Ненастоящие чувства

Дни после боя в холле были самыми тёмными для Чарли. Она сидела в своей комнате, не в силах выйти, не в силах встретиться с чьим-либо взглядом. Она видела лица, шокированное лицо Эмили, лежащей на полу; холодную, ледяную ярость Аластора, когда он появился; и самое страшное — лицо Вэгги, которой все рассказали, было страшно, страшно и гадко…. от себя и своих поступков. В ее глазах не было осуждения, лишь глубокая, бездонная печаль и... отстранённость. Эта отстранённость жгла сильнее любого упрёка. А ведь она приходила и не раз, хотела помочь, всего лишь нужно было поговорить и все.. Именно с разговора она и решила начать. Это было единственное правильное решения за эти дни. Она нашла ее в саду, где она молча смотрела на удивительно красивые адские орхидеи. Голос принцессы дрожал, она стояла в нескольких шагах. — Вэгги. — Она обернулась. Не улыбнулась. Просто смотрела. Чарли с трудом выдавливая слова. — Я... я не знаю, с чего начать. Нет оправдания тому, что я сделала. Тому, кем я стала. Я позволила... самой уродливой части себя взять верх. И в процессе... я растоптала тебя. Твою преданность, твоё терпение. Я использовала тебя как фон для своей истерики, ты просто была и существовала и больше ничего.. — Она сделала шаг вперёд, слёзы уже текли по её щекам. — Ты была единственным, кто оставался со мной в самый трудный период моей жизни, а я оттолкнула тебя в самую худшую минуту. Прости меня. Пожалуйста. Я не заслуживаю твоего прощения, но... я умоляю о шансе. Шансе всё исправить. Начать заново. Не как принцесса или глава отеля тебя прошу, а я просто Чарли.. Если... если ты ещё можешь на это смотреть.. если еще хочешь.. если.. если до сих пор любишь… Она не просила немедленно обнять её. Она стояла, открытая и беззащитная, готовая принять любой ее вердикт. Вэгги долго смотрела на неё, её лицо было непроницаемым. — Ты сломала доверие, Чарли, — сказала она тихо. — И доверие — не чашка, которую разбили, его нельзя просто склеить. — Она увидела, как принцесса сжимается, но продолжила. — Но... ты хотя бы видишь осколки. И это начало. — Она глубоко вздохнула. — Да. Я дам нам шанс. Но не начать заново, как будто ничего не было, как будто ничего не произошло. А построить что-то новое. Поверх трещин. Это будет медленно. И я не буду терпеть... этого снова. Я больше не вынесу, я чувствую себя терпилой с тобой, я пыталась не верить в то что происходит, пыталась помочь разговорами, и ни один раз. Но ты закрывалась от меня и мне дико обидно.. Я искренне надеюсь, что наши недопонимания и ссоры закончатся, и мы будет разговаривать и решать проблему, а не закрываться в себе? Чарли кивнула, рыдая от облегчения, что у неё есть шанс, но понимая тяжесть её слов. Это было не прощение, а перемирие с условиями. И это было большее, на что она могла надеяться. Следующим шагом был самый страшный. Она попросила встречи с Аластором и Эмили в нейтральной территории — в пустой гостиной. Эмили сидела, всё ещё бледная, но смотрела на неё не со страхом, а с печальным ожиданием. Аластор стоял за её креслом, как тень-защитник, его лицо было каменной маской, а радио шум вокруг него был приглушён до опасного, зловещего гула. Чарли стояла перед ними, не смея сесть. — Я пришла... чтобы извиниться. По-настоящему. Без оправданий. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Эмили, я напала на тебя. Я пыталась причинить тебе боль. Это было чудовищно. Ты пришла сюда, чтобы помогать, а я... я видела в тебе угрозу. Из-за своей глупости, своей ревности, своего... чувства собственности. Она перевела взгляд на Аластора, и её сердце упало от холода в его глазах. — Аластор. Я... я чувствовала себя так, будто ты что-то должен. Мне. Своё время, своё внимание, свои советы. Как будто ты был... моей вещью. Игрушкой, которая должна была работать только на мой проект. Я забыла, что ты — личность. Со своими интересами, своими... чувствами. — Она сглотнула ком в горле. — То, что между вами... это ваше. И я не имею права на это посягать. Ни с ревностью, ни с гневом, ни с... насилием. Она опустила