Наблюдатель

Наблюдать за тем, как подчиненный мастурбирует прямо перед камерой, не входило в планы Инхо в тот день, да и ни в какой другой, если быть честным до конца. Он не ожидал, что попытка поймать сотрудника, выходящего за рамки полномочий, с поличным свернет в этот русло. Но вот его рука на собственном члене двигается уверенно и быстро, почти в том же ритме, что и рука офицера на экране. Инхо старается не дышать, чтобы не пропустить ни один неровный вздох или приглушенный хрип, доносящийся из колонок ноутбука. Глаза предательски закрываются, но после третьего раза это перестало быть проблемой: он научился представлять офицера перед собой, рядом с собой, над собой. Камера закреплена в углу комнаты, открывая почти безупречный обзор: кровать сбоку, кухонный островок в глубине, кресло с кофейным столиком, двери в душевую и гардероб. Все сотрудники прекрасно знают о камерах в своих комнатах, иллюзия контроля не более. Но для Инхо это уже стало рутиной — вернуться со смены, десять минут на душ, ноутбук с трансляцией перед собой, смотреть до последнего, до тех пор, пока офицер не уснет, растаптывая его гордость в пепел. Офицер выходит из душа и направляется к стеллажу у кровати, с верхней полки достает уже знакомый Инхо лубрикант. Он всегда использует смазку. За фасадом холодности и грубости он удивительно нежен с собой. Халат пафосно соскальзывает с плеч и падает на пол, открывая камере полный обзор его спины. Инхо непроизвольно выпрямляется в кресле, ладонь неторопливо скользит под пояс брюк, накрывает член поверх тонкой ткани белья, два пальца осторожно, почти пробно проводят по твердеющей плоти. Стыдно до смешного, возбуждаться так быстро, словно подросток от некачественного порно. Вот только на экране не просто порно, а прямая трансляция человека не сведующего о том, в чем он участвует. И от этого стыдно еще больше. Два желания – закончить все поскорее и, затолкав чувство вины глубоко в глотку, лечь спать, или же растянуть этот приятный процесс на подольше — сталкиваются внутри, перетягивая канат то в одну сторону, то в другую, точно команды в его играх. Офицер же двигается неторопливо, будто знает, что за ним наблюдают. Широкие плечи, спина ровная, напряженная, не от скованности, а так, словно он нарочно демонстрирует силу, красуется. И ведь правда, отвести взгляд невозможно. Инхо отмечает это автоматически, уже не в первый раз, и именно поэтому злится. На себя или на офицера, черт его знает. Скорее на себя, на этого гада злиться не получается, особенно, когда тот чуть подается бедрами вперед, окольцовывая длинными пальцами свой член, и с губ его срывается тихий хрип. Инхо нравится видеть его разным. В кресле, с широко разведенными ногами и откинутой на спинку головой, так, чтобы была видна влажная после душа шея. Стоящим у кухонного островка, сжимающим одной рукой себя, а другой — край столешницы. В футболке, липнущей к телу, в белье, сдвинутом в сторону, в распахнутом халате, краем которого он потом небрежно стирает следы беспорядка. Но лучше, конечно, без одежды. В те вечера, когда офицер просто ложится спать, Инхо все равно смотрит и дорисовывает недостающее сам. Он гребанный извращенец и ненавидит себя за то, что делает, за то, с какой жадностью ждет очередной извращенной сессии, за то, что идет на это сознательно уже даже не придумывая никаких оправданий. Все, включая офицера, прекрасно знают о камерах в своих комнатах, и Инхо это нравится, ему нравится смотреть украдкой, подглядывать за непристойностями, как ВИПы подглядывать за играми. Ему нравится момент, когда офицер будто смотрит прямо в камеру, удерживает зрительный контакт, а потом закрывает глаза, оставляя Инхо гадать, показалось ли ему это или нет. Инхо следит взглядом за тем, как тот передвигается по комнате, как под кожей перекатываются мышцы, меняется линия тела, когда офицер наклоняется, чтобы опуститься на кровать. Все в нем собранное, цельное, так выглядит человек, который привык