Ну здравствуй, Сэмми!

Рай — странное место. Чертовски странное, если честно, но Дину нравится. Напрягает, в общем-то, только одно — он никак не может совладать со временем, которое то замедляется, то течет настолько быстро, что остается лишь удивляться. В один момент Дин наслаждается оглущающей тишиной в домике в лесу, где они с Сэмом теперь живут, — теряет счет минутам, часам и дням, консервируется в этом тягучем «здесь и сейчас», как персик в сахаре, закрытый в жестяную банку, а в другой — мчится на Импале так, словно на кону очередное спасение мира. И громкость выкручена на максимум, и правая нога отбивает ритм, и Сэм на пассажирском сиденье то смеется, то цокает языком осуждающе, то морщится от того, как неприятно отдают в грудину басы старого доброго рока. Сэм всегда рядом, и уже один этот факт — главная составляющая того, что можно считать «райской жизнью». Расстояния — еще одна не поддающаяся логике небесная аномалия. Нет, Дину нравится жить в глуши, а спустя пару минут ходьбы оказываться у Бобби дома. Нравится навещать мать с отцом, живущих на соседней улице, вот только важное уточнение — рядом с домом Дина и Сэма нет никаких улиц. Сэм находит такую организацию пространства вполне рациональной, и Дин соглашается с ним, переставая обращать внимание на все, что раньше посчитал бы сверхъестественным. Он учится наконец просто получать удовольствие от всего, что с ними двумя происходит. Ведь так делают все нормальные люди, верно? И ничего страшного, что нормальными они никогда не были. Джек появляется неожиданно. Он приходит в один из тех дней, когда Дин не просто теряет ощущение времени, а и вовсе забывает, что когда-то мечтал привнеси во всю эту райскую жизнь хотя бы толику контроля. Они с Сэмом лежат в высокой траве у озера, которое бескрайней серо-голубой гладью простирается далеко на восток. Дин не помнит, как они оказались в этой точке на карте и о чем говорили минуту назад, но блаженная улыбка на лице брата вполне реальна, а его самого вполне реально только что укусил комар. Очешуеть можно — комар в раю! Дин удивляется совсем вяло, по инерции вновь пытаясь ощутить то, что ощущал, пока жил, но, признаться честно, ему до одури нравится все, что происходит с ним сейчас. Он закрывает глаза. Сколько времени проходит, прежде чем слух улавливает вдалеке тихие шаги, он понятия не имеет. — Привет, Дин. Привет, Сэм. Знакомый голос раздается откуда-то сзади, и Дин подскакивает по какой-то старой, въевшейся под кожу и до конца все же не отпустившей привычке. Джек стоит поодаль, на хлипких деревянных мостках, часть которых скрыта водой, и улыбается доброжелательно и умиротворенно, как всегда. Как Дин и помнит. — Джек? — вот и все, что он способен произнести. Они так давно не видели Джека, если, конечно, слово «давно» корректно в контексте происходящего. Сэм поднимается тоже. Медленно в отличие от него. Делает короткий шаг вперед и склоняет голову в молчаливом приветствии. Сэм словно осторожничает, думает Дин, понимая вдруг, что брат не видел Джека гораздо дольше него. В раю время течет иначе, это он уже понял, но до рая у Сэма было кошмарно много времени в одиночку. Десятилетия без привычного мира — слишком много для одного человека. — Джек, — вторит ему брат, но в этом обращении нет вопроса — только констатация факта. Дин поворачивает голову вправо и смотрит на Сэма, пытаясь по наклону головы и ходящим по щекам желвакам угадать, сколько раз тот молил Джека явиться и молил ли, несмотря на просьбы Дина оставить все как есть. — Я рад видеть вас. — Джек снова улыбается и кивает, не замечая или не желая замечать напряжения, что висит в этом свежем осеннем воздухе. Он выглядит так, словно они расстались вчера. Разошлись, чтобы побыть наедине с самими собой, разъехались по делам, да просто спали дольше обычного, а теперь встретились в общей гостиной спустя день, словно и не было ничего. — Заскучали тут, наверное? — продолжает Джек, улыбаясь еще шире. — Вижу, что заскучали. Детка, старый добрый рок, дороги, дороги и еще раз дороги. Если в раю можно нервничать, то Дин уже начал это делать. — Немного скуки и однообразия — разве это не то, что мы заслужили? Сэм выходит вперед, и Джек, словно