голову, собираясь с духом для главного. — Я прошу у вас прощения. Не потому что жду, что вы сразу забудете. А потому что вы заслуживаете это услышать. Я осознала всю мерзость своего поведения. Это было невыносимо эгоистично, жестоко и... недостойно. Я готова принять любое ваше решение. Если вы хотите, чтобы я ушла из отеля, я уйду.. Я повела себя омерзительно и недостойно, так не должно было произойти. Отель искупления не должен возглавлять, тот кому самому стоит поучиться и поработать над своими проблемами, над своим характером и разговорами.. Если хотите, чтобы я держалась на расстоянии — я буду. Моя вина не имеет срока давности. В комнате повисла тишина. Эмили первой нарушила ее, ее голос был мягким. — Чарли... я принимаю твои извинения. Мне больно, и страшно. Но я верю, что они искренни. И я не хочу, чтобы ты уходила. Этот отель — твоя мечта, твои старания, на то он отель искупления, что бы бороться против своих грехов, и ты тоже можешь этим заниматься, я знаю тебя другую.. — Она бросила быстрый взгляд на Аластора, как бы ища поддержки. Аластор не двигался. Его взгляд был направлен на Чарли. — Чувство собственности, — наконец произнёс он, и его голос был гладким. — Да. Именно это. Вы считали меня своей собственностью, принцесса. И когда я перестал работать исключительно на ваш проект, вы решили сломать то, что, как вам казалось, его отвлекло. — Он сделал паузу. — Ваше осознание... запоздалое. Но его факт мы отмечаем. Я безумно доволен, что вы признали свою вину и решили извиниться перед нами нормально, без соплей! — Он перевёл взгляд на Эмили, и в его глазах на мгновение смягчилась ледяная грань. — Решение будет за ней. Она пострадала. И я буду уважать её выбор. А ты... — он снова посмотрел на Чарли, — ты будешь под моим наблюдением. Самый крошечный намёк на повторение... и ваши проблемы станут куда серьёзнее. Ясно? Это было не прощение. Это был договор о ненападении под угрозой тотального уничтожения. Но для Чарли и это было милостью. — Ясно, — прошептала она. — Спасибо. За то, что выслушали. Она развернулась и вышла, чувствуя, как груз стыда всё ещё давит на плечи, но теперь в нём была и капля облегчения. Она сдалась. Признала своё поражение не перед ними, а перед самой собой — перед темным, ревнивым монстром, которого взрастила. И этот акт капитуляции стал первым, самым трудным шагом к тому, чтобы снова стать собой. Пусть не прежней наивной Чарли, а той, что выжила в буре собственных демонов и теперь, шаг за шагом, пыталась отстроить себя и свои отношения заново. На этот раз — без ложного чувства собственности, лишь с хрупкой надеждой на доверие, которое нужно было заслужить с нуля. Чарли поняла, что её грех был не частным делом — он затронул всех в отеле, посеял страх и раскол. Извинений с близкими и пострадавшими от её руки было недостаточно. Нужен был жест. Самый страшный для неё — абсолютная публичная уязвимость. Она обратилась к единственному, кто мог обеспечить максимальный охват. К Аластору. Он выслушал её просьбу о доступе к эфиру без единой насмешки, лишь с холодной, оценивающей учтивостью. — Интересная тактика, — произнёс он. — Полное саморазоружение. Рискованно. Но эффективно для нарратива. Пять минут. На частоте 666.6. Не опоздайте. И вот, в условленный час, по всем работающим радиоприёмникам в отеле и далеко за его пределами раздался не привычный джаз или статичный смех, а тихий, неуверенный голос Чарли. — Всем обитателям отеля Хазбин… и всем, кто меня слышит. Это Чарли, принцесса Ада и глава этого заведения. — Она сделала паузу, слыша, как её собственный голос слегка дрожит. — Я выхожу в эфир, чтобы сказать то, что давно должна была сказать. Я совершила непростительные поступки. Я позволила гневу, ревности и чувству собственности взять верх над собой. Я напала на того, кто пришёл сюда только с желанием помочь. Я угрожала, сеяла раздор и разрушала то, что сама же пытаюсь построить — место безопасности и второго шанса. Она говорила не по бумажке. Слова шли из самой глубины, обжигая горло. — Я предала доверие своих друзей. Особенно — Эмили и Аластора. Моё