The Last Bet

      Кагэура продолжала по утрам ходить в парк. Её маршрут был неизменен: бег трусцой до старой, полузабытой спортивной площадки, где она выполняла комплекс упражнений, доводя мышцы до предела, а затем возвращалась домой. Так она давала Харучиё необходимое время для уединения, позволяя ему переварить обрушившуюся правду. И, как ни странно, именно через эти утренние тренировки Юмэцу ощущала какую-то тонкую, незримую связь с ним. Она бежала по тем же тропам, где когда-то ходил он, касалась тех же перекладин, пытаясь укрепить не только тело, но и надежду.       В среду, около восьми утра, она, как обычно, села на скамью для жима пресса и начала делать упражнение до полного отказа. Когда мышцы окончательно забились, и она больше не смогла согнуться, девушка вытащила ноги из-под перекладины для упора. И тут же услышала:       — Сорок восемь.       — Санзу?! — Юмэцу вздрогнула и резко обернулась.       Он стоял, прислонившись к одному из толстых, замшелых деревьев, что окружали поляну. В его позе читалась скрытая напряжённость, но взгляд был уже совсем другим — в нём не было прежней дикой боли, скорее внимательная задумчивость.       — Молодец, — повторил он, кивая.       — Что ты здесь делаешь? Почему не пошёл сразу со мной? — Кагэура пыталась понять его мотивы.       — Я вышел почти сразу после тебя.       По этой фразе девушка поняла, что даже если он шёл пешком, то был здесь уже достаточно долго, наблюдая за ней из тени листвы.       — Сначала вообще не хотел показываться… — голос его был тихим, с нотками внутренней борьбы. — Но ты меня… восхищаешь сейчас, что ли.       — Оу… Ну, спасибо, — Кагэура старалась реагировать как можно спокойнее, сохраняя внешнее равнодушие. Но внутри неё бушевала настоящая буря. Её сердце буквально ликовало, сжимаясь от радостного спазма. Харучиё сделал ещё один шаг. Крошечный, но такой важный, почти невозможный шаг навстречу. Он не ушёл окончательно, не сбежал в свою боль, не оттолкнул её. Он выбрался из своей добровольной тюрьмы, чтобы просто посмотреть на нее. Чтобы признать, что она вызывает в нём восхищение.       Юмэцу понимала, что для Санзу, чей мир был разрушен, а гордость раздавлена, появление на людях и такой откровенный комплимент — это проявление неимоверной внутренней силы. Он боролся со своим стыдом, со своим безумием, и она была рядом, становясь свидетелем этой битвы. Она чувствовала прилив нежности и гордости за него, смешанный с щемящим осознанием того, как сильно он страдал в одиночестве. Его «восхищаешь» звучало не как комплимент мужчины женщине, а как признание выжившего солдата другому, такому же пострадавшему бойцу.       — Я домой уже собиралась, — Кагэура помедлила, переводя дыхание после интенсивной нагрузки. — Можем пойти раздельно, если хочешь. Я убегу вперёд.       — Я с тобой, — отрезал Санзу. — Ну, по крайней мере, попытаюсь поспевать.       На удивление, с тем размеренным темпом, который девушка задала после тренировки, он справился достойно. Они перешли на шаг лишь ближе к границе парка, где городской шум начал поглощать лесную тишину.       Юмэцу чувствовала: её радость у турников была абсолютно оправдана. Харучиё снова стал чаще выходить из комнаты, с любопытством наблюдать за её домашними делами и перестал избегать совместных трапез. К тому же, оставшиеся вопросы к нему теперь казались скорее уточнительными, чем уязвляющими — острые углы сгладились, оставив место для простого человеческого общения.       В четверг они пошли в парк уже вместе, плечом к плечу. А ближе к обеду, когда Юмэцу вошла в гостиную, она застала Санзу сидящим у низкого столика. На доске уже был сделан первый ход с его стороны. Парень поднял голову, и просто жестом — молчаливым, но полным ожидания — пригласил её сесть напротив.       Кагэура согласно кивнула, опустилась на пол и, не теряя времени, сделала ответный ход.       