его тянут за невидимые нити, повторяет все его движения, оставляя позади темные мостки и приближаясь к ним. — Немного? — Его улыбка тает, как свет уходящего дня, скрываемый свинцовыми тучами. — Когда в последний раз вы видели Бобби? Родителей? Хелен и Джо? Вопрос ставит его в тупик. Он ощетинивается, а Джек все продолжает сыпать именами их близких. Многих из них они видят — видели — здесь постоянно, некоторые — лишь приятные зыбкие воспоминания, которые лучше не ворошить. Дин вдыхает глубоко, пытается сориентироваться, пытается ответить на то, что из чужих уст звучит, как претензия, но не может. Следом вспоминается Чак. Чак, который вот так же, как Джек сейчас, ждал ответов на вопросы, накопившиеся у него к людям со времен Сотворения мира. Но Джек — не Чак. С ним можно говорить свободно и открыто, без страха. И Дин поднимает руку, успокаивая самого себя этим жестом. В то же мгновение Сэм открывает рот, чтобы противостоять Джеку, принесшему с собой — они с братом оба понимают это — изменения, о которых и помыслить было невозможно. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Дин, опережая Сэма. — Что ты хочешь сказать нам? Вопрос прост, как намерение Джека — Дин чувствует это. Никакого подвоха, лукавства или желания продемонстрировать превосходство. Дин видит это в том, как брови его названного сына, однажды сменившего на посту Бога, взлетают вверх, а губы вновь расплываются в улыбке, теплой на этот раз… теплой и доброй. В сущности, Джек всегда был к ним добр. — Дин… — начинает тот и замолкает на несколько секунд. — Сэм. Я всегда желал вам только добра… Мне кажется, что мир еще способен удивить вас. Способен принести вам радость и… подарить тот самый дом, которого у вас не было. «У нас был дом, — хочет сказать Дин, но почему-то не может. — И ты был там. Рос в этом доме, смеялся, плакал, болел, задавал вопросы, узнавал, что такое жизнь и как ее жить». Джек понимает его без слов, и это не фигура речи, когда говоришь о Боге. От Бога невозможно ничего скрыть, и Джек сейчас знает все, о чем он думает. Джек переводит взгляд с него на Сэма, непривычно молчаливого сейчас, и обратно. Смотрит на них, словно на несмышленых детей. Дина отбрасывает в воспоминания такой давности, что, возможно, для их обозначения не существует чисел. Он вспоминает, как гуглил, чем можно накормить младенца, как впервые показал Джеку мультики, запретил пробовать пиво, но разрешил наесться хлопьев. Дин помнит, как они прятали эти разноцветные, до отвращения сладкие хлопья от Сэма, который утверждал, что ребенку такое есть нельзя. Сейчас этот ребенок стоит здесь и взгляд у него такой, будто это они ничего не смыслят в… да ни в чем. — Готовьтесь. Это произойдет сегодня, хотя немного времени у вас еще есть. Джек исчезает так же внезапно, как и появился. Отмерев, Сэм кидается туда, где только что стоял их маленький Бог, но там уже никого. Даже крошечного облачка пыли, как в Диновых любимых комедийных мультфильмах — и того нет. Джек, в отличие от Чака, никогда не любил показухи. — Нет, стой, нет! — кричит Сэм озеру и полю высокой травы. — Что ты задумал, Джек? Погоди, Джек, постой! Дин подходит к брату, трогает его за рукав в попытке успокоить, но тот отбрасывает его руку и отбегает вперед. На Рай это место перестает быть похожим тут же, но они все еще здесь, так что Дин делает вывод — нервничать в Раю все же можно. Тревожиться и злиться — тоже. Они едут домой долго и молча, с выключенной магнитолой. Сэм только раз спрашивает, не боится ли Дин. Оказывается, лгать в Раю получается не хуже, чем при жизни, так что Дин просто ухмыляется, не отрывая взгляда от дороги, кладет ладонь на голову брата и ерошит его волосы. Странное дело, но этот привычный, позабытый так надолго жест, магическим образом успокаивает обоих. Вечером, когда сидят перед телевизором с початыми бутылками пива в руках, Сэм толкает его плечом. Совсем легонько — можно и не заметить в обычный день. Но это не обычный день. — Ты чего? — спрашивает Дин. Он почти уснул под тихий монотонный бубнеж какого-то несмешного вечернего шоу по телику. Сэм трясет головой, а потом смотрит. Смотрит так, словно вновь хочет оказаться тем, кого потреплют по макушке в