брать. И если бы офицер захотел взять его, Инхо бы не сопротивлялся. Он прикрывает глаза на секунду, сжимая член сквозь ткань почти с раздражением. Румянец заливает щеки мгновенно, стыд накатывает сокрушительной волной, заставляя захлебываться в растущем возбуждении и похоти. Его бесит собственная реакция, то, как тело предает быстрее, чем разум успевает оправдать его. Офицер, тот что днем выполняет приказы Инхо беспрекословно, с этого ракурса выглядит человеком, который не привык спрашивать разрешения, и окажись Инхо в его спальне прямо сейчас, тот делал бы с ним все, что пришло бы ему в голову. Но и Инхо не жертва на пиру хищника. Он фантазирует, и в своих фантазиях не лежит смирно, ожидая участи. Иногда он представляет, как ловит запястья офицера раньше, чем тот успевает прикоснуться к нему. Сжимает крепко, до боли, проверяя: уступит или ответит. В этих фантазиях руки офицера всегда сильнее, но он позволяет Инхо держать их пару секунд из уважения. Или из вызова. А затем все же берет свое, и Инхо поддается. Он морщится, презирая собственные мысли, но все равно тихо выдыхает, разрешая себе отдаться ощущению. Офицер никогда не спешит, он любит дразнить себя, играть с нервными окончаниями, растягивать удовольствие. Иногда Инхо ловит себя на мысли, что тот дразнит и его тоже. Офицер ласкает себя медленно, уверенно, сжимает у основания, слегка ведя рукой вверх и вниз. Даже через камеру видно, как поблескивает гель смазки на коже. Другой рукой сжимает грудь, ведет по животу вниз, обнимает себя за талию, словно пытаясь удержать дыхание под контролем. Инхо не видит его глаз, но с подушкой под шеей кажется, что он с наслаждением наблюдает за тем, как нарастает собственное возбуждение. Пальцы офицера сжимаются и разжимаются в одном ритме, сильные, привыкшие не сомневаться в том, что делают. Инхо отмечает, как напрягаются сухожилия на запястьях, как ладонь сжимает плоть без суеты, будто это не ласка, а привычное, выверенное действие. Эти руки созданы не для нежности и именно поэтому от них невозможно отвести взгляд. Перед глазами всплывают картинки, как офицер, будучи в рабочих перчатках, держит оружие, перебирает между пальцами ручку, удерживает на одной костяшке рацию за шнурок. Даже на смене Инхо не может не обращать на это внимание. Помешался. Он резко выдыхает. Бедра непроизвольно дергаются вверх, на белье проступает влажное пятно, и он наконец оттягивает белье вниз, обхватывая член ладонью. Глаза прикрываются, и сознание тут же накидывает сценарии: чужая рука появляется из-за спины, накрывает его ладонь, ведет вместе с ним, обдавая теплом. Инхо сжимает кулак сильнее, будто под действием чьей-то воли, чередует скорость, балансируя на грани удовольствия. Он почти чувствует горячее дыхание за спиной. Голова откидывается на спинку кресла, как на чужое плечо, внезапно подскочившее давление создает иллюзию веса тела рядом, и Инхо сглатывает. Холодная капля пота скользит по виску, пока по спине поднимаются мурашки. Он не знает, в какой момент сбивается дыхание, а рука перестает слушаться и ускоряется. В какой момент тихий, позорный всхлип срывается с губ. Приятно терять контроль вот так, незаметно и легко. Снова и снова ставить все на кон, быть зависимым от офицера, как игроки зависимы от азарта, отключаться от реальности, передавая власть тому, кто даже не знает об этом. Невольно Инхо думает, что был бы не против потерять контроль и иначе — прямо перед офицером. Дать ему волю. Мысль пускает по позвоночнику дрожь: что если влажные губы проведут линию от солнечного сплетения до пупка? Что если офицер будет удерживать его, ухмыляясь в губы, прежде чем поцеловать без разрешения? Заставит толкаться в его кулак, стонать в плечо, выгибаться на его кровати, пропахшей сигаретами и самодовольством. Он часто представляет, как офицер наклоняется слишком близко, но в последний момент Инхо отворачивает лицо, не позволяет себя поцеловать. В фантазии офицер замирает, тяжело дышит