Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

The Family / Séance in the Kitchen — The Conjuring

                     Три дня после смерти Комы висели в доме тяжелым, неподвижным пологом. Горе было острой, но чистой эмоцией. Оно уступало место чему-то другому — ползучему, липкому ощущению наблюдения. Дом перестал быть просто строением; он превратился в живую, дышащую оболочку, внутри которой они были не хозяевами, а гостями. Непрошеными. Намджун пытался держаться. Он вбил новые гвозди в скрипящие половицы, заколотил дыру в чердаке, откуда сыпалась пыль, похожая на пепел. Он работал до седьмого пота, чтобы заглушить внутренний голос, шепчущий о безумие переезда. Но дом отвечал ему по-своему. Вечером второго дня, когда Йеджи мыла посуду на кухне, радио, давно отключенное от сети, внезапно захрипело. Из динамика вырвалась волна белого шума, громкого, режущего, а затем — слабый, искаженный голос, произнесший на старом английском наречии: «…отвратись от меня…». Йеджи выронила тарелку. Она разбилась о раковину с оглушительным треском, а радио замолкло, будто его и не включали. В воздухе запахло озоном и тем сладким тленом. Сокджин, отрицавший все, кроме того, что можно потрогать, стал свидетелем другого. Он поднимался по лестнице, неся лампу. Тень от его фигуры падала на стену перед ним — огромная, расплывчатая. И вдруг, когда он наступил на предпоследнюю ступень, его тень замерла. А сам он поднялся еще на одну. Он обернулся. Его собственная тень, оторвавшись от него, осталась позади, недвижимая и плотная. Она смотрела на него. Секунда, две. Потом она дернулась и рванулась вниз по лестнице, слившись с общим мраком. У Сокджина похолодели пальцы, сжимающие ручку лампы. Главным же кошмаром стали часы. Все часы в доме — карманные, будильники, даже наручные часы Намджуна — неизменно останавливались в ноль три ноль семь ночи. Каждую ночь. И в эту же минуту дом просыпался. На третью ночь Намджун проснулся от стуков. Не скрипа. Не шороха. А четких, ритмичных, как барабанная дробь, ударов. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Они доносились из стены за его кроватью. Из той самой стены, что примыкала к заколоченному подвалу. Он лежал, не дыша, сердце колотилось о ребра. Звук переместился. Теперь он шел прямо из-под кровати. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Прямо под ним. Намджун не выдержал. Он рванулся с кровати, схватил тяжелый фонарь и прижался спиной к стене, освещая дрожащим лучом пространство под кроватью. Там была только пыль да пара забытых носков. Но стуки не прекратились. Они теперь доносились из коридора. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Медленно, неспешно, удаляясь. Намджун, ведомый приступом ярости и страха, выскочил из комнаты. — Кто здесь?! — закричал он, меча лучом фонаря по темному коридору. — Прекрати! Это мой дом! В ответ его крик вернулся к нему многократным, искаженным эхом, смешавшимся с тихим, сухим смешком. Луч света выхватил из мрака дальний конец коридора, у подножия лестницы на второй этаж. Там стояла фигура. Невысокая, сгорбленная, в темном, старомодном платье. Лицо тонуло в тени. Но Намджун видел руки — бледные, почти прозрачные, с длинными неровными ногтями. И эти руки медленно, смакуя каждый звук, хлопали в ладоши. Тихие, беззвучные хлопки, от которых по спине Намджуна побежали ледяные мурашки. Хлоп. Хлоп. Хлоп. — Оппа… Его окликнули, произнесли дрожащим шепотом, и это заставило Нама обернуться. Наверху лестницы, в тонкой ночнушке, стояла Йеджи. Лицо ее было залито слезами, глаза