успокаивающе-покровительственном жесте. Тем, кому скажут, что все обязательно будет хорошо. Дин смотрит на младшего брата и видит буквально подростка — хмурого, беспокойного, но черта с два признающего, что его до трясучки что-то беспокоит — и слова сами слетают с языка. — Да все путем, Сэмми. Все будет хорошо. Сэм отворачивается и долго пьет. Когда Дин вновь отвлекается от мыслей настолько, что начинает понимать, о чем телеведущая беседует с приглашенным гостем, брат со стуком ставит бутылку на стеклянный столик и вновь елозит задницей по диванным подушкам. — А что, если он разлучит нас? Раскидает по свету так, что никогда не найдемся? Будем ли мы помнить хотя бы что-то? Или не запомним совсем ничего? — Эй, эй… — Дин всем телом разворачивается к Сэму и обхватывает ладонями его лицо. — А с чего бы ему так делать, м? Джек не враг нам. Он никому не враг. Он — самая добрая душа из всех, кого я знаю. После тебя, конечно. — Сэм молчит и смотрит куда-то на собственные коленки. Он явно не впечатлен этим коротким монологом. — Эй, а ну-ка посмотри на меня, — снова начинает Дин. На этот раз он скажет то, что наконец заставит брата перестать нервничать. Сэм поднимает глаза. Сэм готов слушать своего старшего брата. — Я тебя везде найду. Слышишь? Даже если перестану помнить — найду. Даже если… — Или я тебя, — горячо подхватывает Сэм, не давая закончить мысль, яростно и быстро кивая в попытках убедить то ли себя, то ли Дина. — Я найду тебя, сколько бы ни понадобилось времени. Дин кивает. Ему не нужны заверения. Он знает: все, что говорит брат — чистая правда. В конце концов, однажды они уже видели мир, где братья Винчестеры не существовали вместе, бок о бок идя по жизни. Джек точно не может желать такого для всех тех людей, предков которых они однажды спасли. — Значит, по ходу разберемся, да? — шутит Дин из последних сил. Он не допил даже одной бутылки, но спать хочется ужасно. Глаза закрываются сами, и он подается вперед, лбом впечатываясь в лоб брата. На затылке Дин ощущает холодные сильные пальцы Сэма, которые тянут вперед в том самом извечном жесте, безмолвно сообщающем «я здесь, я с тобой, и всегда буду с тобой, что бы ни случилось». Горячее тяжелое дыхание Сэма, оседающее на его губах, постепенно успокаивается и отдаляется. Перестает колотиться сердце. Легкое покалывание на затылке стекает вниз, а потом медленно тает. Тает, оставляя за собой одно лишь воспоминание, а когда истаивает вовсе, Дин наконец проваливается в блаженную прохладную темноту.

***

Дину жарко. Да, на дворе начало ноября, но окна в доме закрыты, а воротник новой теплой рубашки так нестерпимо сдавливает шею, что его лоб покрывается испариной — не столько от жары, сколько от дискомфорта. Он то и дело поддевает воротник указательным пальцем, не решаясь расстегнуть пуговицу. Он уже сделал это пять минут назад, и мама тут же застегнула все обратно. Теперь он смотрит, как она спешит к нему с ужасным темно-зеленым кардиганом в руках, явно чтобы и его сначала надеть, а потом застегнуть на все пуговицы. — Ну, ма-а-ам, — канючит Дин, пока мама старается всунуть руки, обтянутые фланелью в узкие рукава шерстяного кардигана. — Твоя бабушка немножко ошиблась с размером, когда вязала его, — говорит мама, с усилием пытаясь поставить вязаное плечико на место. — Потерпишь часик, ягодка? Будь хорошим мальчиком. Мама снова убегает, оставляя его потеть и вздыхать, глядя через оконное стекло на двух друзей, которые переминаются с ноги на ногу за забором и делают ему какие-то знаки пальцами и бровями. Вообще-то они сегодня договаривались залезть на одинокое дерево в конце улицы и пугать редких прохожих девчонок. Йен и Майк на два года старше, и уж лучше бы он провел время с ними, чем ждать нового папиного начальника с работы, потому что «это важно, сынок, и они тоже придут с сыном, кажется, он твоего возраста, так что вы сможете поиграть вместе, здорово же». Дин вздыхает и поднимает руку в приветствии, смотря на соседских ребят. Йен наклоняется и долго не разгибается — ищет что-то на земле, похоже. А потом распрямляется, заводит руку далеко назад, прицеливается, и в окно гостиной прилетает мелкий камушек. Дин пожимает плечами. Тут же подбегает