поначалу, а потом усмехается так, будто именно этого и ждал. Ждет приказа, даже когда вся власть по сути у него в руках. И в его глазах не злость, а терпение хищника, который знает: никуда Инхо не денется. Стон вырывается из самой глубины горла, когда он почти доводит себя до пика и резко останавливается, ерзая в кресле от недостигнутого экстаза. Он тут же открывает глаза, проверяя, что в комнате никого нет, а рабочий канал рации, что лежит у ноутбука, не активен. Обеими ладонями трет лицо, откидывая назад выбившиеся пряди. Тело охватывает жар, голова слегка кружится, мутит. Пальцы воняют похотью, кожа на вкус соленая, с терпкой ноткой катастрофических последствий его действий, которые обязательно грянут, нужно лишь время. Он медленно моргает, стараясь вернуть фокус. Офицер на экране хрипло постанывает, точно жаждет привлечь внимания. Он движется ровно и уверенно, и в точности его движений есть что-то демонстративное. Язык Инхо невольно скользит по губам и замирает в уголке, пока он сам впитывает открывшееся зрелище. О чем он думаент? Что заставляет его быть столь деликатным? Тогда в голову закрадывается особенно опасная мысль: а что, если офицер все это время тоже фантазировал? Что, если камера была не просто средством наблюдения, а приглашением? Офицер ведь не прячется. Ноги раздвигаются шире, грудь вздымается быстрее, шея влажная, когда он прижимает подбородок к плечу. Инхо жадно ведет взглядом от его груди, по напряженным мышцам пресса, от плеча к локтю и к запястью. Тремя пальцами офицер интенсивно стимулирует головку, натягивает кожу, размазывает выступивший предэякулят. Левой рукой сжимает основание, подается бедрами вверх. Угол слегка меняется, и офицер разворачивается полубоком к камере. Инхо снова кажется, что тот бросает в нее взгляд, смотрит прямо ему в душу, видит все его грехи. И Инхо не уверен, чего боится больше: осуждения или того, что на самом деле все это не его игра, а игра офицера. Губы того дергаются в усмешке. Инхо механически сводит ноги вместе от нехватки внимания к собственному телу. Рука возвращается к члену, вторая — ниже, и он начинает копировать движения офицера, не без стыда признаваясь себе, что ему нравится такая прелюдия к оргазму. Напряжение в чужом взгляде отзывается в нем самом. Оно собирается глубже, чем он ожидал, тянется вверх и оседает под кожей болезненным жаром. Инхо проводит ладонью по себе почти раздраженно, словно проверяя, не показалось ли. Не показалось. Он ловит ритм, не свой, а тот, что задает экран, подстраивается, продолжает движение, начатое не им. И в этом есть что-то пугающе правильное, почти неизбежное. Инхо прикрывает глаза, но сразу заставляет себя открыть их снова, смотреть становится важнее, чем беречь себя. Офицер внезапно останавливается, и Инхо останавливается тоже. Замирает, устремляя взгляд в экран, поглаживает себя медленнее, осторожнее, чтобы не сорваться раньше времени. Тот копошится на кровати, находит баночку лубриканта и выдавливает на пальцы явно больше геля, чем требуется. Инхо наблюдает, как офицер размазывает его по длине, по паху и ниже, добавляя скольжение. Он снова ложится на спину. Одна рука движется ниже, и Инхо не замечает, как подается вперед в кресле, хмурится, вглядываясь в экран с почти болезненным вниманием. Офицер кусает нижнюю губу, хмурит брови. Пальцы двигаются не спеша, но уверенно, уделяя внимание каждой чувствительной точке. Бедра будто слегка подрагивают от напряжения, или это рябит изображение. Инхо раздражает, как офицер машинально сводит ноги вместе, закрывается, затем все же, словно усилием воли, заставляет их раздвинуться вновь. Чуть отворачивается от камеры, и Инхо ощущает укол досады — угол обзора становится хуже. Машинально он наклоняет экран ноутбука вперед, надеясь, что сможет повернуть вместе с ним и офицера. Разумеется, ничего не меняется. Тот выгибает спину, откидывает голову, дышит часто, через приоткрытый рот. После нескольких резких, интенсивных движений