Похоже, Харучиё сильно ошибался, полагая, что стал играть хуже. Стоило им начать партию с чистого листа, как он мгновенно захватил инициативу, получив ощутимый перевес сил. Юмэцу, изначально планировавшая слегка поддаться, чтобы поддержать его уверенность в себе, скоро поняла, что в этом нет никакого смысла. Парень играл с пугающей четкостью. Даже используя самые изощрённые уловки и стратегии, которые она знала, Кагэура видела, как её положение неумолимо ухудшается. Санзу был в своей стихии — сосредоточенный, опасный и удивительно живой в своей страсти к сёги.       Он сделал ход копьём, и пока Юмэцу напряжённо обдумывала ситуацию — сбросить фигуру, увести её из-под удара или рискнуть и контратаковать — она поняла, что пришло время задать следующий, один из самых важных вопросов, что терзал её последние месяцы.       — Хару, я хочу ещё кое-что спросить… — голос дрогнул.       Парень едва заметно отклонился назад, скрестив руки на груди. Эта закрытая поза — автоматическая, почти животная реакция на некую угрозу, но он сделал усилие над собой. Его нутро требовало защиты, вынуждало выстроить барьер, но разум, уставший от бесконечного бегства, подавил этот импульс и заставил его остаться.       — М-м… Давай, — выдохнул он.       — О том вечере… — В гостиной повисла давящая тишина, в которой был слышен лишь мерный стук стрелок часов — словно отсчет времени до неизбежного приговора. — Ты сказал, что помнишь его, так?       — Да, — Санзу поджал губы, хмурясь, и отвернулся к окну. Несмотря на то что он сам прокручивал те события в голове последние дни, снова слышать о них от Юмэцу было пронизывающе больно. Он осознавал, что вина за то, что он сделал, останется с ним надолго — возможно, навсегда, — но больше не имел права прятаться.       — До какого момента ты его помнишь?       — К чему ты клонишь? — он повернулся обратно к Кагэуре и наткнулся на её открытый, полный надежды взгляд. Это выражение — не страх, не отвращение, а именно надежда — обожгла его, оказавшись чувствительнее любого удара.       — Ты тогда сказал… — Юмэцу было тяжело собраться с духом. Боль от побоев давно утихла, но моральный груз, порождённый неизвестностью, сопровождал её постоянно. Она опустила голову к доске, пытаясь выровнять дыхание и сосредоточиться на игре, чтобы не расплакаться прямо сейчас.       Она осторожно увела свою фигуру из-под атаки, сделав единственный возможный ход. Санзу, не раздумывая, продвинул своё копьё по вертикали, безжалостно атакуя её короля.       — Юмэцу? — с нажимом произнёс он, глядя на неё в упор. — Что я сказал?       — Ты тогда… — девушка шмыгнула носом, пытаясь проглотить подступивший ком. — Сказал про возлюбленных. Что я была твоей возлюбленной…       Солёная капля скатилась по её щеке, задержавшись на подбородке, а за ней послушно потекла вторая, третья… Вместо того чтобы защитить своего зажатого в угол короля, Кагэура бездумно передвинула пешку — то ли совершив случайную ошибку, то ли неосознанно желая поскорее сбежать от этой партии.       — Почему ты так смотришь на меня? — прошептала она. Слёзы начали падать на деревянную поверхность стола, медленно собираясь в крошечные лужицы. — Неужели… Харучиё, только не говори мне, что ты и этого не помнишь. А я ведь думала… Я так надеялась, что всё это было не ложью…       Санзу, уже напрочь забывший об игре, ошарашенно смотрел на неё. Её внезапный эмоциональный надрыв лишил его дара речи: он никогда не видел свою всегда хладнокровную, собранную Юмэцу в таком состоянии. Но парень быстро опомнился, поняв: если он продолжит молчать, то всё станет ещё хуже. Знать о её боли было мучительно больно, но видеть эти слёзы собственными глазами — невыносимо, словно в тело вонзались сотни гвоздей одновременно.       Она дрожала всем телом, словно та самая пешка, которую она только что нелепо сдвинула, не в силах больше удерживать равновесие в этой игре, где правила были написаны болью.       — Я не… — он запнулся, нервно пытаясь подобрать слова, но язык плохо слушался. — Подожди. Посмотри на меня.       