Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

The Beast — Sinister

                     Холодный октябрьский ветер тысяча девятьсот семьдесят первого года гнал по дорогам Род-Айленда рваные клочья тумана, словно призраки, спешащие на рандеву. Грузовик с потускневшей краской, буксирующий трейлер с жалким скарбом, свернул на грунтовую дорогу, ведущую вглубь леса у Харрисвилла. Листья, мертвые и бурые, шуршали под колесами, как кости. За рулем сидел Ким Намджун, двадцатипятилетний молодой мужчина, с лицом, на которое легла тень преждевременной усталости. Его пальцы судорожно сжимали руль, суставы белели. Он смотрел не на дорогу, а в будущее, которое надеялся отстроить здесь, на краю цивилизации, для своих младших — семнадцатилетнего Сокджина и пятнадцатилетней Йеджи. — Мы почти на месте, — его голос прозвучал громче, чем нужно, пытаясь заглушить гул мотора и тишину, царившую в кабине. Сокджин, прижавшись лбом к холодному стеклу, молчал. Йеджи, завернувшись в потертый плед, дремала, но ее сон был беспокоен, веки подрагивали. Рыжая ирландская сеттер по кличке Кома, их верный спутник последних пяти лет, сидела между ними, напряженная, уши прижаты к голове, нос влажно блестел в полумраке кабины. Дом предстал перед ними внезапно, будто лес нехотя расступился, чтобы явить свое сокровенное проклятие. Это была не уютная ферма из мечтаний Намджуна, а двухэтажная громадина из темного, почти черного дерева, с покосившимися ставнями, похожими на слепые глаза, и остроконечной крышей, упиравшейся в свинцовое небо. Воздух вокруг был неподвижен и густ, пахнет сырой землей, гниющим деревом и чем-то еще — сладковатым и приторным, как запах испорченных цветов. — Вот он, — Намджун выключил зажигание. Грохот мотора сменился оглушительной тишиной. — Наш новый дом. Он вышел первым, сапоги увязли в грязи. Сокджин и Йеджи последовали за ним неохотно. Но Кома не двинулась с места. Она зарычала, низко, из самой глубины глотки, шерсть на загривке встала дыбом. — Комочка, идем, — позвала Йеджи, щелкнув языком. Собака лишь отпрянула к дальнему краю сиденья, ее умные карие глаза были полны животного, неописуемого ужаса. Она смотрела не на дом, а на что-то позади него, вглубь леса, где стоял старый, скрюченный дуб с голыми ветвями, протянутыми к дому, как костлявые пальцы. — Оставь ее, — сказал Намджун, махнув рукой. — Освоится. Пойдемте, нужно разгружать вещи. Они вошли. Воздух внутри был холоднее, чем снаружи, и тяжелый. Он обволакивал, как саван. В прихожей висела люстра из пыльного хрусталя, но свет из окон, скудный и серый, не зажигал в ней огней, лишь отражался тусклыми пятнами. На полу лежала потрескавшаяся черно-белая плитка. Справа зияла дверь в гостиную, где под белым покрывалом угадывались очертания мебели. — Много работы, — бодро сказал Намджун, но его голос сорвался в эхо, пугающе быстро поглощенное тишиной. — Зато свое. Никаких аренд. Сокджин, не слушая, бродил по первому этажу. Его внимание привлекла дверь в углу кухни, упиравшаяся в стену, рядом с массивной дровяной печью. Она была не просто закрыта. Она была заколочена. Поперек дверного полотна, изгрызенного временем и сыростью, были прибиты три толстые, почерневшие доски. Гвозди, огромные, с широкими шляпками, вбиты глубоко, будто кто-то пытался навеки запереть не дверь, а то, что было за ней. — Что там? — спросил Сокджин, ткнув пальцем в доски. — Подвал, наверное, — Намджун подошел, потер подбородок. — Наверное, сгнил пол или ступеньки. Завтра посмотрим, вскроем. Сегодня не до этого. Вечер они провели при свете керосиновых ламп, так как электричество, несмотря на заверения агента, не работало. Тени плясали на стенах, длинные и уродливые. Йеджи готовила на печи простую еду, но аппетит у всех пропал. Кома так и не зашла в дом. Она осталась на крыльце, свернувшись клубком, и временами они слышали ее скулеж — жалобный, непрекращающийся звук, который вплетался в вой ветра. Ночью Намджун лежал на скрипучей кровати в своей комнате на первом этаже и слушал. Дом скрипел. Не так, как скрипят старые дома, устало и мирно. Он скрипел активно. Будто по его коридорам и чердаку кто-то ходил. Медленно, не спеша. Шаги то приближались к его двери, то удалялись. Однажды ему показалось, что прямо за тонкой деревянной панелью кто-то остановился и дышит. Ровно, мерно. Он впился глазами в щель под дверью, ожидая увидеть тень. Там было пусто. Но запах — тот самый сладковатый, гнилостный запах — стал сильнее. Наверху, в комнате, которую они делили, Йеджи и Сокджин тоже не спали. Йеджи слышала, как где-то в стене, прямо у изголовья ее кровати, кто-то скребется. Тихий, настойчивый звук, как будто грызун, но слишком размеренный. Скреб-скреб-скреб. Пауза. Скреб-скреб-скреб. Сокджин лежал на спине и смотрел на потолок. В углу, где сходились балки, царила густая чернота, казавшаяся плотнее обычной тени. Она пульсировала. Ему почудилось, что в этой черноте что-то шевелится. Что-то смотрит на него. Он резко отвернулся на бок, лицом к стене. И замер. Холодное дыхание коснулось его затылка. Он почувствовал его явственно — ледяной поток воздуха, пахнущий плесенью и землей. Он не осмелился пошевелиться, пока это дыхание не отступило, будто невидимое существо, удовлетворившись его страхом, отошло прочь. Утро не принесло облегчения. Туман все так же цепко держал дом в своих объятиях. Намджун вышел на крыльцо, чтобы позвать Кому на завтрак. Собаки не было. — Кома! — его оклик безнадежно затерялся в молоке тумана. — Кома, иди сюда! Тишина. Та самая, мертвая, неестественная тишина. Они нашли ее через час, обыскав участок. Сокджин заметил яркое рыжее пятно у подножия того самого старого дуба. Кома лежала на боку, оскаленная, глаза остекленевшие и полные застывшего ужаса. Шея была неестественно вывернута. Но не это было самым страшным. Лапы собаки были сложены вместе, будто в молитве, а вокруг ее тела на земле, словно начертанные когтем, четко виднелись глубокие борозды — круг, внутри него перевернутый крест. Сокджин отвернулся и его вырвало. Йеджи закричала, прижав ладони ко рту. Намджун стоял как вкопанный, глядя на своего мертвого друга, на этот кощунственный знак. Ветер шевельнул ветви дуба, и они заскрипели, словно старый, злой смех. В этот момент, внутри дома, на втором этаже, старые настенные часы в прихожей, стрелки которых замерли много лет назад, вдруг дернулись. С тихим, зловещим щелчком они переместились и остановились. Ровно на ноль три ноль семь.                     

***