The Last Bet

      На следующий день, проснувшись утром, Кагэура вышла из своей спальни и направилась было в ванную, но остановилась в коридоре, заметив сидящего на кухне Санзу, и свернула к нему.       Он был одет в чистые вещи из тех аккуратных стопок, которые Юмэцу не так давно оставила у его двери. Волосы были собраны в низкий свободный пучок, а голову он опустил на сложенные вместе ладони. Его глаза, до этого момента казавшиеся стеклянными и устремлёнными в одну невидимую точку пространства, при её появлении тут же оживились.       — Харучиё? Ты ждёшь завтрак?       — Нет. Тебя.       — И как давно ты здесь сидишь?       — Часов с шести.       Юмэцу мимоходом взглянула на светящиеся электронные часы на кухонной вытяжке: 9:47.       — Ты мог просто разбудить меня.       — Ты и так… слишком много для меня делаешь, — Санзу повёл плечом и отвёл взгляд. — Я не хотел тебя беспокоить.       — Хару, пойми, пожалуйста, — Юмэцу подошла к столу, присела на стул напротив него и осторожно протянула руку, мягко огладив его предплечье. — Я хочу, чтобы ты меня беспокоил. Чтобы говорил со мной, отвлекал от дел. В первую очередь мне важен именно ты.       Санзу опустил голову. Слова о собственной ценности для другого человека всегда особенно глубоко и болезненно отзывались в его измученной душе. Осознание того, что он действительно много значит для Юмэцу и что она искренне хочет ему помочь, отозвалось внутри непривычным, умиротворяющим теплом.       — И ты действительно просто сидел здесь все эти четыре часа?       — Поначалу — да, — сознался парень. — А потом… ты так хорошо убрала квартиру. Мне даже как-то совестно стало, что я живу в таком сраче. Заметил пакеты на подоконнике и решил у себя тоже немного прибрать.       Он указал рукой за спину Юмэцу, в сторону прихожей. Девушка обернулась и действительно увидела у входной двери четыре плотно завязанных синих мешка.       — Надо вынести, — добавил Санзу.       — Я могу убрать и в твоей комнате, — предложила Юмэцу. — Просто… у тебя всегда закрыто.       — Не надо, я сам, — покачал головой Харучиё. В его голосе не было резкости, скорее привычное нежелание пускать кого-либо на свою суверенную территорию.       — Как скажешь. Значит, ты просто хотел меня увидеть?       — И это тоже, — он на секунду замялся, неловко перебирая пальцы. — Помнишь, о чём мы вчера говорили?       — Еда, сёги, прошлое, спорт… Вроде бы всё?       — Да. Ты предложила позаниматься вместе.       — От своих слов не отказываюсь, — улыбнулась Юмэцу.       — Я хотел бы пойти в парк, — признался он, и его взгляд скользнул к окну. — Рано утром там почти никого нет, вот я и подумал…       — Тогда тебе точно стоило меня разбудить.       — Может быть. Но можно ведь и сейчас? — Санзу пытливо посмотрел на неё. — Я часто смотрел в окно по утрам. После девяти там тоже мало людей, все уже ушли на работу.       — Ты уверен?       Для человека, который долгое время провёл в добровольном заточении, выход из дома мог стать серьёзным испытанием, и Юмэцу хотела убедиться, что он действительно готов.       — Иначе я бы здесь не сидел, — твёрдо ответил Санзу.       — Ладно. Дай мне минут двадцать.       В ответ Харучиё лишь согласно кивнул, и Кагэура поспешила в свою комнату. Вещей из Америки она привезла с собой совсем немного. Форму для зала, разумеется, и в голову не пришло брать, когда она в панике паковала чемодан. Но Юмэцу всё-таки смогла отыскать кое-что удобное и околоспортивное, вполне подходящее для лёгкой тренировки на свежем воздухе.       Захватив из прихожей мешки и по пути вниз избавившись от них в мусоропроводе, они вышли на улицу. Санзу молча шёл рядом, скорее позволяя девушке вести себя, чем выбирая дорогу самостоятельно. Юмэцу сразу заметила, как напряжённо он озирается на редких прохожих, которые встречались им на пути: молодых мам с колясками, пенсионеров, неторопливо выгуливающих собак. Она быстро поняла, что им стоит уйти подальше от центральной части.       