the college became crowded

Прошло две недели. И это были самые тяжелые первые недели октября. Дело было в предсессионной лихорадке. Воздух в коридорах колледжа стал нервным, слишком динамичным и в то же время тяжелым. Все куда-то спешили, что-то делали, бегали за преподавателями, переживали.  Майк, словно белая ворона среди этого хаоса, вдруг начал хандрить. Всё меньше эмоций он испытывал и всё больше погружался в глубокую апатию. Его график, обычно выверенный по минутам, теперь трещал по швам. Он реально отставал от других. Лабораторная работа по микроконтроллерам, которая раньше вызвала бы искренний интерес и желание закончить дело поскорее, теперь вызывала тупое раздражение. Он мог сидеть перед монитором, уставившись в строки кода, пока глаза не начинали болеть, и не написать ни строчки.  Эта апатия отбивала даже аппетит. Майк ел еще меньше, чем обычно, и теперь уже совсем без удовольствия. Он механически пережевывал еду в столовой, всё чаще в одиночестве. И главная проблема была в том, что он не мог себя понять. В прошлом году, когда они были на первом курсе, он легко справлялся с трудностями в виде учебы. Был оптимистом и сам поднимал настроение Уиллу и Лукасу. А сейчас что? Откуда это взялось? Поначалу он списывал всё на усталость, на осеннюю хандру и на сложность нового курса. А потом он ловил себя на том, что испытывает желание буквально завыть, каждый раз, когда Уилл рассказывал про свой проект и из его уст вылетало имя Ричи. И он понял. Да, дело было в этой глупой ревности, которая пожирала его изнутри. Ужасное чувство только усиливалось, ведь теперь Майк стал подавлять свои истинные эмоции и перестал ревновать в открытую. Для Уилла он стал адекватнее, трезвее, осознаннее, а на деле Майку становилось душевно всё хуже. Ему было плохо. По-настоящему плохо.  Тупая, ноющая боль от того, что значительная часть жизни Уилла теперь проходила без него. Но он подавлял, симулировал, закапывал поглубже под слоями конспектов и подготовки к сессии.  Его радости сузились до нескольких, хрустально хрупких моментов. И все эти моменты, конечно, были связаны с Уиллом. Первый — это вечернее погружение. Когда Уилл, часто задерживающийся с Ричи, наконец возвращался в комнату, пахнущий кофе, бумагой и чужими идеями. Хоть они и перестали ужинать вместе покупной едой, но готовились ко сну в таком же комфортном пространстве, чувствуя присутствие друг друга на взаимном уровне. А потом, вновь, как и всегда, в темноте их тела находили друг друга и мир в эти секунды вставал на место. Рука Уилла на животе Майка, дыхание в его волосах. И тогда Майку хотелось кричать, чтобы Уилл никогда его не отпускал. Второй момент непосредственно связан с первым. Утреннее пробуждение. Тепло, переплетение конечностей, сонное бормотание. Эти недолгие минуты до того, как реальность с её расписаниями, проектами и Ричи Тозиером снова врывалась в дверь.  На занятиях, сидя рядом с депрессивным Майком, Лукас тоже не сильно вникал в то, что говорили преподаватели, но причина была полной противоположностью того, что происходило у друга. Дело было в Макс. — Еще она катается на скейте… И ведь не просто увлекается, Макс, как бы, реально офигенно делает это! Думаю, что вообще лучше всех, а я видел достаточно много людей, которые занимаются скейтбордингом, — Лукас мечтательно закрыл глаза. — И от нее очень вкусно пахнет…. Табаком и вишневыми духами.  — Она курит? — Майк, который обычно не вникал, в тот момент удивленно приподнял обе брови. Лукас как-то смущенно кивнул. — Чувак, ты же против такого! — Она выглядит очень эстетично, как будто героиня из какого-нибудь французского фильма… — не унимался Лукас. — Много ты рыжих француженок видел? И ты ведь ненавидишь запах табака! — А ты ненавидишь роллы, но вы с Уиллом частенько едите их на ужин, — язвительно вступил в контратаку Синклер, злясь на то, что его романтический рассказ прерывают, — потому что Уиллу они нравятся, — тут он ухмыльнулся, довольно наблюдая за расползающимся румянцем Майка. — Мне тоже нравятся роллы, — наглая ложь и нервный взгляд в сторону.  — Они тебе нравятся точно так же, как «Бегущий в лабиринте»?  — Хватит уже, — Майк раздраженно толкнул Лукаса в плечо. — Что там еще с твоей рыжулей?  Дело в том, что в прошлом году вышел фильм «Бегущий в лабиринте» и Майк, не знавший сюжета, согласился пойти в кино вместе с Уиллом и Лукасом. Уилеру вообще не нравились антиутопии и подобного рода сюжеты, он считал их совсем нереалистичными, скорее простецкой символикой системы, которая окружает нас во всех аспектах жизни. Для него неинтересно, потому что и так очевидно. Уилл тогда, после фильма, ушел в туалет, и Лукас с Майком, которые его ждали, первые успели обсудить фильм. Синклер на нейтрале, Уилер раздражен. Потом вышел Уилл и, не дожидаясь комментариев друзей, по пути на выход из кинотеатра стал восторгаться этим фильмом, делясь мыслями и выражая желание прочитать книгу. На его вопрос «Как вам?» Майк, который не отрывал взгляда и наблюдал за таким искренне увлеченным Уиллом, сказал что-то в роде: «Потрясающе… ты… То есть, да, фильм потрясающий». Лукас это запомнил.  И вот, Майк на парах совсем перестал чувствовать себя в своей тарелке. Под ухом трындит Лукас, у доски преподаватель, а он всё сильнее уходит в себя. Ричи и Уилл уже стремительно двигались к тому, чтобы выбрать окончательную идею для проекта. Они были максимально погружены в обсуждение, построение схем и набросков. Кабинет творчества с салатными стенами и желтыми пуфами стал их крепостью. После пар они оставались там каждый день, кроме выходных. Воздух всегда наполнялся энергией споров, шуршанием кальки, стуком карандашей и частым смехом. — Значит, огромная, открытая для каждого, мастерская-кофейня! С этим решили? — уточнил Ричи, держа в руках ручку и блокнот.  — Да, — удовлетворенно кивнул Уилл.  — Таак, — протянул Тозиер, пролистав несколько десятков страниц назад, — вот! — наконец останавливаясь, воскликнул он. — У нас было аж три концепции для этой идеи. — Точно! Я их хорошо помню, — Уилл щелкнул пальцами. — «Паруса», «Речной орган» и «Стена-сокровищница», — с улыбкой проговорил он. — Прекрасно, — Ричи смотрел то в блокнот, то на довольного Уилла. — Я думаю, что мы даже могли бы… ну, знаешь, объединить всё это?  — Ты гений, — восхищенно констатировал факт Байерс.  В чем была суть? Идея была в том, чтобы создать огромное пространство для творчества на месте променада у реки. Сейчас там красовались руины мелких старых кафешек. И это всё спокойно можно было убрать, чтобы заново вдохнуть жизнь в их небольшую городскую набережную. Это была бы большая кофейня со столами для мастер-классов, несколькими общественными мольбертами, чтобы создавать общие картины. Тут легко можно было бы устроить самодеятельность, зарабатывать. Кладезь для творческих людей.  Концепция «Паруса» заключалась в том, чтобы у этой кофейни не было крыши, вместо нее буквально были бы "паруса". Люди сами могут крутить рукояти деревянных лебёдок по периметру площадки. Тросы натягиваются, паруса начинают двигаться. То раскрываясь для тени и защиты от дождя, то сдвигаясь, открывая пространство солнцу и небу. Таким образом можно было создать уютный шатёр или открытую площадку всего за несколько минут.  