поведение было недостойно не только как для принцессы, но и просто… существа, претендующего на главу в помощи искупление. Я публично приношу им свои глубочайшие извинения. И я извиняюсь перед всеми вами — за страх, который я посеяла, за ту токсичную атмосферу, что создала. Я не оправдываюсь. Я признаю свою вину полностью. В её голосе прозвучали слёзы, но она не стала их скрывать. — С этого момента я отстраняю себя от всех руководящих решений в отеле на неделю. Вэгги будет временно исполнять мои обязанности. Я буду заниматься самой черновой работой — уборкой, ремонтом, чем угодно. Не как наказание, а как способ заново ощутить ценность этого места и труда. И я прошу… если у вас осталась хоть капля доверия, дайте мне шанс доказать, что я могу быть лучше. Спасибо, что выслушали. Эфир оборвался. Тишина, повисшая в холле, где собрались постояльцы и персонал, была оглушительной. Потом пошёл ропот — удивлённый, недоверчивый, но уже без прежнего страха. Чарли сидела в пустой радиобудке Аластора, опустошённая, но с лёгкостью в груди, которой не чувствовала с того дня как начала ненавидеть Эмили. И вдруг дверь распахнулась. В проёме, слегка запыхавшаяся, стояла Эмили. На её лице не было ни страха, ни обиды — только тёплая, лучезарная улыбка и глаза, полные понимания. Не говоря ни слова, она подбежала и крепко обняла Чарли, не обращая внимания на её напряжённость, а затем на её внезапные, тихие рыдания. — Ой, Чарли, — прошептала Эмили, гладя её по спине. — Не стоило так сильно переживать! Мы же всё видели. Видели, как тебе было плохо. Как ты сама с собой сражалась. А сегодня… — она отстранилась, держа Чарли за плечи, — сегодня ты была самой храброй из всех нас. Признаться во всём перед всеми… это сильнее любой магии. — Но я причинила тебе боль, — всхлипнула Чарли. — Да, — честно согласилась Эмили. — Но ты же и залечиваешь её. Вот такими поступками. Не нужно было так себя терзать в одиночку. Мы могли бы поговорить еще раз. Но сейчас-то, всё в порядке. Ты вернулась. И это главное. В этот момент Чарли поняла, её путь к искуплению начинался не с прощения других, а с того самого публичного, неудобного, по-настоящему болезненного прощения самой себя. И первый, самый трудный шаг на этом пути она только что сделала. А рядом были те, кто, несмотря ни на что, был готов идти рядом.       Весть о том, что Чарли в демонической форме чуть не пронзила трезубцем серафима в холле её собственного отеля, распространилась не только по всему Аду, но и по Небесам с быстротой священного огня. Пришло письмо, которое адресована было небесной жительницы, в котором было написано. «Серафим Эмили. Ваш отчёт о деятельности в отеле Хазбин просрочен. Также поступили тревожные сведения о нарушении вашей личной безопасности со стороны местной администрации. Вы отозваны для немедленной личной аудиенции и пересмотра вашего пребывания в Нижних сферах. Портал откроется через два часа. Будьте готовы.» Как только Серафим прочитала письмо, оно быстро исчезло. Эмили стояла посреди своей комнаты, её руки слегка дрожали. Это был не выговор. Это был ультиматум. Её миссия, её присутствие здесь — всё висело на волоске. И виной тому была не её работа, а вспышка ярости принцессы Ада. Она собрала немногие свои вещи — несколько книг, украшение на шеи подаренное Аластором, — и вышла в холл. Все были в сборе, Чарли, бледная и избегающая взглядов, Вэгги рядом с ней, Хаск за стойкой, Энджел, притихший не к добру. И Аластор. Он стоял в тени арки, неподвижный, как статуя, но его глаза, горящие алым, были прикованы к ней. Он всё понял без слов — слишком хорошо знал язык приказов и отзывов. — Мне нужно вернуться, — голос Эмили прозвучал тихо, но чётко, разносясь по внезапно онемевшему холлу. — В Рай. Для сдачи отчёта… и объяснений. Чарли сделала шаг вперёд, её лицо исказила гримаса вины и страха. — Эмили, это из-за меня… я… — Это из-за сложившейся ситуации, — мягко, но твёрдо прервала её Эмили. В её тоне не было обвинения, лишь печальная констатация. — Мне нужно отчитаться перед Сэрой лично. Объяснить… всё. Я думаю все будет