огромные от ужаса. Она смотрела не на него, а через его плечо, туда, где только что была фигура. — Там… Там старуха, — выдавила она. — Она… Она улыбалась мне. Фигура исчезла. Но холод, исходивший от того места, где она стояла, витал в воздухе, как дыхание могилы. На следующее утро Намджун, с лицом цвета пепла, объявил, что спускается в подвал. Доски нужно срывать. Нужно найти источник. Воды, газа, грызунов — что угодно, лишь бы это было рационально. Сокджин молча помогал ему ломиком. Йеджи отказалась оставаться в доме одна и вышла на залитое тусклым солнцем крыльцо, обнимая себя за плечи. Доски, приржавевшие и сухие, оторвались с противным скрипом. За ними открылась дверь из грубых досок, с железной щеколдой, почерневшей от времени. Намджун взялся за скобу. Дверь не поддавалась. — Помоги, — бросил он Сокджину. Вместе они навалились. Дверь с скрежетом подалась внутрь, открыв черный, словно бездонный, зев. На них пахнуло волной спертого, ледяного воздуха. Запах был неописуем — затхлость веков, смешанная с запахом влажной земли, разложения и той самой сладкой гнили, что теперь, казалось, пропитала каждый сантиметр их жизни. Намджун направил вниз луч фонаря. Он выхватил из тьмы гнилые деревянные ступени, ведущие в непроглядную черноту. — Жди здесь, — приказал он Сокджину, голос его был напряжен, как струна. Он начал спускаться. Каждая ступенька жалобно стонала под его весом. Фонарь выхватывал фрагменты подвала: груду старых ящиков, оплетенные паутиной балки, земляной пол. Было тесно, низко, давило. Воздух становился все холоднее. На полпути фонарь мигнул. Намджун остановился, постучав по нему ладонью. Свет стабилизировался, но в этот момент он услышал звук. Прямо за своей спиной. Тихое шуршание одежды. Он резко обернулся, светя вверх, на Сокджина, который, бледный как смерть, смотрел на него с верхней ступеньки. — Ты что-то слышал? — крикнул Намджун, и его голос гулко отозвался в каменном мешке подвала. — Нет, — ответил Сокджин, но его глаза были круглы от страха. — Просто… побыстрее, ладно? Намджун повернулся назад, к подвалу. И замер. Луч фонаря выхватил из темноты противоположную стену. Там, где раньше была лишь земля и паутина, теперь стояла она. Та самая старуха из коридора. Она висела в воздухе, на несколько дюймов выше пола, ее темное платье не колыхалось, хотя сквозняк гулял по подвалу. Ее лицо было обращено к нему. Морщинистое, восковое, с запавшими глазницами, в которых тлел тусклый, желтоватый свет. И она улыбалась. Широкая, беззубая ухмылка, полная нечеловеческого злорадства. Намджун отпрянул, споткнулся о ступеньку. Фонарь выскользнул из его руки и покатился вниз, свет закрутился безумным карнавалом, выхватывая то ящики, то балку, то это лицо, которое теперь казалось ближе. Он услышал скрип на ступенях выше. Дверь! Он рванулся вверх, натыкаясь на Сокджина. — Закрывай! Закрывай! — закричал он, голос сорвался в истеричный визг. Сокджин, увидев ужас в глазах брата, схватился за дверь. Они с силой захлопнули ее. В последний момент, в щель, Намджун увидел, как бледная, костлявая рука с длинными ногтями протянулась к ним из черноты, будто пытаясь схватить. Щеколда с грохотом захлопнулась. Они прислонились к двери, дыша как загнанные звери. Снаружи послышался тихий, но ясный звук. Хлоп. Хлоп. Хлоп. По ту сторону двери. Прямо на уровне их лиц. А потом раздался голос Йеджи. Но не с крыльца. Он доносился из глубины дома, с верхнего этажа, тонкий, пронзительный, полный абсолютного, леденящего душу ужаса: — ОНА ЗДЕСЬ! ОНА СО МНОЙ В КОМНАТЕ!                     

***