Это была задумка Ричи. Он видел в этом вызов и свободу: — Люди сами станут творцами своей среды, а не просто зрителями! Это как управлять кораблём: вы должны быть командой, у вас должны быть усилие и общая цель.  Концепцию «Речной орган» придумал Уилл. Ряд вертикальных труб-колонн разной высоты, установленных вдоль променада у самой воды. Трубы сделаны из меди и найденного на причале металлолома. Из старых вентиляционных коробов и обрезков промышленных коммуникаций. Они нашли это всё, когда ходили на прошлой неделе посмотреть, что вообще происходит на променаде. В представлении Уилла колонны должны быть похожи на гигантские, ржаво-золотистые камыши или на органные трубы, оставленные здесь древним исполином. И это была бы не скульптура, а самый настоящий инструмент, на котором играла бы сама река. В верхней части каждой трубы, на разной высоте, нужно вмонтировать простые акустические датчики (проще говоря, анемометры), улавливающие направление и силу ветра с воды. И вот, эти датчики связаны с механическими клапанами у основания труб и, когда ветер с реки усиливается или меняет направление, клапаны приоткрываются, впуская в них воздух. Разная высота и диаметр труб рождают разные ноты, получается не мелодия в привычном смысле, а некий медитативный звуковой ландшафт. Это было бы низкое, протяжное гудение самой высокой трубы в порыв ветра, а затем переливчатый шелест-свист узкой, короткой, и в конце концов хоровод отрывистых нот, когда ветер играет с несколькими трубами сразу.  — Великолепно! — восхищался Ричи его идеей (или самим Уиллом). Концепцию «Стена-сокровищница» они придумали вместе в потоке бурного обсуждения. Напротив "речного органа" можно было бы соорудить стену. Достаточно большую в плане ширины, но невысокую в плане длины. На ней абсолютно любой человек мог бы оставить свой след. Нарисовать что-то, написать, познакомиться таким способом или высказаться о жизни. Вроде, ничего особенного, но это идеально ложилось ко всем остальным идеям-концепциям. И теперь у них четко выстраивалась картинка.  Это была бы общая гостиная для всех жителей Хоукинса. Превосходно. Свой проект они назвали «Причал — второй дом». Пока что, всё было на уровне обсуждения и записей. Следующим этапом должны были стать чертежи и главная презентация, с которой они будут представлять свой проект. Самый сок этого конкурса в том, что победители получают спонсирование своей идеи. Из-за этого хотелось выиграть и продолжать разрабатывать детали своей идеи с каждым днём всё больше.  В тихие минуты после работы, разваливаясь на пуфах в опустевшем кабинете, — до этого помимо них здесь могли отдыхать и собираться другие ребята, но места было достаточно для всех, поэтому никто никому не мешал — между ними начало прорастать что-то новое. Ричи рассказывал о своих вечных проблемах с отцом-военным, о тоске по Индианаполису, несмотря на все трудности, которые он там испытывал. Уилл осторожно делился рассказами о своей семье. Об отце-алкоголике, с которым его мама развелась еще давным-давно, когда Уилл был в детском саду. Об отчиме-шерифе, который, в целом, был славным, но активно настаивал на его сепарации. И вообще, Уилл был с ним согласен. Жить с родителями после совершеннолетия — это такое себе решение. А в общежитии было неплохо. Особенно, когда живешь с лучшим другом… — Конечно, с другом веселее! — почему-то грустно усмехнулся Ричи. — Эй, — Уилл по-доброму толкнул его в плечо. — Мы договорились без подколов на эту тему. — Да нет, я серьезно, — улыбка с лица Ричи пропала совсем. — Но забей, это мои комплексы.  Уилл сохранил в голове образ грустного Ричи и ждал того момента, когда они станут достаточно близки, чтобы тот смог поделиться с ним о своих переживаниях.  