хорошо! — сказала она и улыбнулась, хотя в душе понимала, что дела может закончиться очень плохо. Она обошла Чарли и направилась к Аластору. Он не двинулся с места, но когда она остановилась перед ним, его тень, казалось, обволокла её, пытаясь удержать. В холле стояла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода. — Аластор, — прошептала она, глядя ему в глаза. И затем, не обращая внимания на присутствующих, обняла его. Это был не быстрый, дружеский жест. Это было крепкое, полное невысказанных слов объятие. Она прижалась щекой к его жилету, чувствуя под ним прохладную тяжесть и громкое, быстрое биение сердца. Он оставался неподвижным секунду, две… а затем его руки медленно, почти нерешительно, поднялись и обняли её в ответ. Одна рука легла на её спину, другая — на затылок, прижимая её к себе. Это было очень милым, но таким нужным жестом. — Скоро вернусь, — сказала она. — Обещаю. И тогда… тогда мы можем ещё сходить куда-нибудь. Погулять. Как в тот раз. Он ничего не ответил. Просто держал её своими руками. Его радиошум затих, сменившись глубокой, вибрирующей тишиной. В этой тишине было всё. И понимание опасности, которую представляла для неё Сера, и его собственная ярость на ситуацию, и что-то ещё — тёплое и цепкое, что не хотело отпускать. Наконец она осторожно высвободилась из объятий. Её глаза блестели. Она повернулась к центру холла, подняла руку. Воздух перед ней задрожал. Золотой, ослепительно яркий свет вырвался из ниоткуда, сформировав вращающийся портал, в глубине которого угадывались очертания белоснежных ступеней и невыносимо чистого неба. Эмили обернулась, бросив последний взгляд на всех, на раскаявшуюся Чарли, на волнующуюся Вэгги, на невозмутимого Хаска, на неожиданно серьёзного Энджела. И последний — на Аластора. Она улыбнулась ему — маленькой, уверенной улыбкой, полной обещания. Затем она шагнула в сияние. Портал сомкнулся за её спиной с тихим хлопком, оставив после себя лишь слабое свечение небес и ощущение внезапной, гнетущей пустоты в холле отеля. Аластор продолжал смотреть на то место, где она исчезла. Его руки медленно опустились. Он не сказал ни слова. Но каждый присутствующий почувствовал, как температура в комнате упала на несколько градусов, а тени в углах зашевелились беспокойно и зло. Он повернулся и, не глядя ни на кого, медленно направился к своей радиобудке. Чарли обхватила себя руками, сдерживая дрожь. Она понимала, что только что стала причиной не просто ссоры, а возможного конца чему-то хрупкому и важному. И что теперь им всем придётся иметь дело не только с последствиями её гнева, но и с Радиодемоном, у которого только что забрали самое светлое, что у него появилось за долгие века. А это, как все знали, было самой опасной переменной из всех возможных.       Возвращение в Рай было похоже на вхождение в слишком яркую, слишком тихую картину. Белый мрамор, идеальные линии, воздух, напоённый покоем, который теперь казался Эмили удушающим. Её сердце, всё ещё полное звуков джаза, запаха Аластора и тепла недавних объятий, болезненно сжималось от контраста. Сэра ждала её в Зале Безмолвных Решений. Высший Серафим парила в центре помещения, её шесть крыльев были неподвижны, а лицо, обычно выражавшее строгую доброту, сейчас было подобно самому злому существому во всем Аду. Рядом с ней висел голографический отчёт, на котором застыл кадр, демоническая Чарли с трезубцем, занесённым над светящейся фигурой Эмили. — Сестра моя, — голос Сэры прозвучал, как перезвон хрустальных колокольчиков, но в нём не было привычной нежности. — Подойди. — Заберите её вещи, и отнесите в её покои! Эмили подошла, опустив голову. Она чувствовала на себе взгляд множества невидимых глаз — других серафимов, наблюдавших за разбором инцидента. — Мы получили данные, — начала Сэра, её взгляд скользнул по голограмме. — Физическое нападение высшего демонического существа на серафима, находящегося под нашим покровительством, на дипломатической миссии. Риск полного уничтожения световой сущности. Это… не просто нарушение протокола, Эмили. Это прямая угроза всему, за что мы