Ненастоящие чувства

      Решение созрело в душе Эмили. Сидеть в своей идеальной клетке, оплакивая потерю, было невыносимо. Она должна была попытаться. Пусть это было запрещено. Пусть это было безумием. Но там, внизу, её ждали. Ждал он. И это молчание не слыша ни голоса ни его присутствия рядом, за последние часы было для неё громче любого приказа Сэры. Под покровом ночи Рая, она приглушив свой свет до минимума, проскользнула в Запретный Архив Небесной библиотеки. Пыльные стеллажи с редкими книжками о древних вратах между мирами, о законах, управляющих реальностью, и, что самое важное, о редких, забытых лазейках. Её ангельская интуиция и знание, подчеркнутые из разговоров с Аластором о природе энергии, привели её к массивному тому в чёрном переплёте — Хроники Заблудших Порталов. Несанкционированные протоколы доступа в Нижние Сферы. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно во всём зале. Сначало ей попалась страница с уничтожением себя, пролистав еще несколько страниц она нашла нужную страницу, изложенную сложными геометрическими диаграммами и сияющими рунами. Собрав всю свою волю, вливая в жесты каплю своей сущности и ангельской энергии, Эмили начала чертить в воздухе сложный узор, повторяя слова на забытом языке. Воздух перед ней затрепетал. Запах сменился на едкий и знакомым серным дымком, как в Аду. Золотое сияние портала сморщилось, окрасилось в кроваво-красные и тёмно-фиолетовые тона. В его глубине уже проступали очертания знакомого холла отеля, силуэт… Надежда вспыхнула в её груди ослепительной вспышкой. Она сделала шаг вперёд. И в этот момент портал с треском погас. Тьма в библиотеке стала абсолютной, а затем её пронзили лучи холодного, безэмоционального света. Сильные, безликие руки схватили её сзади за плечи и крылья, лишая малейшей возможности двинуться. — Нарушение запрета уровня Альфа. Попытка несанкционированного межсферного перехода, — раздался строгий и звонкий голос одного из стражей небесной стражи. Её, не сопротивляющуюся, с опущенной головой, повели по сияющим коридорам. Стыд был меньше, чем отчаяние от провала. Дверь в кабинет Сэры отворилась сама собой. Верховный серафим не парила в центре зала. Она стояла у огромного окна, спиной к двери, и её крылья были расправлены в напряжённой, неестественной позе. Когда стражи выпустили Эмили и беззвучно удалились, Сэра медленно обернулась. И Эмили увидела не строгую наставницу, а сестру, близкую и родную, доведённую до предела страхом и гневом. Сияние Сэры пылало ослепительно и неровно. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?! – её голос, обычно мелодичный, грохнул от которого задрожали хрустальные подвески на люстрах. – Ты проникла в Запретный Архив! Ты попыталась открыть нестабильный портал в Ад! Ты знаешь, что могло бы произойти? Ты могла быть разорвана на части между мирами, или хуже – попасть прямиком в эпицентр вечной битвы! Сэра подошла вплотную, её лицо, искажённое смесью ярости и неподдельного ужаса, было так близко. — Мне до этого хватило твоего Ада, Эмили! – выкрикнула она, и в её глазах блеснули слёзы – редчайшее явление для Серафима, такого как она ранга. — Мне важно, чтобы ты была жива! Чтобы ты была в безопасности! Твой выбор сейчас – это путь к самоуничтожению! Иного выбора у тебя теперь нет! Поняла? НЕТ! Эмили хотела возражать, хотела кричать о своих чувствах, о том, что там её дом, но под этим взглядом, полным обжигающей, испепеляющей заботы, все слова сгорали на языке. Она могла только молча плакать, чувствуя, как её надежды разбиваются вдребезги о каменную стену крепкой любви от сестры, превращённой в самую надёжную тюрьму. — Отведите её в покои, – скомандовала Сэра, отворачиваясь, и её голос снова стал ледяным и бескомпромиссным. — Усилить охрану. Никакого доступа к архивам, к залам связи, к чему бы то ни было. Она остаётся там до тех пор, пока не осознает всю тяжесть своего проступка и не примет своё место здесь. Стражи снова взяли её под руки. На этот раз их хватка была железной. Её отвели обратно в её прекрасные, безупречные покои. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Затем раздался едва слышный гул – звук активирующихся сдерживающих барьеров. Комната перестала быть просто комнатой. Она стала камерой. Эмили опустилась на пол, обхватив голову руками. Рыданий уже не было. Была лишь глухая, всепоглощающая пустота и осознание полного поражения. Сэра выиграла. Ад был потерян. А вместе с ним – и всё, что делало её существование осмысленным. Теперь её ждала только вечность в этой сияющей, безопасной, невыносимой пустоте. Отчаяние, копившееся в Эмили, достигло критической массы. Оно больше не было тихими слезами в подушку. Оно стало черной, пульсирующей болью, которая выжигала изнутри всё, кроме одной ослепляющей истины. Её тянуло вниз. Не к идее искупления, не к отелю. Её с невероятной, гравитационной силой тянуло к нему. К красному силуэту с микрофоном, к бархатному голосу, к тому редкому, настоящему свету в его глазах, который был предназначен только для неё. Она любила его. Любила демона. И эта любовь была единственной реальностью в её сияющей, бессмысленной тюрьме. Мысль пришла не как озарение, а как единственный оставшийся выход из лабиринта запретов. Ужасающий, кровавый, необратимый. Тот что она успела прочитать в той книге, её выход — это самоуничтожения здесь! Если она — Серафим, она принадлежит Небесам. Но если она… никто? Если она откажется от всего, что делает её ангелом… её просто выбросят. Как бракованный товар. Как нежелательный элемент. Таков закон! Она подошла к большому, идеальному зеркалу в своей комнате. В нём отражалась прекрасная, сияющая сущность с пушистыми крыльями и нимбом. Всё, что она ненавидела в этот момент. Сначала она схватила свой нимб. Это был не просто светящийся круг — это был символ её статуса, её связи с Небесами. Она впилась в него пальцами, ощущая, как он жжёт плоть. Со звуком, похожим на рвущийся металл и ломающееся стекло, она сорвала его. Крик, вырвавшийся из её горла, был нечеловеческим — смесью агонии и невероятного усилия воли. Нимб погас в её руках, превратившись в кусок тусклого, мёртвого металла. Затем, она превратилась в полную форму, которую могла использовать, появился глаз в груди. Источник её истинного зрения, её связи с божественной истиной. Эмили ударила нимбом, а точнее уже обычным куском металла в зеркало. Оно рассыпалось по комнате. Серафим нашла большой осколок и подобрала его. Она вонзила осколок в собственную плоть. Боль была настолько всепоглощающей, что мир на мгновение померк. Она вырезала его, а после вырвала его, и струйка золотой крови потекла по её белому платью. Зрение в её обычных глазах затуманилось от шока и боли, но она продолжала. За дверью послышалалось какое-то шуршание и активность, времени было мало, пока её не смогли остановить она должна продолжить, ради него, ради Любви! Крылья. Каждое перо было частью её сущности. Она взялась за одно, у самого основания. Сново в руках оказался осколок, она собрала все оставшиеся силы и с диким рёвом, в котором было больше решимости, чем мучения, отрезала, а после вырвала его. Потом второе. Потом — механическое, но и оно было привязано к ней энергетически, и его отрыв был новым витком агонии. И так все крылья оказались на полу.. среди крови.. Когда слуги и серафимы, привлечённые её душераздирающими криками, ворвались в комнату, они застыли в ужасе. На полу, облитая золотой кровью стояла не Эмили, а её изувеченная тень. Её платье было изодрано, на спине проступали кровавые раны, на груди — ужасающая пустота. Её сияние погасло. От неё исходил лишь слабый, дрожащий свет угасающей жизни. Сэра появилась на пороге. Высший Серафим, воплощение порядка и спокойствия, увидев это, издала тихий, надрывный стон. Её собственное сияние затрепетало. — Эмили… — её голос был сломанным шёпотом. — Что ты сделала? Зачем?! Эмили, шатаясь, подняла голову. Её обычные глаза, полные слез и боли, были невероятно ясными. — Сестра… — прохрипела она. — Раз я теперь никто… верни меня вниз. Прямо сейчас. — Эмили, зачем же ты так? Так радикально? — Сэра попыталась приблизиться, но Эмили отшатнулась. — Я по-другому не могла! — выкрикнула Эмили, и её голос, хриплый от крика, зазвучал с невиданной силой. — Я хочу быть там! Там, где меня ждут! Там, где я… живая! Там где мне показали настоящие чувства.. Один из высших слуг, бледный как полотно, осторожно подошёл к Сэре. — Сэра… по законам… она не имеет права находиться здесь. Она… она отреклась от своей сущности. Она больше не серафим. Она… посторонняя сущность в Небесных сияниях. Мы должны… её изгнать. Сэра смотрела на Эмили, на её искалеченное тело, на решимость в её глазах, показанное такой ужасной ценой. В её собственном взгляде бушевала война, устав, долг, безумная, всепоглощающая любовь и страх. Она проиграла. Эмили выбрала свой путь, выбрав его собственной плотью и духом. Медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, Сэра кивнула. — Да… — прошептала она, и её голос был полон бездонной печали. — Откройте портал. В Ад. Туда, куда она хочет. Слуги