А у Ричи их было полно. В моменты таких душевных разговоров он всегда ловил на себе теплый, заинтересованный и благодарный взгляд Уилла. И каждый раз чувствовал, как что-то в его собственной груди откликается на этот взгляд всё громче и настойчивее. Да, Уилл ему нравился. Очень нравился. Нравилась его тихая сила, его упрямство в работе, его стыдливая улыбка, когда он понимал, что его идея гениальна. Нравилось, как он морщит нос, концентрируясь. Даже нравилось это странное болезненное благородство, с которым он защищал Майка, даже когда тот был не прав.  И вот, в последний раз они задержались чуть дольше обычного, беседуя про свои тайные увлечения. У Ричи это была простая готовка еды, но ему было немного стыдно за то, как сильно он мог увлечься, ведь по-настоящему этим наслаждался, особенно когда включал подходящую музыку (которую они с Уиллом, кстати, еще не обсуждали, и Ричи подметил завести такой разговор в будущем). У Уилла — написание романа. Он никогда не рассказывал об этом кому-либо еще, и это льстило Тозиеру. Конечно, Байерс не раскрывал сильных подробностей, рассказал только про то, что главный герой — молодой изобретатель, и повествование идет про его жизнь. Со всеми переживаниями, проделками и работами.  Их прервал телефон, приятная мелодия, стоявшая у Ричи на звонке. Он глянул на экран и, видя на экране контакт «Байлер», широко округлил глаза. — Кажется, мне конец, — попытался пошутить Ричи, но где-то внутри уже чувствовал, как ему становится некомфортно. — Что такое? — Уилл, не дожидаясь ответа, сам заглянул через плечо друга в экран. — Байлер? Это кто вообще?  — Это Майк, — мысленно Ричи хлопнул себя по лицу. — Я потом объясню, надо ответить, — и он поднял трубку. — Где Уилл? — не здороваясь, бесцеремонно сразу же выпалил в трубку Уилер.  — Он здесь, ты че такой нервный? — он снова расслабился, не фильтруя, что говорит. Всё-таки Уилер раздражал его, хотя у него отлично получалось скрывать это за общими обедами (если Майк вообще на них появлялся).  — Я не нервный, уже девять часов, — яростно проговорил парень. — Он ничего не ел, а ужин давно прошел. Вы задержались на час, — Ричи мог поклясться, что у Майка в этот момент от гнева раздувались ноздри.  — О, какой ужас, — закатил глаза Тозиер, а потом пересекся с напряженным взглядом Уилла, и что-то в нем растаяло. — Остынь, чувак, он уже спешит к тебе, — уже устало-добрым тоном проговорил он. — Хорошо, — было слышно, что Майк тоже смягчился. — Жду, — бросил трубку. — Я всё понял, — беспристрастно заговорил Уилл. Когда дело касалось Майка, он был непреклонен: защищал его и делал вид, что всё так, как должно быть. — Прежде чем уйду, скажи только, что значит «Байлер»? — уже с ноткой интереса спросил он. — Байерс плюс Уилер, — усмехнулся Ричи, вставая с пуфа. *** Так и пролетели две недели, прежде чем произошло кое-что необычное…  Вот, наступило воскресенье. Майк и Уилл лежали в обнимку, хотя проснулись уже несколько часов назад и даже сходили в опустевшую воскресную столовую, чтобы позавтракать с толпой таких же сонных студентов. Вернувшись в комнату, они снова скинули джинсы и залезли под одеяло. Их "кровать" была крепостью, спокойным и безопасным местом. Суета, предстоящая декабрьская сессия, холодный ветер на улице — это всё оставалось за дверями и далеко-далеко. Они умели отвлекать друг друга, просто лежа рядом. Майк лежал на спине, Уилл — на боку, прижавшись к нему всем телом, голова покоилась на его груди. Одна рука Майка была закинута за голову, а пальцы другой руки лениво водили по ткани майки Уилла, нащупывая контур ключицы. —…и, что мы окончательно решили насчет «Речного органа» — это пушка, — с энтузиазмом, но вполголоса рассказывал Уилл. — Будет не электронная музыка, а именно натуральный звук от ветра. Мы придумали, как вмонтировать в эти трубы акустические датчики, — его пальцы чертили невидимые схемы на футболке Майка. — Ричи познакомился с Дастином, он с твоего курса, кстати, и этот парень реально мегамозг! Он разъяснил нам все недочеты нашей конструкции и даже обещал помочь с чертежами, к которым мы приступим завтра… Майк слушал. Голос Уилла был таким живым, наполненным. Он ловил каждое слово, и каждое слово было маленькой иголкой, вонзающейся куда-то под рёбра. Он безумно им гордился. И безумно завидовал тому, кто сейчас являлся источником этого света в Уилле.  — Ваша идея… звучит масштабно, — наконец выдавил Майк, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Уилл приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. Майк избегал взгляда, уставившись в потолок. — Майк? — голос Уилла стал осторожным. — Ты как? — Нормально, — автоматически ответил Майк, перед этим прокашлявшись. — Устал просто. Сессия еще не началась, а уже раздражает. И всё такое, ну, ты ведь знаешь. — Ты мало ешь, — мягко заметил Уилл. Его рука легла на лоб Майка, будто проверяя температуру. — Лукас говорит, что на парах ты какой-то отстраненный. Всё меньше с ним споришь, при этом препода тоже не слушаешь, — Байерс цитировал их друга. — И еще ты не пришел на его баскетбольный матч в среду. — У меня была лаба, — соврал Майк. Лабу он забросил еще в прошлый четверг.  — Майк, — Уилл произнес его имя так, что у Майка всё сжалось внутри. Это был тот тон, который проникал сквозь все его защиты. — Пожалуйста, поговори со мной. Что происходит? Майк закрыл глаза. Он чувствовал тепло Уилла, его вес на себе, его заботу. Это был тот самый момент, тот самый якорь. И он так боялся его потерять, что готов был молчать вечно. — Всё в порядке, Уилл. Честно, — он открыл глаза и наконец посмотрел на него, пытаясь выжать из себя подобие улыбки. — Я думаю, что меня просто схватила осенняя хандра, бывает такое. Расскажи лучше про этот свой «орган». Как вы рассчитали резонанс? Уилл смотрел на него еще несколько секунд, в его глазах читались сомнение и беспокойство. Но он отступил.  — Сейчас покажу, — Уилл встал с кровати и направился к столу, на котором лежал его скетчбук.  Парень активно листал страницы, ища ту, где он, под диктовку Ричи, записывал расчет длины и диаметра каждой трубы. От этого зависела основная резонансная частота, то есть какая нота будет звучать громче всего.  Вдруг его взгляд зацепился за небольшой листок бумаги, вложенный в скетчбук. Уилл туда его не клал. В мысли сразу пришёл Ричи, от этого в груди потеплело и сердце забилось чаще. Какой-то адреналин ударил в голову, Уилл обернулся на ожидающего Майка. Тот вопросительно поднял бровь. — Что там? — недоуменно спросил Уилер, замечая, что что-то не так. — Ничего, — резко отвернулся Уилл, тихонько разворачивая лист, — что-то не могу найти, — оправдался он, глядя на содержимое.  Это был рисунок… уха? Красивое, детализированное ухо, а рядом подпись: «Он слышит не то же, что и ты. Проверь». Уилл в непонимании нахмурился. Он сложил листок обратно и спрятал под своими книжками, думая о том, что завтра спросит насчёт этого у Ричи, но теперь уже сомневаясь, что это вообще его рук дело. Медленно переворачивая страницы дальше, Уилл пытался осмыслить фразу. Что всё это могло бы значить? Это было какое-то символическое послание? Наконец, находя расчеты, он плюхнулся рядом с Майком и протянул ему скетчбук. Майк стал изучать записи, а Уилл никак не мог выкинуть из головы странный рисунок.