он замедляется и обмякает в постели, вытягивая ноги. Инхо ведет ладонью по своему члену, стараясь не отводить взгляд. Сердце пропускает удар, когда офицер отводит руку назад, сжимает собственную ягодицу, а затем проводит между ними двумя пальцами, задерживаясь на мгновение. Инхо накрывает почти паническое желание отвернуться. На пару секунд он опускает глаза, как будто его застали за чем-то куда более непристойным, чем наблюдение за дрочкой подчиненного через камеру. Но собственные мелочные желания оказываются сильнее, и он возвращает взгляд на экран. Член ноет. Рука, кажется, по собственной воле ускоряется, ягодицы сжимаются, мышцы внизу живота часто сводит. Какой соблазн прикрыть глаза, откинуться в кресле и просто позволить чувствам накрыть с головой, но Инхо не желает пропустить ни секунды. Офицер лежит полубоком, голова отвернута от камеры, одна рука почти скрыта под ягодицей, второй он интенсивно двигает по члену, подаваясь навстречу ладони. Инхо замечает поблескивающую испарину на шее, но больше всего его цепляет то, с какой жадностью и сосредоточенностью офицер ласкает себя с обеих сторон. До слуха доносятся низкие, приглушенные постанывания, или скорее сорванные вздохи. Из-за обилия смазки движения сопровождаются тихим влажным шумом, и когда офицер кончает, Инхо резко, звучно выдыхает, только сейчас осознавая, что задерживал дыхание. Офицер обмякает в кадре после оргазма , рукой медленно поглаживает внутреннюю сторону бедра, сжимает кожу. Глаза закрыты, по пересохшим губам снова и снова скользит язык как в замедленной съемке. В голову лезут мысли о том, каково было бы поцеловать его сейчас: расслабленного, затуманенного удовольствием, с привкусом похоти на губах. Инхо представляет как запах вымытого тела только после душа смешивается с запахом оргазма, тонет в собственных фантазиях, одурманенный словно накротиком. Страшно представить, что было бы, окажись он действительно рядом с офицером. Он не замечает, как закрывает глаза, и картинка сама вспыхивает перед внутренним взором. Хватает нескольких резких, отчаянных движений, чтобы довести себя до пика, представляя, что это делает офицер, лаская его влажными губами. Он чувствует, как семя пачкает брюки и край стеклянного столика, на котором стоит ноутбук. Ругательство прорывается сквозь остатки наслаждения. Инхо поспешно натягивает белье обратно и неловко вытирает одежду и столешницу. Из динамиков доносится шорох ткани, и почти одновременно шуршит рация рядом с ноутбуком. — Капитан, — раздается голос. Инхо замирает. Медлит, прежде чем потянуться к рации, рука застывает в воздухе, когда офицер поворачивается к камере и, кажется, в этот раз он смотрит точно на него. Он поднимается с кровати, вставая прямо напротив камеры, и сомнений не остается. Роли вдруг сменяются, и вот уже Инхо тот, кто находится под наблюдением. — Капитан, — повторяет офицер. Не искаженный фильтрами голос кажется менее грубым, но все такой же низкий и хриплый. Инхо поднимает рацию, не отводя взгляда от камеры. Не сразу, но все же он открывает канал, отчаянно надеясь, что голос не выдаст его. — Да? Уголок губ офицера дергается. Он отводит взгляд вниз, жест наигранного смущения, но тело говорит совсем другое: уверенная стойка, расправленные плечи, спокойствие человека, который в данный момент держит контроль в руках гораздо увереннее, чем Инхо. — Вы многое упускаете, наблюдая только лишь со стороны. Инхо чувствует, как тяжесть последствий его действий наваливается на грудь, вдавливает его в кресло, растаптывая остатки гордости в пыль. Горло сжимает так, что становится трудно сглотнуть образовавшийся ком. Он не успевает придумать ответ, офицер закрывает канал и отбрасывает рацию на кровать. Смотрит в камеру еще какое-то время, прежде чем развернуться и уйти, знает, что за ним наблюдает, и наслаждается этим. Инхо может быть кем угодно: психом, извращенцем, сломанным человеком. Но, по крайней мере, теперь он точно знает, что не один такой.