Ему отчаянно хотелось прекратить эти разрывающие его душу всхлипы. Девушка медленно подняла голову, стараясь сфокусироваться на его непривычно серьёзном, строгом тоне.       — Юмэцу, я помню это. И я не врал.       Кагэура замерла, на несколько секунд буквально перестав дышать. Сердце в груди ухнуло вниз, но очень скоро её грудная клетка снова начала прерывисто вздыматься в более тихих, но всё таких же горьких, протяжных всхлипах. И теперь её затуманенный слезами взгляд, пытающийся уловить малейшую эмоцию и микродвижение каждой мышцы на его лице, устремился прямо на Харучиё — в напряжённом, затаённом ожидании.       — Это правда, — он медленно протянул ладонь через стол, раскрывая её перед девушкой.       Юмэцу опасливо покосилась, как на что-то потенциально опасное — отголоски воспоминаний всё ещё давали о себе знать. Но, переборов секундную слабость, она бережно вложила свои пальцы в его ладонь. Харучиё тут же крепко обхватил её холодную руку, стремясь согреть её не только фактически, но и там, глубоко внутри, где все эти годы плакала её истерзанная душа. Он отчаянно хотел ответить на всю ту безусловную доброту, которую она принесла с собой в его состоящий из руин мир.       — Ты была моей возлюбленной… Хотя нет, не так… Всё не так, — Санзу заметил, как губы Юмэцу скривились от горечи при этих словах, и поспешил исправиться, крепче сжимая её ладонь. — Ты и сейчас… Ты для меня гораздо больше, чем просто возлюбленная. Ты… — он осёкся, словно это слово было слишком чистым и тяжёлым для того, чтоб быть произнесённым из его рта. — Любовь.       — Хару… — девушка зарыдала с новой, неостановимой силой, роняя голову на их сомкнутые руки.       — Хей… ну же, не надо, пожалуйста… — в голосе прозвучали небывалая нежность и растерянность.       — Но как? — сквозь конвульсивные всхлипы выговорила она, задыхаясь. — Я… все эти три года… После того, что случилось в Вегасе… А теперь здесь… Я не могла перестать думать об этом. Это невозможно было просто выкинуть из головы…       — Наверное… я могу тебя понять, — негромко отозвался Санзу, бережно поглаживая большим пальцем её мёрзлое запястье. — Но сейчас… ты веришь мне?       — Я очень хочу верить. Всегда хотела, — призналась Юмэцу, прерывисто вздыхая и утирая рукавом свободной руки мокрое лицо. — Но когда не знаешь наверняка… просто, понимаешь, это тяжело… очень…       — Понимаю. Больше, чем тебе может показаться, — Харучиё кивнул, и на его лице отразилось мучительное эхо пережитого им самим. — Мы ведь с тобой… во всём этом одинаковые. Очень похожи.       — Похожи, — согласилась она, постепенно успокаиваясь под мерными убаюкивающими поглаживаниями. Напряжение, державшее её все эти месяцы, наконец-то начало плавно отпускать, сменяясь долгожданной разрядкой. — И я думаю… мне нужно говорить вслух, что всё это взаимно? Или…       Юмэцу заметила его внимательный, замерший на ней взгляд и попыталась угадать, чего именно парень ждёт от неё в эту минуту. Ей хотелось дать Санзу ту опору, которой он был лишён.       — По-моему, — на его губах впервые за долгое время появилась слабая, но удивительно искренняя усмешка, — Все твои поступки… всё, что ты сделала для меня, и продолжаешь делать сейчас… говорит само за себя гораздо лучше всяких признаний. Но… мне всё равно очень приятно это слышать.       И пусть Харучиё где-то на подсознательном уровне всегда догадывался, знал, что чувства Кагэуры зеркально отражают его собственные, услышать прямое откровение от другого человека для него было совершенно в новинку. В его прежней жизни, полной фанатичного служения, насилия и предательства, никто никогда не говорил ему таких слов вот так, бескорыстно принимая его со всеми шрамами и демонами. В эту секунду звенящая пустота внутри него наконец-то начала заполняться живым, согревающим теплом.       — Мне даже… ты мне мерещилась, представляешь? В приходах, в галюнах, везде, — признался Санзу, и его пальцы ещё крепче, почти до боли, сжались на её ладони. Это было самое отчаянное подтверждение его слов: для человека, который годами жил в выжженном мире, где реальность смешивалась с ядовитым бредом, видеть девушку в своих наваждениях было признаком того, что она въелась в саму структуру сознания Харучиё, став единственной константой среди хаоса.       Неожиданно он отпустил её руку и принялся торопливо переставлять фигуры на доске в начальное положение.       — Эй, ты чего…? — Юмэцу потерянно наблюдала за его движениями. — Ты же мог объявить цуми в пару ходов, победа была у тебя!       Харучиё закончил расстановку, поднял глаза — в них больше не было той колкой надменности, с которой он всегда доминировал в игре — и протянул ладонь для рукопожатия.       — Я сдаюсь, — ровно произнёс он. — Я не хочу выигрывать.       — Ух ты… — Юмэцу помедлила, глядя на его руку, а затем пожала её.       В её голове крутились мысли, от которых становилось одновременно и тепло, и тревожно. «Санзу… добровольно признать поражение?» Для человека, в чьём мировоззрении победа — вопрос жизни, смерти и подтверждения статуса, это действие значило больше, чем сотня выигранных партий. Это был акт почти сакрального смирения перед ней.       Кагэура наблюдала за его лицом и задавалась вопросом: была ли эта новая мягкость признаком исцеления, или же он был способен на такую жертвенность исключительно по отношению к ней? Раньше для мира, для своего Короля, для врагов он оставался клинком, но с ней — безропотно складывал оружие. Этот проигрыш был способом сказать: «Я не хочу больше побеждать тебя. Я хочу быть вместе с тобой, на равных».       Юмэцу почувствовала, как в груди снова стало тесно. Этот жест — отказ от триумфа в пользу принятия — был очень глубоким признанием. Харучиё не просто отдавал ей победу в игре, он отдавал ей возможность вести, право быть рядом без страха за то, что в следующий момент она станет целью. Это было не праздное, но честное доказательство того, что его привязанность к ней теперь стояла выше любых амбиций и древних инстинктов первенства.       В пятницу вечером Санзу заглянул на кухню и застал Юмэцу, задумчиво копающуюся в холодильнике. Девушка внимательно осматривала содержимое, пытаясь сообразить, что можно приготовить на ужин.       — Ты можешь сделать кацудон? — вдруг спросил он.       — Ну, вообще… умею, да, — Юмэцу выглянула из-за дверцы, но тут же вернулась к ревизии полупустых полок. — Только у нас для этого почти ничего нет. — Она мельком взглянула на часы над плитой: 21:07. — Все ближайшие продуктовые в округе уже закрыты.       Девушка закрыла холодильник и внимательнее посмотрела на Харучиё. В его мимике сейчас читалась какая-то робкая, почти детская надежда. Было очевидно, что по какой-то своей причине он до исступления хотел именно это блюдо. К тому же за всё время её пребывания здесь это был лишь второй раз, когда он вслух, напрямую о чём-то попросил. Кагэуре очень не хотелось расстраивать его или отталкивать отказом. Напротив, в ней вспыхнуло искреннее желание исполнить эту его простую и такую обыденную, житейскую просьбу.       — Ладно, я найду сейчас круглосутку и вызову такси, — Юмэцу уже достала телефон и вбивала нужный поисковый запрос в браузере.       — С такси… Погоди, сейчас, — Санзу стремительно поднялся со стула и скрылся в прихожей.       Оттуда донёсся шорох ткани — он явно суетливо копался в карманах своей верхней одежды. Спустя полминуты парень вернулся — на его лице играло ликующее, слегка торжествующее выражение. Он крепко сжимал в кулаке какой-то мелкий предмет, который со звонким стуком выложил прямо перед девушкой.       Глаза Кагэуры округлились от изумления. Её взгляд несколько раз ошарашенно переместился со стола на Харучиё и обратно.       — Да ты шутишь… Это же…?       — Ага, — довольно хмыкнул он. — Слева от дома.       — Я просто в шоке, — Юмэцу непроизвольно тряхнула головой. — Хотя… ты всегда умел меня удивить.       