Иностраночка

"Сыпь, тальянка, звонко, Сыпь, тальянка, смело. Вспомнить, что ли, юность, Ту, что пролетела..." "Страньерина" чуть выгнулась на венском стуле, вытягивая под столом ноги в лакированных туфлях. Туфельки были новёхоньки и совсем не ношены, поэтому жутко сдавливали стопы и висели веригами. Хотя нет, висели кандалами. Это более удачное сравнение, учитывая текущую ситуацию. Хотелось скинуть эти колодки и пройтись, чтоб хоть капельку размять затекшие за время ожидания мышцы. Но "страньерина" не решалась даже встать со стула. Боялась. Одна из других девушек, сидящая на таком же стуле перед зеркалом, обрамленном желтыми лампочками, достала изящный кисет и, чтоб скоротать время, собралась было закурить. Не успела она чиркнуть спичкой, как мундштук тут же был конфискован прямо из её накрашенного рта, в удивлении округлившегося. - Сожалею, но придётся воздержаться, - худощавая женщина с туго стянутыми в узел на затылке волосами бесцеремонно выбросила незажжённую сигарету вместе с тонкой трубкой, - синьор Серпенте не любит, когда от женщины разит табаком. Это было сказано таким тоном, что синьору Ренату вполне можно было поместить на плакаты антитабачной кампании. После её замечания все девушки разом притихли и развернулись каждая к своему зеркалу, скромно потупив глазки и стараясь производить как можно меньше шума. Их осталось всего четверо, включая "страньерину". А было вначале двенадцать. Прям как в поеме у Блока. Их привели утром в кабаре "Ла мела ди Эва", которое сегодня было закрыто на переучёт или по техническим причинам. Их завели цугом через ход для артисток и разместили в просторной гримёрной комнате с зеркальными столиками по периметру. В гримёрке их уже ждала женщина, представившаяся синьорой Ренатой. В "Яблоке Евы" было непривычно тихо. И не было никого, кроме двенадцати девушек и Ренаты. И ещё двоих серьезных молчаливых мужчин в графитовых костюмах. Один стоял в дверях, через которые барышни сюда попали. А другой - перед большим арочным проёмом, плотно задёрнутым тяжелыми красными гардинами. Это был выход в зал, так танцовщицы попадали на сцену. Но сейчас он использовался не по назначению. В безлюдном кабаре в этот час не было привычных шумных завсегдатаев. В этот час в зале сидел только один посетитель. Синьор Этторе Серпенте. Это имя они узнали сразу. Его синьора Рената произнесла с благоговением, в котором были нотки неподдельного страха. Имя единственного зрителя они узнали даже раньше, чем она сказала им свое собственное. Больше никаких имён не было. Рената обращалась ко всем девушкам, используя исключительно имена нарицательные, итальянские. Их словно маркировали как товар. Или клеймили как скотину. "Принчипесса", "бамбина", "гаттина", "куччиола"... Честно говоря, всех двенадцати было не упомнить. Её нарекли "страньерина". Маленькая иностранка. Это прозвище особо в душу врезалось ей, уж больно оно выбивалось из вереницы других, уменьшительно-ласкательных, игривых. И ей оно сразу не понравилось. Ей вообще всё это не нравилось. Впрочем, её мнение здесь никого не интересовало. Их было двенадцать. Он был один. Рената вызывала их по "имени" громко и чётко, указывая в сторону винного бархата, открывающего путь на сцену. Девушки выходили к синьору Серпенте по одиночке. И каждой перед выходом плотно завязывали глаза. Будто собирались казнить. Рената брала перепуганную девушку за руку, ведя на "эшафот", а молчаливый джентльмен услужливо распахивал занавес. Затем через мгновение Рената возвращалась в гримёрную. Девушку, исчезнувшую за полами кроваво-красного бархата, больше не было ни видно, ни слышно. И так каждый раз. Пока их не осталось всего четверо. Остальные будто растворились в том зале. Или канули в бездну. Последняя четвёрка молча ждала своей очереди. Рената с видом надзирателя прохаживалась вдоль зеркальных столиков, чеканя каждый шаг каблуками и сопровождая движение звоном тяжелых серёжек. - Вот чёрт! - выругалась "Принчипесса", та самая, которую лишили мундштука. - Следите за своим языком и не забывайтесь, - Рената мгновенно повернула голову в её сторону, - синьор Серпенте не терпит сквернословия из уст женщины. "Принчипесса" пристыженно замолчала, наблюдая, как блюстительница нравов вызвала очередную девушку с именем "Тесоро" и стала накладывать ей на глаза атласную повязку. "Страньера" вдруг вспомнила, что