Если больно, значит жив

Холландер представить себе не мог, что подобное когда-то может случиться. Никогда, блять, никогда. Будучи лидером одной из главных команд МХЛ, никогда в жизни, нахуй. Земляной с металической отдушкой запах, из-за собственной крови, которая текла, кажется, без остановки, оказался настолько мерзким, что заложенный еще утром нос, дышал без остановки, хватаясь за каждую каплю среди Холландера кислорода. Шейна тянуло тошнить, он хотел вывернуться наизнанку лишь бы просто чем-то вырвать под себя, чтобы полегчало. Но выходила только желчь, и то уже в мизерных количествах. Он чувствует, что его кончина близка. Сил не остаётся ни на что. Глаза захлопываются сами по себе, и открыть их казалась настоящей пыткой, не говоря уже об открытой ране где-то между пахом и ребром. А возможно его и вовсе разрезало пополам. Он не мог знать наверняка, ноги он уже давно не чувствует. И всю эту красотищу, как вишенка на торте, украшает проезжая часть, где ни одна машина не остановится, чтобы помочь командиру Монреаля. Но и Шейн может их понять, света фар обычных легковушек недостаточно, чтобы увидеть его изувеченое тело за деревьями в сумерках тёмной глубокой ночи. Сколько он тут уже лежит. Час? Два? Может уже рассвет, просто Шейн снова не заметил, как закрыл глаза, или небытие выглядит как сплошная пустота? Он старается сосредоточиться на шуме машин трассы, но эта какафония звуков двигателей настолько сливается в одно целое, что Холландер в один момент перестаёт слышать хоть что-то, в попытках снова воспринять жужжание колес по дороге. Боль невозможно терпеть, но и игнорировать тоже. Из раза в раз у Шейна в голове крутится одна и та же фраза, которую когда-то сказал ему Розанов: "Если больно, значит жив". Он держался только за эту мысль, за смутное очертания Розанова в недрах своей головы. Когда они виделись в последний раз? Шейн начал задумываться, но вспомнил, что если продолжит в очередной раз облизывать образ Ильи у себя в голове, облизанный уже настолько, что Шейн забыл его лицо, ведь нарочно не смотрит ни одной новостной статьи про него, старался не смотреть на постеры в городе и другие источники, где можно увидеть лицо Розанова, чтобы не насолить самому себе, то умрёт здесь и сейчас, позабыв об своих отчаянных попытках выжить, хватаясь за любой прорастающий сук в коре этой заплесневелой ситуации. Холландер все лежал, стараясь сохранить свой разум трезвым и думал, что может сделать прямо сейчас, лёжа без сил даже на простое "вдохни". Его мысли из раза в раз переносили к обрывкам из памяти, команда, родители, игры, Розанов. Как вдруг, сам бог спустился к нему. Свет в конце тоннеля был настолько ослепительным, что Холландер открыл глаза и прищурил из-за яркости. Глаза моментально заныли, добавляя еще больше боли Шейну прямо сейчас. Всё тело неистово кричало мозгу о том, что ему конец, а этот самый свет это тот самый рай, о котором все говорят. Смирившись, наконец, с тем, что его время пришло, канадец сдался и снова закрыл глаза. Он наконец-то отправится в мир иной и больше не будет чувствовать ту боль, которую ощущал в течение всех тех болезненных семи лет. Семи лет без Ильи. Каждый день как пытка, каждый час как испытание, приготовленное исключительно для Шейна, комплимент от шефа.

***

Он смог открыть глаза. Их снова ударило светом, да настолько сильно, что глазные яблоки клялись вытечь прямо сейчас. Всё вокруг расплылось в одно большое светлое пятно. Вот сверху светлое светящееся пятно, вероятно солнце, вокруг все голубое, как небо, а тело Шейна не видно, ведь опустив взгляд, он снова наткнулся на белое пятно. Вероятно, призраки правда прозрачные. Вот только снова, та самая фраза. У Холландера ныло всё тело. Конечности ломило, место раны саднило, а зрение с каждой секундой возвращалась все чётче. Вот он разглядел дверь, капельницу рядом с собой и наконец услышал пищание аппарата жизнеобеспечения. Он лежал на койке, укрытый белоснежным одеялом, а рядом стул. На стуле бумажка. Небольшая, явно не больше тетрадного листа, а на нем написано два слова. Зрение всё еще вернулось не до конца, ни руками, ни тем более ногами, двигать Холландер не может, потому и прочитать эти проклятые два слова не смеет. На секунду, Шейн пропустил мысль о том, что он находится действительно в раю, и теория о том, что после смерти мы проживаем всё, что хотели бы прожить вместо смерти, реальна. Что он остался жив, пара месяцев восстановления и он снова в лиге, но мысли о реальности его не покидали. Если он действительно умер, какого его родителям, которые без понятия, где их сын, и узнают в лучшем случае через неделю, когда решат пригласить на очередную посиделку в кафе. Какого его команде, которые останутся без своего кэпа. Какого будет его преданным фанатам, которые еще долго будут его вспоминать как часть своей жизни, когда Шейн их знать не знает. Какого будет Розанову, увидевшему новость в СМИ, о кончине парня, с которым по итогу осталось не как в самых лучших фильмах с тропом от ненависти до любви, а как в самых популярных сериалах с ужасным концом, где главный герой трагически умирает, спасая других. Только вот Холладнер никого не спас. Он умер мучительной и отвратительной смертью слабых. Шейн снова начинает думать обо всём, как-будто у него не мозг, а компьютерный процессор. Как вдруг, цепочку его мыслей, прерывает неожиданный звук, помимо пищания аппарата. Входная дверь, с карактерным щелчком, открывается и на пороге стоит высокая фигура. Врач? Отец? Кто это может быть? У Холландера случается та же история, что и с бумажкой. Лица вошедшего разглядеть он не может в силу своих возможностей. Постараясь расслабиться Шейн, избавляется ото всех мыслей, в попытке, что этот самый человек поможет ему прямо сейчас, но напрячь все тело заставляет до боли, как душевной, так и физической, знакомый голос. — Проснулся, наконец.