Спускаясь на улицу, Юмэцу сжимала в пальцах холодный металл, форма которого была навязчиво знакома на ощупь — за три года она не забыла эти очертания. Она всё ещё не до конца верила в происходящее. Эти дни девушка почти не обращала внимания на придомовую территорию, но сейчас, в сгущающихся сумерках, её взгляд буквально впился в парковку у левого торца здания.       Там стояла она. Серая Тойота Супра.       Номера были другими, кузов густо покрывал налёт дорожной пыли — было ясно, что машина стоит здесь очень долго, заброшенная и неприкосновенная. Кагэура открыла пассажирскую дверь, и салон озарился тусклым желтоватым светом. Она провела ладонью по бардачку и внутренне осела: это была не просто модель того же года и цвета. Это была её машина. Девушка узнала зазубрину на пластике — след от не совсем удачно заделанного повреждения, которое появилось в ту ночь, когда они вместе с Харучиё в спешке уходили с места перестрелки.       Она высунулась из салона и подняла взгляд на окна дома. «Как Санзу это сделал?» Он не стал бы выкупать её у Коко — это было бы слишком унизительно. Да и зачем? Парень с первого дня невзлюбил этот автомобиль. Он постоянно насмехался над её выбором, демонстративно презирал автоматическую коробку передач и каждый раз, когда садился на пассажирское, делал вид, что его тошнит просто от самого вида этой машины.       Девушка поняла: он не ездил на ней. Всё это время, пока она была в Америке, этот автомобиль стоял под открытым небом, как памятник её отсутствию. Харучиё мучил себя таким напоминанием, и в этом было что-то болезненно-красивое.       Она представила Санзу, который в те редкие периоды, когда помешательство отступало, выходил на улицу. Он, наверное, смотрел на эту серую машину как на единственный сохранившийся кусок её жизни. Для него это было своего рода «сохранение» — он держал частицу её рядом, даже не имея сил или желания пользоваться ею. Этот автомобиль был для него своего рода алтарем — вещью, которая принадлежала Юмэцу, а значит, давала призрачную надежду, что девушка однажды вернётся и заберет «свое». В этом было столько безутешного, тихого собственничества и такой наивной, обречённой преданности, что всё естество Кагэуры сжалось в одну точку. Это не просто та, её Супра — это доказательство того, что всё это время, в своем отчуждении Харучиё не просто ждал, а буквально хранил её присутствие даже в тех деталях, что сам ненавидел.       Как и прежде, девушка всё ещё очень любила этот автомобиль — сам процесс вождения умиротворял Юмэцу, возвращая ей привычное чувство контроля и свободы. Дорога до дома помогла ей прийти в себя, но тяжесть осознания того, что он хранил этот кусок металла ради неё, не отпускала. Уже через час она стояла на кухне, ставя на плиту кастрюлю с рисом для гарнира, а затем принялась за нарезку свинины. Харучиё, похоже, всё это время так и сидел на кухне и теперь снова молча наблюдал за каждым её движением.       — Как ты это сделал? — спросила Кагэура, не отрываясь от разделочной доски.       — М-м?       — Моя машина. Ты ведь не у Коко её забрал?       Санзу чуть дольше, чем нужно, смотрел на кипящую воду.       — А, нет, — он покачал головой. — Я вообще не сразу узнал, что ты переписала на него всё своё имущество… Долго хотел спросить, но… Впрочем, уже неважно. Потом случайно услышал об этом. Нашёл её у каких-то перекупщиков.       — Зачем? — Юмэцу повернулась к нему. — Ты ведь тогда совсем не хотел, чтобы я возвращалась.       — Не хотел, это да, — признался он, отведя взгляд в сторону окна. — Но без тебя оказалось… херово. А эта тачка… она была кусочком тебя, если можно так сказать. Я на ней ездил то всего два раза: когда выкупал и когда перегонял её сюда из Фудзими. Иногда просто сидел в ней… Если честно, даже не думал, что она дождётся…       — Пока я была в магазине, я всё думала, что сказать, как правильно поблагодарить… Это было… неожиданно, — Юмэцу мягко улыбнулась. — Когда ты только дал ключи, мне показалось, что ты просто предлагаешь мне свою машину, чтобы не вызывать такси.       — Да не нужно никаких благодарностей, — Харучиё поднялся из-за стола и подошёл ближе, становясь у кухонного гарнитура рядом с девушкой. — На самом деле это самая маленькая попытка отплатить. Моё «спасибо» тебе, наверное… Ты ведь её очень любила, я помню.       — Кстати, а где твой Марк? — поинтересовалась она, вспомнив его любимый автомобиль.       — Я его разбил, — хмуро бросил парень. — В щепки. Не спрашивай, — в его голосе прозвучало столько негодования и самообвинения, что девушка сразу поняла: в этой истории скрывается гораздо больше, чем просто дорожная авария.       — Ладно, не буду, — понимающе согласилась Юмэцу.       Спустя некоторое время, когда Кагэура закончила отбивать мясо и принялась обваливать сочные слайсы свинины в хрустящей панировке, Санзу сделал ещё один шаг, сокращая и без того небольшое расстояние между ними.       — Можно мне… — его голос прозвучал совсем тихо, едва ли умоляюще. Он осторожно, с заметной нерешительностью протянул ладонь к её плечу.       Юмэцу на секунду отвлеклась от готовки и ласково посмотрела на него:       — Можно. Конечно, Хару.       Он обнял её сзади, и Кагэура ощутила почти забытую давно опору — тепло его тела, тяжесть острого подбородка на плече, ритм дыхания, с которым вдруг захотелось слиться. В этом прикосновении слились её прошлое и настоящее: и те первые робкие касания на набережной, и фейерверки, и ночь, и страхи, и надежды. Сердце застучало чаще, но не от паники — от какого‑то чуждого, почти неузнаваемого чувства безмятежности. Ей казалось, будто внутри что‑то, что весь этот год было камнем, наконец чуть сдвигается.       Когда она обтерла руки полотенцем и развернулась, взгляд Санзу заставил её на мгновение застыть: в нём не было нужды в ответах, только глубокое, тихое горение верности. Юмэцу почувствовала, как уязвимость, которая обычно парализовала тело, уступает место решению — она благоговейно, с такой выверенностью движений, будто повторяя ритуал, прикоснулась к лицу Харучиё. Его попытка отвернуться на долю секунды показалась ей смешной и трогательной; это было не бегство, а робкий страх не разбить то хрупкое, что они начали восстанавливать.       Девушка встала на цыпочки и приблизилась — всё внутри требовало простого, осязаемого подтверждения. Первый поцелуй был лёгким, как проба воды; она прислушивалась к его реакции, проверяя, жив ли тот ответ, который так много значил. Потом язык проник внутрь, сплетаясь с чужим — не горячий порыв, а нежное исследование: чуть прикусить, оттянуть, снова дать теплу войти в себя. Во рту остался вкус его кожи, в висках — тихий шум крови, а в груди — смесь радости, испуга и неверия, что это действительно происходит.       Кагэура чувствовала одновременно страх и смелость. Страх, что это может кончиться и её снова бросят на холодный берег воспоминаний; смелость — потому что она добровольно пришла сюда, не прося никаких гарантий, только веря малому: что рядом есть человек, который больше не хочет причинять ей боли. И в эту минуту, в этом поцелуе, ей показалось, что этого достаточно.       Харучиё, проникнувшись исходящей от Юмэцу уверенностью, подался вперёд, почти вжимая её в кухонный гарнитур. Он ответил на поцелуй — сначала робко, словно дегустируя саму возможность этой близости, но затем в нём проснулся голод, копившийся долгие месяцы одиночества. Парень прильнул к ней напористее, каждой клеточкой кожи впитывая этот момент. Он проигрывал этот сценарий в своей голове сотни раз: как именно коснётся её, какому изгибу губ уделит внимание в первую очередь. Мир вокруг сузился до пятна мягкого света от кухонной лампы, превращая всё остальное в размытый фон для их близости. Санзу был как художник, который, будучи связанным жестокой нехваткой времени, до мелочей выверял эскизы в своём воображении и готовил палитру, а теперь, наконец, получил шанс перенести всё это на живой холст.       