мама. — Я все расскажу твоим родителям, Йен Галлахер, — грозится она, потрясая пальцем, а потом задергивает шторы, и Дин больше не видит своих друзей. «Сын папиного начальника твоего возраста» оказывается кульком, размером немногим больше индейки, запеченной мамой этим утром. Кулек представляет собой голубое клетчатое одеяло с кружевной оборкой, из-под которого виднеется часть красного морщинистого лица с закрытыми глазами. Кулек кричит, надрываясь, а высокая длинноволосая женщина, держащая его на руках, с порога начинает извиняться. Папа жмет руку мужчине в строгом синем костюме, а мама обнимает женщину аккуратно, видимо, чтобы голубой кулек не разорался сильнее. Та еще несколько раз просит прощения и даже порывается вызвать такси и уехать, «чтобы не портить всем такой хороший вечер». — Что вы! — отвечает на такое предложение его мама, — вам совершенно не о чем беспокоиться. Как будто мы не знаем, что такое маленькие дети. У нас, вон, точно такой же. Четыре пары глаз смотрят на Дина, а он смотрит в ответ. Осознание, что мама имела в виду его, накатывает горькой обидой, и он топает ногой, хмурясь как можно сильнее и глядя прямиком на мать кулька. И ничего он не похож на… вот этого. Он так вообще никогда не делает! Та отчего-то начинает улыбаться во весь рот и даже будто забывает, что только что хотела уйти. Дин под слоем фланели и шерсти потеет невыносимо. В конце концов, жена папиного начальника уходит наверх, и за столом они остаются вчетвером. Плач слышно даже спустя полчаса, хоть он уже и не такой сильный. Дину даже интересно, отчего можно так орать. Ему хочется незаметно ускользнуть и посмотреть, что происходит наверху и зачем так надрываться, если лежишь себе на руках у мамы и ничего не делаешь. Но приходится ковырять горошек в тарелке да изредка поглядывать на окно в надежде снова увидеть друзей. Когда мама скрывается на кухне, чтобы принести десерт, он все же не выдерживает и сбегает из-за стола. Отец и его гость о чем-то оживленно беседуют, не замечая ничего вокруг. Дин спешит в сторону лестницы и поднимается на второй этаж. Одна из дверей, ведущая в папин рабочий кабинет, приоткрыта. Оттуда веет прохладой, и Дин, влекомый сквозняком, устремляется туда, откуда все еще доносится недовольное кряхтение, изредка перемежающееся плачем. Жена папиного начальника сидит на узкой софе, раскачиваясь влево-вправо. У нее в руках ребенок. Это больше не кулек — малыш раздет до кофточки и штанишек. Глаза его по-прежнему закрыты, он хнычет, но лицо его больше не такое красное и морщинистое, как было в начале. Дин не хочет мешать. Он уже собирается уйти, как женщина окликает его. — Привет. Тебя ведь зовут Дин, верно? Дин кивает. Он боится что-то говорить. У его друга Майка есть трехмесячная сестра, и мать Майка все время шикает на них, если они создают хоть малейшую угрозу разбудить Лиззи. — Хочешь подержать? — спрашивает женщина, улыбаясь по-доброму. Дин не хочет. Честно говоря, он бы уже ушел вниз, там торт и ягодный конфитюр. Может, и лимонад тоже, а после — точно получится улизнуть к друзьям. Но мама учила его вежливости, а потому он кивает и входит в комнату. — Не бойся, — говорит добрая улыбчивая женщина и хлопает по софе, приглашая его сесть рядом. — Он со всеми такой беспокойный. Подержишь минуточку, может, хоть ты понравишься ему, раз мы не очень-то нравимся. Дин присаживается на край софы и складывает руки в форме лодочки. Мама кулька вкладывает своего ребенка в эту колыбель из рук, и тут же подхватывает Дина за талию, двигая дальше по сиденью. — Вот так, — приговаривает она. — Держи, не бойся. Дин и не думает бояться. Ребенок все не успокаивается — кряхтит и ворочается в его руках. Это так некомфортно, что Дин хочет уже отдать его женщине, но вдруг малыш вздыхает громко-громко, и тут же затихает. Его правая ручка свешивается вниз, и Дин не знает, стоит ли поправить ее, или оставить как есть. — Надо же, — удивляется женщина. — Неужели уснул. Она зевает, как только произносит это, и прикрывает глаза. Тот факт, что на его руках только что уснул младенец, который кричал без перерыва последний час, кажется Дину чудом — не иначе. Он не может оставить это просто так. — А сколько