стоим. — Она не хотела! — вырвалось у Эмили, и она тут же пожалела, потому что голос её дрогнул. — Это была вспышка гнева, помутнение… Она уже раскаивается! И откуда это у тебя взялось, ты следишь за мной?? — Младший Серафим, в Отеле поставлены камеры, которые подключены и к нашей системе для полной отчетности и они зафиксировали, то что должны были — это не слежка, это дополнение к информации твоего отчета! — Но.. — Раскаяние в Аду — понятие не точное, это не как у нас их слова нужно делить на 10, — холодно парировала Сэра. — А факт остаётся фактом, твоя жизнь, жизнь небожителя, была поставлена на кон из-за неконтролируемой ярости наследницы Преисподней. Наш эксперимент с оказанием помощи отелю был основан на вере в возможность искупления и на твоей безопасности. Первое, как я вижу из твоих отчётов, всё ещё под вопросом. Второе — было грубо нарушено. Сэра спустилась с возвышения и приблизилась к сестре. К удивлению Эмили, Серафим нежно обняла её. Это было грубое жестокое, но всё же это было объятие. В нём была вся скорбь разочарованной сестры и вся непреклонность судьи. — Я верю в искупление, Эмили, — прошептала Сэра ей на ухо так тихо, что слышала только Эмили. — Я верю в твоё светлое сердце и в ту надежду, что ты пытаешься нести. Но моя вера не должна становиться причиной твоей гибели. — Она отстранилась, и её лицо вновь стало непроницаемым. — Поэтому решением Высшего Совета Небесного Надзора, миссия твоего пребывания в отеле Хазбин аннулируется. На тебя накладывается запрет на возвращение в Ад. Постоянный. Твоя миссия завершена. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как опускающийся забрало шлем. — Нет… пожалуйста… — попыталась возразить Эмили, но её голос предательски сорвался. — Решение окончательное, — мягко, но неумолимо сказала Сэра. — Ты останешься здесь. Ты будешь помогать с другими проектами. Ты в безопасности. Это — главное. Аудиенция была окончена. Эмили отвели в её старые покои, идеальную комнату с видом на Вечные Луга. Дверь закрылась беззвучно. Как только она осталась одна, все воспоминания нахлынули волной. Она опустилась на пол у кровати, обхватив колени. Тихие рыдания сотрясали её тело. Она плакала не от страха и не от обиды на Чарли. Она плакала от острой, режущей боли потери, чего-то нового для её души и сердца. Она плакала о незаконченном отчёте, который они так весело правили с Аластором. О его подвеске, которая всё ещё напоминало о нем и висела у неё на шеи. О несостоявшихся прогулках, о тихих беседах в его комнате, о том тёплом, понимающем взгляде, в котором не было осуждения. Она плакала о том, что не успела сказать ему ещё столько всего. О том, как её сердце, вопреки всякой небесной логике, навсегда осталось в том странном, тёмном, полном жизни отеле с красным демоном с микрофоном. Её настрой, обычно такой яркий, померк, её сияние стало тусклым и неровным. Механическое, золотое крыло, напоминало ей о том как она впервые встретилась с ним. О его словах в ресторане, то как он переживал за неё и ему было стыдно.. Она смотрела в идеально белый потолок, но видела трещины на стене отеля Хазбин, которые он так легко заделал. Слышала не музыку сфер, а эхо его смеха — не с радиопомехами, а настоящего. Запрет был не просто приказом. Это был приговор. Приговор её сердцу, которое, как оказалось, слишком привязалось к адской, бархатной тьме, чтобы существовать в этом ослепительном, одиноком свете. И тихие слёзы, падавшие на безупречный мраморный пол, были самыми горькими во всём Раю, слезами по дому, в который ей было запрещено возвращаться. — Как же я могла быть такой… такой трусливой, — прошептала она, её голос срывался от слёз. — Все эти дни, недели… Я смотрела на него, и у меня внутри всё пекло, и горело, и трепетало. А я… я только улыбалась. Кивала. Говорила о музыке, о книгах, о погоде в Аду. О чём угодно, только не о самом главном. А ведь мы уже не на официальном уровне все понимали, но никогда.. Никогда не поднимали эту тему.. да, сблизились, да всегда рядом, но.. ничего больше.. — Я думала, что будет ещё время, — её шёпот стал громче, полным отчаяния. — Что всё само собой сложится. Что он… поймёт без слов. Но теперь… Он там. И я здесь. Она схватилась руками за голову. — Я люблю его, — выдохнула она в пустоту комнаты, как будто пробуя фразу на вкус, и она оказалась горькой от осознания, что он, возможно, никогда этого не услышит. — Я люблю его. Всю его сложность, его опасность, его тихие, редкие моменты нежности. Люблю звук его смеха без радио или с радиоэффектом. Люблю, когда сосредоточен. Люблю тот тёплый свет в его глазах, который был только для меня… Рыдания стали сильнее, сотрясая её тело.