Парк был облагорожен в основном у входа — там тянулись ровные асфальтированные тротуары, аккуратные клумбы, детские площадки и лавочки. Но чем глубже они продвигались, тем сильнее территория уступала место настоящему лесу с грунтовыми дорожками для пешеходов и велосипедистов. Здесь, в глубокой тишине под сенью вековых деревьев, уже никого не было. Юмэцу почувствовала, как Харучиё заметно расслабился. Его движения стали свободнее, и он уверенно пошёл чуть впереди — было очевидно, что все эти запутанные лесные тропы он успел выучить наизусть.       — Я, когда жил в Сибуе, бегал по утрам. Иногда, перед школой, — негромко заговорил Санзу, полуобернувшись к ней. — Лет шестнадцать-семнадцать мне тогда было.       Закончив фразу, он плавно перешёл на лёгкий бег, и Юмэцу послушно последовала его примеру.       — Думаю, мне стоит начать именно с этого. Вернуть выносливость и всё такое.       — Хорошая мысль, — согласилась она, пристраиваясь рядом.       Свежий, по-утреннему ещё влажный воздух в тени раскидистых клёнов приятно холодил кожу и наполнял разгорячённые лёгкие. Кагэура быстро поняла, что бег по неровной лесной тропинке с выступающими корнями — это совсем не то же самое, что тренировка на идеальной беговой дорожке в фитнес-центре. Впрочем, пока она держалась отлично. Девушка контролировала дыхание, стараясь бежать строго в одном ритме с Харучиё и не обгонять его, хотя её нынешняя физическая подготовка легко позволяла бы это сделать.       — А ты мне… расскажешь? — спустя несколько минут вдруг спросил Санзу, сворачивая на ещё более узкую, едва приметную тропинку.       — О чём?       — Обо всём, — ему уже с трудом удавалось выговаривать слова, нетренированная дыхалка безжалостно подводила его. — Вообще обо всём. Ты же… занималась чем-то эти три года.       — Обо всём… — Юмэцу стала быстро прокручивать в голове события прошедших лет, решая, какими деталями можно поделиться. — Сначала я на Окинаву поехала. Но быстро поняла, что это совсем не то. А потом решила в Америку податься, мне подумалось, что Нью-Йорк — хороший вариант, чтобы затеряться. Сняла квартиру, сменила пару работ… Сейчас я реставратор, работаю в мастерской. Квартиру свою купила год назад. Ну, точнее, в ипотеку взяла.       — Подожди, — тяжело задыхающийся, с пугающе красным лицом Харучиё резко остановился и упёрся ладонями в колени. — Дай… дай я подышу.       — А, да, конечно, — Юмэцу послушно встала рядом.       Она терпеливо подождала пару минут, пока его грудная клетка не перестала судорожно вздыматься, после чего они медленно пошли дальше пешком.       — А ещё что? — спросил Санзу, утирая ладонью пот со лба.       — Познакомилась там с компанией. Через работу, считай, совершенно случайно. Золотая молодёжь, что-то типа того… — Юмэцу неопределённо повела плечом. — Они вроде ничего, нормальные ребята, но до конца мне их, кажется, никогда не понять.       Тем временем тропинка вывела их на небольшую, скрытую среди деревьев поляну со старенькой, наполовину заржавевшей спортивной площадкой. Харучиё подошёл к турнику и облокотился на перекладину, всё ещё пытаясь привести сбившееся дыхание в порядок.       — Слушай, Юмэцу… — он пристально, не моргая, посмотрел на неё. — А когда ты только уехала? Что с тобой было тогда?       Кагэура сразу поняла: именно эта часть её истории, которую она так настойчиво пыталась пропустить и скрыть за сухими фактами, интересовала его больше всего.       — Когда уехала… ох, — девушка поджала губы и отвела взгляд, не выдерживая этой ментальной тяжести.       Она начала ходить из стороны в сторону по вытоптанной траве, лишь бы не ощущать так явно его проникающий под кожу взгляд.       — Было тяжело. Очень тяжело, можно и так сказать. На Окинаве я себя вообще плохо помню, всё как в тумане… А в Нью-Йорке… Я сначала думала, что смогу вообще ничем не заниматься. Просто запереться в четырёх стенах. Но…       — Но что? — с внезапным интересом спросил Санзу.       