в древности была традиция устраивать смотрины для правителей, подыскивающих себе жену. Невесты выстраивались перед женихом, показывая свои умения, танцевали, принимали ухаживания, ужинали при свечах. У них в этом кабаре тоже были своего рода "смотрины". Смотрел на них синьор Серпенте. И, очевидно, выбирал. Но для каких целей - неизвестно. Это и пугало. - Почему они всем завязывают глаза? - шепотом спросила "Бамбина", - как же мы тогда его увидим? - Ты что, не знаешь? - шикнула на неё "Принчипесса", - нам нельзя его видеть! - А почему? - Его никто никогда не видел, - "Принчипесса" с опаской посмотрела на Ренату, но всё же продолжила, - никто не знает, как он выглядит. Поговаривают, что он меняет обличия, как на Венецианском карнавале! Будто бы у него изуродовано лицо после Великой войны так, что жуть, поэтому он и скрывает свою морду. - Он что, воевал? - охнула "Бамбина", самая молоденькая из них, - как Аль Капоне, что ли? - Ну, конечно же, нет, глупая! - фыркнула "Принчипесса", поправив бретельку платья, струящегося по стройной фигурке, - Капоне никогда на поле битвы не был, на честном, по крайней мере. Из подворотни только мозгов хватает палить... Поняв, что это прозвучало слишком громко, "Принчипесса" испуганно вжала кудрявую головку с модной стрижкой в плечи. Но никакой кары за этим не последовало. - А ещё говорят, - продолжила она совсем тихо так, что девушкам пришлось напрячь слух, - что Серпенте сразу родился... уродливым. С такой мерзкой рожей, что падре отказался его крестить, а потом… - Довольно, - Рената на сей раз подошла ближе и услышала, о чем перешептывались две девушки, - обе пойдете! И прикусите свои языки, пока вам их не отрезали. Я не потерплю таких слов в адрес синьора. Пока две любительницы сплетен и историй с огоньком тихонько всхлипывали и дрожали, «страньерина» всеми силами пыталась оставаться незаметной, как мышка. Но как назло, от удушающего тяжелого воздуха в гримерной и смеси духов у нее засвербело нос. Так захотелось чихнуть, что стало невмоготу! Но она боялась, что это тоже придется не по нраву Ренате и таинственному синьору Серпенте. - Простите… - вдруг подала голос «страньерина», прочистив горло, - а можно… можно я пойду с ними? Все равно больше никого не осталось… Ей было жалко двух девушек с завязанными глазами, испуганно жавшихся к друг дружке. И самой не хотелось сидеть здесь как в одиночной камере. Как говорилось в её семье - на миру и смерть красна. Рената ответила ей не сразу, глянув с таким удивлением, будто какой-то неживой предмет вдруг решил проявить своеволие. - Исключено, - пресекла она на корню всю её самодеятельность, - синьор Серпенте высказал желание привести этих синьорин сразу дуэтом. И его желание оспорено не будет. «Не шуми, осина, не пыли, дорога. Пусть несется песня к милой до порога»… И вот осталась только она одна. Маленькая иностранка. Рената заняла свой пост у портьеры, скрестив худые руки поверх дорогой черной ткани платья и ожидая команды от синьора Серпенте. «Пусть она услышит, пусть она поплачет. Ей чужая юность ничего не значит»… «Страньерина» сидела у своего зеркала, не смея шелохнуться. Теперь даже боль в ногах из-за дурацких туфель казалась ей мелочью по сравнению с тем, что ждало ее за «кулисами». В голове, распухшей от постоянных мыслей и предположений, что же с ней сделает этот синьор Серпенте, почему-то навязчиво звучали эти строки, сами собой сложившиеся в мотив: «Ну, а если значит — проживет не мучась. Где ты, моя радость? Где ты, моя участь?» А она мучается уже очень давно… Кажется, всю жизнь. И ее участь сидит сейчас в пустом зале перед сценой, и разделяет их только красный бархат гардин. «Лейся, песня, пуще, лейся, песня звяньше. Все равно не будет то, что было раньше.» Она вдруг с ледяной ясностью поняла значение этих слов. Тайное, жуткое, будто ей предназначенное, пророческое послание. Ничего не будет, как было раньше. Её жизнь переменилась в одночасье по чужой воле. Она вдруг начала задыхаться. Не хватало воздуха. Не хватало больше сил сидеть здесь и ждать. Не хватало свободы… «За былую силу, гордость и осанку Только и осталась песня под тальянку»… А у нее не осталось ничего. Ничего своего. Ни имени. Ни голоса. Ни жизни. Ни выбора. - Вставай, - она не заметила Ренаты за своей спиной, увидев её черное платье лишь в зеркале, - твоя очередь. Иностраночка.