— И теперь я никогда не скажу ему этого. Тем временем в отеле на следующий день была очень напряженная атмосфера с тяжелым ожиданием, которое к полудню сменилось леденящей тишиной. Аластор, обычно неподвижный как тень, сегодня не находил себе места. Его шаги, бесшумные, но ощутимые, меряли холл из конца в конец. Его звук раздавался из каждого угла отеля, треск вокруг него был не ровным гулом, а нервным, прерывистым шипением. Он смотрел на потолок, будто пытался разглядеть сквозь него небесные сферы. Аластор останавливаясь перед Чарли, его голос, опасный, низкий шёпот, лишённый всякой игривости. — Эмили. Её всё нет. Она обещала быстро вернуться. Прошла ночь. Прошло утро. Где она? Чарли вздрагивая, она сама была на нервах и полна вины. — Я… я не знаю. Может, отчёт затянулся? Я… я свяжусь с Небесами. Попробую что-то узнать. Она исчезла в своём кабинете, а атмосфера в холле сгустилась до предела. Вэгги беспокойно переминалась с ноги на ногу. Хаск полировал один и тот же бокал уже двадцать минут. Энджел молчал — для него это было самым тревожным знаком. Час спустя Чарли вышла. Лица на ней не было, глаза были опухшими и красными от слез. Она выглядела так, будто её приговорили к смертной казни. — Я… поговорила, — её голос дрожал. — Рай… они говорят, что продолжат поддерживать нас… виртуально. Но… — она замолчала, глотая ком в горле. — Но?— Аластор сделал шаг вперёд, и тени в холле дёрнулись. Чарли выдавливая из себя слова, смотря в пол. — Но у Эмили… на нас.. на посещение в ад.. на неё наложен запрет. Постоянный запрет на посещение Ада. Из-за… из-за инцидента. Из-за меня. — Она подняла на него глаза, полные слёз и отчаяния. — Простите меня, пожалуйста! Это всё из-за меня! Я не хотела! Аластор, я… я прости… у вас только только начало что-то зарождаться, а я.. Его лицо стало каменной маской. Все эмоции, всё напряжение, вся та тревога, что копилась с момента её ухода, всё схлопнулось в одну точку леденящего, абсолютного нуля. В его глазах не было ни ярости, ни упрёка. Была пустота. Более страшная, чем любая ярость. — Я вижу, — произнёс он. Его голос был настолько тихим и плоским, что это прозвучало страшнее крика. — Благодарю за информацию, принцесса. Она должна что-то придумать, я в это верю.. или надеюсь.. Больше он не сказал ни слова. Он просто повернулся и растворился. Не в тени, он будто схлопнулся, исчезнув из реальности с резким, глухим щелчком подавленного радио, оставив после себя лишь ощущение внезапного горя и потери чего-то ценного. Чарли стояла с протянутыми к пустоте руками. Её губы задрожали. Затем она развернулась и, не в силах сдержаться, бросилась к Вэгги, которая уже раскрывала объятия. Она вжалась в её грудь, и тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу. — Это всё я… всё я… — повторяла она, вцепившись в её жилет. Вэгги молча обнимала ее, гладя по спине, но ее взгляд был полон тревоги. Она смотрел на то место, где только что стоял Аластор. Она понимала, это было не просто разочарование. Это была потеря. И Радиодемон, только что лишившийся единственного источника чистого света в своём существовании из-за их общей ошибки, теперь был непредсказуемой, раненой силой с непонятными намерениями. Тишина, которую он оставил после себя, была куда громче любого радиопомеха и предвещала не искупление, а бурю. А в своём кабинете, в полной темноте, Аластор стоял, уставившись в стену, и его тени на стенах извивались в немом, бешенстве, ища выхода, который ему только что навсегда перекрыли.