Он подался чуть вперёд, ловя каждое её движение. В его осунувшемся лице сейчас читалась отчаянная попытка угадать в ней те же самые разрушительные эмоции, которые терзали его самого все эти месяцы. Ему жизненно необходимо было понять, нормален ли тот ад, в котором он варился после смерти Короля, и увидеть в Юмэцу… своего единственного единомышленника, разделившего с ним эту пропасть.       — Недели две, наверное, я просто дома просидела, но это было кошмарно… — тихо заговорила Кагэура, продолжая медленно мерить шагами поляну. — Делать было совершенно нечего, и я целыми днями просто лежала и смотрела в потолок. И думала. Думала обо всём: а что, если бы всё сложилось по-другому? Если бы я тогда вовремя среагировала? Если бы я просто умерла там? Бесконечно прокручивала в голове свою вину, думала о том, как я облажалась…       Харучиё молча опустил голову. Слова про отчаянное чувство вины попали в самую цель, болезненно отозвавшись в его груди. Сам он в последние месяцы без конца изводил себя мыслями о том, что мог бы всё изменить, окажись он рядом с Майки в тот промозглый февральский день… Санзу глупо верил, что сможет всё исправить и заглушить эту боль, если просто хладнокровно перестреляет всех ублюдков, до которых только сумеет дотянуться. Но в итоге это не принесло никакого результата.       — Я нашла сначала одну работу, потом перешла на другую, — продолжала Кагэура, останавившись напротив него, — но эта мысль о собственной немощности, о том, что я бесполезна, никак не отпускала. Даже во время работы я продолжала забивать себе этим голову. И в ноябре семнадцатого года… я приняла решение умереть.       Санзу резко вскинул голову. Его блестящие глаза уставились на девушку.       — Ты… ты тоже хотела…?       — Ага, — слабо кивнула она. — В Нью-Йорке для этого есть очень популярное место — мост над огромной и быстрой рекой.       — И почему ты… почему ты не прыгнула? — хрипло спросил Харучиё.       — Меня буквально сняли оттуда в последний момент, если честно. Я уже была готова сделать шаг.       — Юмэцу… я даже и не думал, что ты можешь…       — Да уж, и не говори, — Кагэура грустно усмехнулась, вспоминая тот день. — Оказалось, тот мужчина уже довольно долго за мной наблюдал. Он вообще часто там дежурит и спасает таких отчаявшихся.       — Воу…       — Я с ним тогда на службу сходила, он привёл меня в очень красивую церковь… Хотя всё это не так важно на самом деле. Знаешь, он мне тогда сказал одну очень хорошую фразу. Благодаря ей я, наверное, сейчас стою здесь, живая, рядом с тобой. И очень хочу, чтобы ты тоже её услышал.       В ответ на это Санзу лишь вопросительно приподнял брови.       — Бог не посылает нам таких испытаний, с которыми мы не способны справиться.              Парень медленно отвёл глаза в сторону, задумчиво разглядывая ржавую лавку.       — Я очень хорошо её запомнила, — продолжила Юмэцу. — Тогда я постоянно крутила эти слова в голове и в конце концов поняла: на самом-то деле я не хотела именно умирать. Я просто не могла справиться с тем моральным грузом и не знала, что мне делать дальше. Вся моя жизнь раньше была расписана делами по часам. А тут эта структура вдруг исчезла, и я поняла, что совершенно не умею распоряжаться собственной свободой и не знаю, зачем мне вообще жить.       — Мне даже как-то полегче стало, — тихо заговорил Харучиё, глядя на свои ладони. — Все эти годы я думал, что ты… не совсем такая, как я. Не настолько повёрнутая, что ли. Было ощущение, что ты быстрее оправишься, сможешь просто жить дальше, не оглядываясь назад… В общем, я был уверен, что ты меня никогда не поймёшь. Но, похоже, я ошибался. — негромко спросила она.       — Конечно, — в его взгляде проскользнуло странное, почти изумленное облегчение.       После этого тяжёлого, откровенного монолога, в котором Юмэцу впервые — да ещё и вслух — честно рассказала обо всём, что годами копилось у неё на душе, и увидела понимание, она наконец-то почувствовала, будто отпускает еще одну страшную часть прошлого. Девушка выпрямилась, расправляя плечи и вдыхая прохладный лесной воздух полной грудью.       — Так, ты ведь не просто так привёл меня сюда? — Кагэура окинула взглядом старые тренажёры, стараясь взбодриться и разрядить излишне напряжённую обстановку.       — А, ну да, — парень встрепенулся и подошёл к наклонной скамье для жима пресса.       Поначалу Юмэцу умышленно делала все упражнения медленно и вполсилы, стараясь подстроиться под его нынешний темп и не задеть самолюбие. Но уже на втором совместном упражнении Санзу мгновенно раскусил её маневр.       — Эй, прекрати, — недовольно проворчал он, практически возмущаясь. — Ты же можешь гораздо больше. Нафига ты притворяешься?       — Но ты ведь сам говорил, что хочешь быть сильнее меня, — парировала Кагэура.       — Хочу. И что из этого?       — Ну ладно, — усмехнулась девушка, продолжая приседать. — Раз так — буду для тебя примером.       Проведя на спортивной площадке около сорока минут, они побежали обратно домой, но очень скоро перешли на шаг: Санзу ещё быстрее задыхался, да и температура на улице поднималась — июньское солнце уже прогревало всё вокруг.       Квартира встретила приятной прохладой. После занятий, как и всегда после любых тренировок, Юмэцу решила принять душ. Она начала раздеваться в своей комнате, и вдруг услышав щелчок дверной ручки, обернулась и увидела в проёме Санзу. Он будто хотел что-то сказать, но его рот так и остался открытым, пока он сам разглядывал девушку в одном белье.       — Ты что-то хотел? — она улыбнулась, чтобы снять неловкость.       — Я… да, — он сделал движение, чтобы уйти. — Похоже, я не вовремя.       — Да ладно, всё нормально, — Юмэцу махнула рукой. — Чего ты тут не видел?       Он остался стоять и стал внимательнее рассматривать её тело, покрытое рубцами. В его взгляде читалось искреннее удивление.       — Много чего на самом деле, — пробормотал он, всё ещё как-то растерянно.       — М‑м? — она насторожилась.       — Это тебя так Ёсида? — в голосе послышалось сомнение.       — В смысле? — Юмэцу недоумённо посмотрела. — Ну да, ты же видел меня.       — Нет, я… о чём ты? — Санзу встрепенулся, словно не понимал, к чему она клонит.       — В Вегасе мы же… — начала девушка, но он остановил её жестом.       — Повернись спиной, — вдруг попросил Харучиё.       Она послушалась и развернулась, на что парень медленно покачал головой:       — Со спины я тебя видел утром, но спереди…       — Ну, перед зеркалом, — Юмэцу совсем запуталась.       — Что перед зеркалом? — его голос стал тише. — Я ничего не пойму.       — Подожди… ты хочешь сказать, что не помнишь тот вечер, ночь? — спросила она прямо, и в её голосе прозвучала уже не тревога, а растущее, холодное понимание.       — Вечер помню, — ответил он хрипло. — Утро — да… Я тогда в туалете холла ширнулся… думал, быстро уйду, не хотел оставаться, боялся.       Лицо Юмэцу посерело и все куски головоломки встали на место. В горле у неё пересохло.       Харучиё ничего не помнил о той ночи.       Её руки, до этого сжимавшие снятую одежду, безвольно опустились.       — Хару…       — Что? Что? — парень мгновенно почувствовал, как изменилась атмосфера в комнате. По его спине пробежал ледяной пот. Он понял, что что-то не так. Кардинально не так.       — Я даже не знаю, как сказать это лучше… но я хочу, чтобы ты знал, — девушка сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять внезапно подступившую к горлу дрожь. — Ты тогда… в приходе… взял меня силой.       — Я… что? — его голос сорвался на едва слышный, хриплый шёпот. Лицо Харучиё мгновенно потеряло остатки красок, став мертвенно-бледным.       — Ты сам знаешь, что я никогда не вру о серьёзных вещах.       — Блять… блять, блять! — парень судорожно обхватил лицо руками, вцепляясь пальцами в рваные пряди челки и оттягивая их до боли. — Сука!       В его голове будто разом рухнули все уцелевшие опоры. Мир, который он так отчаянно пытался склеить последние дни, разлетелся на мелкие, ранящие осколки. Всё это время, пока он задыхался в собственном эгоистичном одиночестве, упиваясь жалостью к себе и злостью на весь мир, он даже близко не представлял масштаба совершённой катастрофы. Осознание содеянного ударило по нему с сокрушительной силой. Он, считавший себя её защитником, сам стал её палачом.       