ему? — спрашивает Дин, глядя, как на крошечном личике распрямляются морщинки. — Вчера исполнилось ровно полгода, — отвечает женщина. Вчера… Дин знает, что сегодня третье ноября, он всю неделю слушал, что именно третьего числа к ним придут гости, но какое число было полгода и еще один день назад, он посчитать не может. Ладно, не так уж это и важно. — А как его зовут? — Сэмюел. — Сэмюэл — это же Сэмми, да? — не унимается Дин. Мама Сэмми смеется устало. — Ты слышал, как он кричал? Какой же это Сэмми! Это Сэмюэл Кристофер Кэмпбелл второй. Дин усмехается — шутку он понял — и поворачивает голову, чтобы ответить, но отвечать уже и некому. Голова женщины лежит на высокой спинке софы, а сама она мирно сопит. Дин вспоминает, как слышал от мамы Майка и Лиззи, что мать непременно должна спать тогда же, когда спит ребенок, и молча отворачивается, чтобы дать миссис Кэмпбелл отдохнуть. Все равно он уже тут и подержит ребенка, сколько нужно. Ребенок у него в руках тоже спит. Лицо его теперь совсем не красное, а дыхание — ровное и тихое. Где-то глубоко внутри Дина, примерно там, где расположен желудок, рождается и ширится необъяснимое чувство гордости. Такое обычно случается, когда мама и папа хвалят его за что-то, например, за успехи в чтении или отлично почищенные зубы. Сейчас Дин гордится тем, что помог успокоить ребенка — он убежден, что без его помощи тут не обошлось. Внезапно ему хочется, чтобы малыш проснулся. Он ерзает, но тут же прекращает — вспоминает, каким громким был плач. Дин не хочет, чтобы ребенку из-за него было плохо. Так что следующие минуты, медленно растягивающиеся в вечность, он просто сидит и смотрит на Сэмми. Все у Сэмми такое крошечное, что хочется потрогать — узнать, точно ли настоящее. Крошечный вздернутый нос, как у куколки, крошечный рот, крошечные ладошки и пальцы. В какой-то момент Дин не может удержаться и, немного сместив левую руку, дотягивается до центра ладони малыша. Ручка тут же сжимается в кулачок и держит крепко. Дин улыбается. Вообще-то, Дину не нравятся маленькие дети. Он никогда не хотел братика или сестричку, а с тех пор, как у его друга появилась младшая сестра, он и вовсе считает младенцев противными. Но с Сэмми все почему-то не так. Сэмми — совсем другое дело. Дин чувствует внезапный порыв сбежать вниз, как есть, с ребенком на руках, и долго-долго уговаривать родителей — пока не уговорит, — чтобы они разрешили оставить Сэмми себе. Но здесь, справа от него, спит мама Сэмми, а в гостиной с Диновыми родителями сидит папа Сэмми. Насколько Дину известно, взять себе ребенка можно только в том случае, если у того нет родителей. Кажется, кто-то из их соседей так и сделал. Он помнит, как у Филлипсов, что живут в начале улицы, вдруг появился ребенок — ни с того ни с сего, и выглядел сразу старше Дина. От размышлений его внезапно что-то отвлекает. Дин переводит взгляд со спящей миссис Кэмпбелл обратно на малыша и видит, что тот открыл глаза и внимательно его изучает. Глаза у него ярко-голубые, даже синие — такие красивые, что не отвести взгляд. Дин совсем притихает, забывая и о спящей рядом гостье, и о торте с лимонадом, и о колючем кардигане с узкими рукавами, и о Майке с Йеном, которые наверняка еще надеются вытащить его сегодня из дома. Дин не знает, что теперь делать. Он боится, что ребенок вновь начнет плакать, а потому, наверное, следует разбудить его маму, а самому уйти наконец вниз. Но все, что он может — это смотреть. Вскоре губы малыша расплываются в улыбке, а крохотная ручка сжимается сильнее, не оставляя Дину никаких шансов улизнуть. Он выдыхает, усаживается поудобнее и подмигивает, как умеет — обоими глазами. Ребенок в его руках заливается счастливым смехом. Да, Дин никогда не мечтал стать старшим братом, но странное дело — сейчас он ощущает себя именно так. И это странное новое ощущение, смешанное с гордостью, которая продолжает расти в груди, и с чем-то, для чего пока даже не существует названия, заставляет его открыть рот и сказать хоть что-то, что помогло бы немного успокоить бушующий внутри вихрь эмоций и чувств. Дин улыбается снова, легонько трясет зажатым в чужой кулачок пальцем и шепотом, чтобы не испугать ребенка, говорит: — Ну здравствуй, Сэмми.