясь слепой мышечной памяти, набирали этот чертов ряд чисел.       Но он никогда, ни разу не нажимал кнопку вызова.       Потому что знал: этот номер заблокирован, стёрт, уничтожен. Юмэцу послушалась его тогда, на пороге их прошлой жизни. Она умела держать слово. Она исчезла, улетела или уехала так далеко, как только могла, чтобы спасти свою жизнь от человека, которого любила. От него самого.       Харучиё закрыл глаза, подтягивая ноги ещё ближе к груди, пытаясь сжаться в комок и стать невидимым для собственных призраков. В этой пустой, стерильно чистой и роскошной квартире на вершине Токио не было никого, кроме него и его безумия.       — Какой же ты трус, Харучиё… — едва слышно прошептал он в глухую, равнодушную темноту, чувствуя, как по щеке вопреки его воле катится горячая злая капля.       Его броня окончательно осыпалась в такие моменты, превращаясь в жалкую горсть пепла. Отрицание, которое он так старательно, по кирпичику выстраивал весь этот год, трещало по швам и рушилось под неподъемным весом беспощадной реальности. Он мог сколько угодно обманывать себя, списывая галлюцинации и фантомы на передозировку и бэд-трип, но его измученное, бьющееся в ознобе тело знало горькую правду.       Санзу Харучиё защитил свою преданность. Он отстоял верность Королю, вырезав из себя всё лишнее и очистившись от «слабости». Но цена этой победы оказалась чудовищной: он был жив, но внутри его тела больше некому было дышать. Там осталась лишь гулкая сквозная пустота, которую не получалось заполнить ни алкоголем, ни новой кровью на руках.       Он сам вышвырнул Кагэуру из страны. Сам пообещал перерезать ей глотку при встрече. Но прямо сейчас, задыхаясь в судорогах на холодном паркете своей квартиры, под равнодушным неоновым сиянием Токио, он отдал бы все сокровища и наркотики мира только ради одного.       Чтобы снова оказаться в том спасительном вакууме и почувствовать успокаивающее прохладное прикосновение её пальцев к своим ладоням, унимающее этот бесконечный, сводящий с ума шум.