И больше всего его добивало то, что она вернулась. Юмэцу прошла через такой кошмар по его вине, видела его безумие, но всё равно приехала, отмыла его грязную квартиру, готовила и просто была рядом. Эта её молчаливая, безграничная забота сейчас казалась ему самой изощрённой пыткой. Он не заслуживал её. Ни единого её взгляда.       Девушка сделала шаг навстречу и попыталась протянуть к нему руки, но Санзу резко отпрянул, словно боялся осквернить её своим прикосновением.       — Нет, не подходи… — выдохнул он, утыкаясь лбом в холодное дерево дверного косяка. Его плечи начали мелко подрагивать. — Это полный пиздец. Зачем? Почему ты вообще здесь, со мной? — он снова обернулся к ней, и Кагэура увидела его влажные, покрасневшие глаза, в которых собирались готовые хлынуть слёзы отчаяния.       — Потому что я хочу быть с тобой. Честно, Хару, — тихо, но твёрдо ответила девушка.       — Я… я даже не знаю, что сказать, — он беспокойно хватал ртом воздух. — Наркотики — это не оправдание. Мне вообще нет оправданий, понимаешь? Ни одного… Ты всегда ко мне хорошо относилась. Оберегала, терпела… даже сейчас, после всего, что я сделал. А я… блять!       Не в силах больше выносить её присутствия и собственного удушающего стыда, Санзу резко развернулся и бросился прочь из комнаты.       — Хару, подожди! — попыталась остановить его Юмэцу, но ответом ей стал лишь оглушительный стук захлопнувшейся двери его спальни и резкий, окончательный щелчок дверного замка.       Время для Кагэуры потянулось мучительно медленно, превращаясь в густую, липкую слизь. Горячие струи душа исправно смывали с её тела солёный пот после тренировки, но были совершенно бессильны против горького, терпкого ощущения в груди, которое сдавливало лёгкие и мешало сделать нормальный вдох.       В этой ситуации она была пострадавшей стороной, но парадоксальным образом её сердце разрывалось от глубокой, щемящей жалости к Санзу. Сама Юмэцу уже давно приняла случившееся: она по крупицам проработала эту травму внутри себя и частично на сессиях с психологом в Нью-Йорке, уложила её в самый дальний угол памяти и научилась жить с этим опытом в относительном покое. Для неё это было болезненным, но пройденным этапом. Но для Харучиё эта новость стала сокрушительным, ужасающим откровением — беспощадной правдой о самом себе, от которой его израненный разум сейчас просто кричал, не в силах переварить.       К тому же Кагэуру вновь начали терзать сомнения. Она ведь так и не знала точно, какие именно фрагменты той вегасской ночи стёрлись из памяти Санзу. И её хрупкая уверенность в его искренности, в тех тихих словах о «возлюбленных», снова болезненно пошатнулась.       Когда она вышла из ванной, реальность снова безжалостно ударила под дых. Из самого конца тёмного коридора, из-за плотно запертой двери спальни, доносились протяжные всхлипы. Харучиё плакал. Тяжело, навзрыд, захлёбываясь собственным бессилием. Слышать это было невыносимо, в груди Юмэцу словно провернули ржавый нож. И самое страшное — она понимала, что прямо сейчас абсолютно ничем не может ему помочь. Любое её слово, любая попытка достучаться сквозь запертую дверь сейчас лишь глубже вонзили бы лезвие в его и так шаткую гордость.       Пытаясь сбежать от этого давящего кошмара, она оделась и ушла в ближайший продуктовый магазин. Но когда Юмэцу вернулась, в квартире её встретили всё те же разрывающие душу звуки. Она принялась готовить. Шкварчание сковороды и монотонный гул кухонной вытяжки на какое-то время заглушили его плач, но стоило выключить плиту, как мёртвая тишина комнат снова наполнилась его тихими, прерывистыми стенаниями.       Юмэцу, как и в самые первые дни здесь, оставила тарелку с горячим обедом на столе, позвала Санзу и скрылась в своей комнате. Но чуда не произошло. Харучиё ожидаемо не вышел ни к обеду, ни к ужину. Не появился он на кухне и на следующее утро, оставив нетронутым приготовленный для него завтрак.