Юмэцу ощутила, как ладони на талии стали требовательнее, и её пальцы, до этого бережно оглаживавшие его лицо, проскользили вниз. Она провела ими по выступающим ключицам, поддела широкий ворот футболки и, чувствуя под пальцами горячую, ставшую такой родной кожу, уверенно прошлась ладонью по его груди. Харучиё вздрогнул, и его пальцы сжались сильнее, почти до боли, будто он боялся, что одно неверное движение могло разрушить всё.       Чувствуя эту ответную реакцию — молчаливый призыв, спрятанный за внешней сдержанностью, — Юмэцу ненадолго оторвалась от его влажных губ; её дыхание было прерывистым. Она перенесла поцелуи на скулы Харучиё, чувствуя под кожей бешено бьющийся пульс, и начала выводить влажную дорожку вниз, к шее. Её прикосновения были нежными, без малейшего нажима или попытки доминировать — только чистая, концентрированная ласка.       Санзу запрокинул голову, и из его горла вырвался низкий, вибрирующий стон. Он явно изо всех сил пытался сдерживаться, сохранять остатки самоконтроля, чтобы не спугнуть этот момент, но его руки, начавшие хаотично, с нарастающей жадностью бродить по спине девушки, говорили совсем о другом. В этом хаосе прикосновений, в тишине прохладной вечерней кухни, их тела, казалось, сами вели диалог, заполняя ту немую пустоту, которая разделяла их последние три года.       Когда Кагэура попыталась потянуть вверх край его свободной футболки, чтобы снять её, Харучиё резко опустил голову. Его пальцы, до этого жадно ласкавшие талию, мёртвой хваткой впились в её бока, заставляя девушку остановиться.       — Нет, я… я не могу, — почти выдавил Харучиё. Голос его сорвался на рваный шёпот. Он упёрся лбом в её плечо, тяжело и прерывисто дыша.       — Почему? — руки Юмэцу безвольно опустились ему на плечи. В груди болезненно кольнуло: возвращались старые, тщательно скрываемые комплексы. — Это… из-за моего тела? Шрамы… Да, их много, я знаю. И я больше не такая красивая… но я думала…       — Нет! — Санзу резко отвернулся. В его вскрике отразился неподдельный, почти панический ужас от того, что она могла истолковать его поведение подобным образом. — Дело не в твоём теле, Юмэцу. Боже, только не в твоём теле…       Он судорожно разжал пальцы, пытаясь отстраниться, и спрятал ладони за спину, но там они мгновенно встретились с крепкой хваткой рук Кагэуры. Она не позволила ему уйти в себя.       — А в чём тогда? — грусть и замешательство смешались в её тихом голосе. Она следила за его эмоциями, отчаянно пытаясь нащупать правду.       — Я просто не могу… — прохрипел парень, и его скулы заходили ходуном от подступающего, удушливого стыда. Он зажмурился, словно это могло скрыть его позор. — Головой, мозгом я хочу тебя, ты же видишь, но там… я не могу.       — Я не совсем понимаю, если быть честной… — призналась Юмэцу, вглядываясь в его исказившееся лицо.       — Блять… — Санзу рвано дёрнулся, но её пальцы упрямо держали его запястья за спиной, лишая возможности спрятаться. Он тяжело, хрипло выдохнул, и эта вынужденная близость сейчас казалась ему самой страшной пыткой. — Как бы это сказать… Это всё из-за наркоты. Последние полгода где-то… у меня проблемы по мужской части.       Для Харучиё это признание было равносильно полной, окончательной капитуляции. Для человека, выросшего в жестоком криминальном мире, где сила, доминирование и первобытные инстинкты были основой авторитета, собственная неполноценность ощущалась как жестокое моральное лишение мужественности. Это выбивало почву из-под ног, обнажая его физическую сломленность и деградацию, вызванную теми самыми веществами, в которых он пытался утопить своё горе. Санзу казалось, что сейчас он стоит перед ней абсолютно голый, жалкий и беспомощный. В его глазах, метавшихся по лицу девушки, читался дикий, затравленный страх увидеть в её взгляде жалость или, что ещё хуже, брезгливость.       Но Кагэура отреагировала совсем иначе.       