засуетились. Золотой свет портала снова засиял в комнате, но на этот раз он был холодным, официальным. Портал изгнания. Эмили, собрав последние силы, сделала шаг к нему. Она обернулась, чтобы бросить последний взгляд на Сэру. — Прости, — прошептала она. — Но это мой выбор. И шагнула в сияние. Портал сомкнулся, оставив в комнате лишь запах крови, тишину, разорванную тихими, сдержанными рыданиями Сэры, потерявшей сестру не по воле зла, а по воле любви, оказавшейся сильнее всех небесных законов. А внизу, в холле Хазбина, из внезапно разверзшегося портала выпало окровавленное, едва дышащее существо, лишённое крыльев и сияния. Белое платье было изодрано в клочья и пропитано золотой кровью. Два уродливых, кровавых пня торчали на месте крыльев. На груди светилась ужасная рана, а на лбу — следы от крови.. Все замерли в леденящем ужасе. Чарли вскрикнула, зажав рот ладонью. Вэгги остолбенела. Энджел выронил сигарету. Хаск перестал пить. Но быстрее всех среагировала тень. Аластор, будто его выстрелили из пушки, материализовался на полу, успев подхватить падающее тело за мгновение до удара о пол. Он опустился на колени, держа её на руках, его пиджак мгновенно пропитался её кровью. — Кто? — его голос не гремел. Он шипел, как раскалённый металл в ледяной воде. Вся энергия вокруг него стихла, сменившись гробовой, опасной тишиной. Его глаза, пылая адским огнём, метались по её ранам. — Кто с тобой это сделал?! Назови имя. Он не жилец. Я достану его отовсюду. Я растяну его душу на частотах всех радиостанций Ада! Эмили, полубессознательная, приоткрыла глаза. Её взгляд, туманный от боли и потери крови, нашёл его лицо. Она слабо покачала головой. — Я… я сама, — прошептала она, и капля крови выступила у неё на губе. — Меня… заперли. Не пускали. Это… был единственный выход. Чтобы быть… здесь. С тобой. Она с трудом подняла дрожащую руку, коснулась его щеки. Её пальцы оставили кровавый след. — Ал… Ал… я люблю тебя. Её глаза закатились, рука безвольно упала. Сознание покинуло её. В холле повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Эмили. Все смотрели на эту сцену с открытыми ртами, не в силах осознать ни её слов, ни масштабов её увечий. — Я тебя тоже.. Аластор поднял голову. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевал хаос из ужаса, ярости и чего-то ещё — щемящей, всепоглощающей боли. — Всем оставаться на местах, — произнёс он голосом, не терпящим возражений. — Никаких вопросов. Никаких паник. Эмили будет под моей ответственностью. Я сам займусь ею. Пусть никто не беспокоится. Последняя фраза прозвучала не как успокоение, а как смертельная угроза любому, кто осмелится вмешаться. Не дожидаясь ответа, он плотнее прижал к себе её безвольное тело и растворился в воздухе. Не в тень — он просто исчез, оставив после себя лишь капли крови на полу и ошеломлённых обитателей отеля. Он материализовался в самом сердце своей комнаты — в защищённой, скрытой от всех комнате. Бережно уложив Эмили на кровать, застеленную чёрно-красным бархатом, он принялся действовать с пугающей, хирургической точностью. Он не звал врачей. Он сам был лучшим знатоком тёмных и светлых ран. Из потаённых шкафов он извлёк склянки с бальзамами, сделанные из теней и лунного света, мазями на основе целебных адских Корней ядовитых растений и… странными, сияющими эссенциями неясного происхождения. Его руки в белых перчатках, теперь испачканных её кровью, двигались быстро и уверенно. Он очищал раны, накладывал швы из призрачного шелка, втирал бальзамы, останавливая золотое кровотечение. Всё это время он не произносил ни слова. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую линию. Лишь тихий, непрерывный радиошум выдавал внутреннее напряжение. Когда самые страшные раны были обработаны и перевязаны, а её дыхание стало ровнее, он откинулся в кресло рядом, снял испачканные перчатки и провёл рукой по лицу. И только тогда, в тишине комнаты, под лампой с зелёным абажуром, он наконец посмотрел на неё — не как на пациентку, а как на Эмили. Она зашевелилась, слабо застонала и приоткрыла глаза. Её взгляд, всё ещё полный боли, нашёл его. — Ты… всё ещё здесь, — прошептала она. — Где же ещё, — его голос был хриплым от усталости и сдержанных эмоций. — Ты… сказал тогда, внизу… тоже, — она с трудом выговорила, цепляясь за это слово. — Ты… тоже? Аластор замер. Он смотрел на её израненное, обескровленное лицо, на её глаза, всё ещё полные той же светлой, упрямой веры, которая свела его с ума. Он видел цену, которую она заплатила. Цену за то, чтобы вернуться к нему. Все его барьеры, все насмешки, весь его циничный контроль над эмоциями рассыпались в прах в тот миг, когда он поймал её падающее тело. Он медленно наклонился к ней, его лицо оказалось совсем рядом. — Да, Эмили, — прошептал он, и в его голосе не было ни насмешек, ни игры, только голая, самая, что есть правда. — Я тебя тоже люблю. Больше, чем все свои сделки. Сильнее, чем вся моя ненависть. Глупее, чем всё, что я когда-либо делал. Я люблю тебя. И он поцеловал её — нежно, бережно касаясь её окровавленных губ, как будто запечатывая этим прикосновением клятву и признание, вырвавшееся из самых потаённых, самых охраняемых глубин его демонической души. Эмили закрыла глаза, и по её щекам, смешиваясь со следами крови, потекли тихие, чистые слёзы облегчения и счастья. Она нашла свой дом. Ценой всего — но она его нашла. Комната Аластора обрела новую, тихую интимность после его признания. Боль от ран всё ещё пульсировала, но её затмевало теплое, всепоглощающее чувство облегчения и счастья в груди Эмили. Аластор осторожно касаясь края её изодранного, окровавленного платья. — Дорогая, это... здесь совсем испорчено. Я могу... снять? Чтобы переодеть тебя. Будет удобнее. серафим слабо кивая, доверчиво глядя на него. — Да... пожалуйста. Он помог ей приподняться, его движения были невероятно бережными, и снял остатки испачканной ткани. Увидев во всей полноте ужасающие раны на её спине и груди, он на мгновение замер, и его челюсть напряглась. Хоть он и попытался зашить и перебинтовать, но этот ужас на её теле не скрыть ничем.. — Как... как ты могла сама всё это... вынести? — его голос сорвался на шёпот, полный невысказанной боли и ярости, направленной как на Небеса, так и на собственную беспомощность в тот момент. — Ты же вся в крови... Ты... — он не нашёл слов, просто прижал лоб к её неповреждённому плечу, вдыхая её запах, смешанный кровью и лекарствами. — Я не могу без тебя. Никак. Понимаешь? Никак. Это было самое уязвимое признание из всех возможных — признание зависимости. Для существа, которое столетия гордилось своей абсолютной самодостаточностью, это значило больше, чем люблю. Эмили гладила его волосы. — Я знала... что ты здесь. Это давало силы. Он выпрямился, взял себя в руки. Его демонстративная практичность вернулась, но теперь в ней сквозила нежность. — Так, — он отстранился, щёлкнул пальцами. — Лучше так. Вместо окровавленных лоскутов на Эмили материализовалась одежда. Это было не её обычное белое платье и не копия его костюма. Это было платье из мягкого, тёмно-бордового бархата, с длинными рукавами и высоким воротником, который деликатно скрывал рану на груди. Линия платья была простой, но элегантной, а ткань — невероятно мягкой и тёплой на ощупь. Это был наряд, созданный для уюта, защиты и... принадлежности. Её наряд. Эмили рассмотрев себя, тронула ткань, и на её губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Мне нравится. Очень. Она потянулась к нему, обвила его шею руками и уткнулась лицом в его плечо, в знакомую ткань его пиджака. Он обнял её, осторожно, стараясь не задеть раны, прижимая к себе. В тишине комнаты, под мягким светом лампы, он заговорил снова, и его голос звучал непривычно неуверенно, почти смущённо. — Эми... я... я не знаю, как это правильно говорить. Все эти... ритуалы, слова. Они всегда казались такой глупой условностью. Но... я хочу. Хочу предложить тебе... встречаться. Официально. Не как союзникам по отелю. Не как коллегам. Как... — он запнулся, ища определение, — как Аластор и Эмили. Он отстранился, чтобы видеть её лицо, и в его глазах, обычно скрывавших всё за блеском и насмешкой, была лишь искренняя, незащищённая надежда. Ангел глядя прямо в его глаза, её собственные наполнились новыми, уже счастливыми слезами. — Да. Я согласна. Тысячу раз да. Я здесь... я сделала всё это... ради тебя. Он не стал ничего больше говорить. Он наклонился и поцеловал её. На этот раз поцелуй был не печатью на обещание и не утешением в боли. Это был поцелуй-начало. Медленный, глубокий, полный всей той тихой, всепоглощающей страсти и нежности, что копились между ними все эти недели. Поцелуй, который стирал боль, страх и расстояние. Поцелуй, который говорил.Ты дома. Ты моя. И я твой. И когда они наконец разъединились, дыхание их было общим, а в комнате, пахнущей лекарствами, кровью и любовью, воцарился мир — странный, несовершенный, но их. А на полу, рядом с кроватью, лежало скомканное, окровавленное белое платье, которое являлось немым свидетелем её старой жизни, навсегда оставшейся в прошлом.