Услышав его признание, она на секунду зависла, осмысливая масштаб той цены, которую его тело заплатило за месяцы беспробудного наркотического цикла. Но на смену первому удивлению мгновенно пришел благодатный прилив покоя, смешанный со скорбной нежностью. Ей не было противно и не было разочаровывающе. Напротив, она почувствовала колоссальное уважение к его честности. Девушке было очевидно, сколько гордости ему пришлось переступить и сломать внутри себя, чтобы озвучить ей эту постыдную для любого мужчины тайну.       — Понятно. — тон, которым она произнесла это, содержал в себе больше, чем любые утешения       Она не отстранилась. Напротив, её руки, словно стараясь защитить парня от самого себя, сомкнулись на его лопатках, притягивая к себе. Губы едва коснулись шеи и она снова легко поцеловала Харучиё, уткнувшись лицом в изгиб его плеча, — молчаливое обещание: моё отношение не изменилось, я приму тебя любым.       — Я и по клубам ходил, и лучших девочек мне предлагали, но…       — Я не прошу тебя оправдываться, — мягко перебила его девушка. — Всё нормально.       Она приподняла голову, чтобы заглянуть в его глаза. В их светлой глубине сейчас отражалось ошеломительное облегчение, густо замешанное на изумлении. Он явно не ожидал такой реакции.       — Всё окей, договорились? — Юмэцу безмятежно улыбнулась, стирая последние капли его тревоги. — Мы что-нибудь обязательно придумаем. Если ты сам этого захочешь, конечно. В любом случае, я здесь в первую очередь совсем не за этим.       Девушка запустила пальцы в его светлые волосы, бережно потянув на себя, словно забирая у него право на этот стыд. Она крепче сжала Санзу в объятиях, позволяя спрятать лицо в её плече.       Для Харучиё этот момент стал настоящим катарсисом. Сказать вслух о своей физической несостоятельности для мужчины его склада было сродни признанию в собственной абсолютной слабости. Но вместо омерзения или отторжения он получил от Юмэцу безусловное, согревающее понимание. Огромный, удушающий камень, давивший на него последние полгода, наконец-то рассыпался в крошки. В его душе воцарился блаженный, чистый покой.       Кагэура же чувствовала хрупкое, душевное очарование. Его откровенность стёрла все оставшиеся между ними барьеры. Он доверил ей свой наиболее унизительный секрет, открыл себя сломленного, и это доверие было для неё куда важнее любых торжественных обещаний.       — Я всё думал, как и когда тебе сказать, — пробормотал Санзу, прижимаясь щекой к её шее. — Казалось, это будет намного сложнее…       На плите тихо зашкварчало раскалившееся масло, возвращая их из пучины тяжелых откровений обратно — к спасительному уюту кухни.       — Самое удачное время, — рассмеялась девушка. — А теперь нас всё-таки ждёт кацудон.       — Ага.       Юмэцу вернулась к плите, хотя готовить в плотных объятиях Харучиё было тем ещё испытанием. Парень словно заново учился быть рядом с ней, жадно цепляясь за её присутствие. Он отпускал девушку лишь в самые необходимые моменты — когда Кагэуре нужно было дойти до холодильника или достать глубокую миску из нижнего шкафчика. Но стоило ей снова оказаться у разделочной доски, как мужские руки вновь бережно смыкались на талии.       Когда она выложила на шипящую сковороду последнюю порцию сочного мяса в панировке, электронные часы на кухонной вытяжке негромко пиликнули, оповещая о начале нового дня. Девушка подняла взгляд на светящееся табло: 03/07/2020 00:00.       — Хару-чи, — ласково протянула она и запрокинула голову, укладывая затылок на его плечо, чтобы заставить парня посмотреть ей в глаза.       — М-м? — он послушно наклонился к её лицу.       — С днём рождения. С юбилеем, — прошептала она, сияя искренней улыбкой. Ему исполнилось тридцать.       Санзу замер. Его взгляд, устремлённый на неё, наполнился такой пронзительной, ослепляющей нежностью, что у Юмэцу на секунду перехватило дыхание. Он коснулся губами её виска и едва слышно выдохнул:       — Я люблю тебя.