Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

Smashed Family Photo — The Conjuring

                     Дорога до Харрисвилла была адской гонкой сквозь ночь. Чонгук вел машину с сосредоточенной, почти безрассудной скоростью, фары резали тьму, как скальпель. Тэхён молчал, уставившись в окно, но Чонгук чувствовал его напряжение — тихую вибрацию страха и решимости, исходящую от него, как тепло от раскаленного металла. Они связались с отцом Юнги, который, не задавая лишних вопросов, сказал, что выезжает немедленно со всем необходимым. Чимин и Хосок были уже на месте, у дома, но не решались зайти внутрь без них. Когда они свернули на грунтовую дорогу, их встретило зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Дом, еще более мрачный и искалеченный после падения дерева, был… освещен. В окнах мерцал тусклый, желтоватый свет, будто от множества свечей или керосиновых ламп. Но они знали — электричества там не было. Это был свет не от огня, а от чего-то иного. От самой тьмы, ликующей в предвкушении. Рядом с полицейской машиной Хосока стоял отец Юнги в простой черной сутане, с большим старым кожаным чемоданом в руках. Его лицо было спокойно, но глаза, отражавшие мерцание окон, были полны суровой торжественности. — Он внутри, — сказал Хосок, подходя к ним. Его рука лежала на кобуре. — Мы слышали… голос. Мужской, но искаженный. И детский плач. Мы хотели войти, но… — Но вас остановило, — закончил Тэхён, не отрывая взгляда от дома. Он выглядел бледным призраком в свете фар. — Она не пускает. Пока не пришли мы. — Вы готовы? — спросил отец Юнги, его голос был низким и твердым. Чонгук кивнул, открывая багажник и доставая свой чемодан. Он раздал им небольшие освященные соли и распятия на шнурках. — Держите при себе. Не вступайте в разговор с тем, что говорит его голосом. Ваша цель — Йеджи. Моя — Намджун. Отец Юнги будет вести обряд. Тэхён… Он повернулся к нему, положив руки ему на плечи, заставив того встретить свой взгляд. — Твоя задача самая сложная. Ты будешь нашим каналом. Ты почувствуешь, где она, что она планирует. Но ты должен оставаться на этом берегу. Слышишь меня? Оставайся со мной. Тэхён глубоко вздохнул и кивнул. Его глаза говорили: Я попробую. Они подошли к парадной двери, которую теперь лишь частично загораживали ветви дуба. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тот самый желтый свет и запах — воск, пыль, тлен и теперь еще что-то новое, металлическое и соленое. Запах страха и… крови. Чонгук толкнул дверь. Она со скрипом открылась. Гостиная была преображена. В центре комнаты, на полу, были нарисованы большим углем или сажей сложные, переплетающиеся круги и символы, от которых веяло древним, нехристианским злом. Вокруг горели десятки черных свечей, их пламя было неподвижным, как нарисованное, и не давало тепла. Воздух гудел низкой, почти неслышной нотой, от которой вибрировали кости. И в центре этого кощунственного круга стоял Намджун. Но это был не Намджун, которого они знали. Он стоял неестественно прямо, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались его собственные черты и что-то чуждое, старое. Глаза были закатившимися, видны были только белки, но он «смотрел» прямо на них. В одной руке он держал длинный, зазубренный кухонный нож. Другой рукой он сжимал за запястье бледную, почти неживую Йеджи. Девочка была в полуобмороке, слезы молча текли по ее лицу, она не сопротивлялась, словно все ее воля была уже сломлена. — Вы опоздали, — произнес Намджун. Но голос был не его. Он был низким, скрипучим, полным ядовитого удовольствия. Голосом Батшебы, говорящей через него. — Семья воссоединяется. Мать получает свое дитя. А вы… будете свидетелями. И присоединитесь к хору. Навеки. Отец Юнги шагнул вперед, подняв распятие и открыв требник. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Дух нечистый, я повелеваю тебе: назови свое имя! Намджуна (или то, что им управляло) тряхнуло, как от удара током. Он зашипел. — Ты знаешь мое имя, служитель пыльного бога! Я — Батшеба! Я — мать этой земли! Я — вечная нянька! — Покинь этого человека и эту девочку! — продолжал отец Юнги, его голос набирал силу. — Вернись в бездну, откуда пришла! — Нет! — рев был оглушительным. Свечи погасли разом, потом зажглись снова, но теперь их пламя было кроваво-красным. Намджун дернул Йеджи, прижимая нож к ее горлу. — Она мое! Его кровь освятит мой трон! Чонгук двинулся. Не к Намджуну. Он начал быстро ходить по периметру комнаты, разбрасывая освященную соль по краям нарисованного круга, нарушая его целостность. «Не дай ей черпать силу из этого места!» Тэхён стоял на месте, его глаза были закрыты. Он видел не комнату. Он видел энергетические потоки. Он видел черную, липкую нить, тянущуюся от Намджуна вглубь дома — к тому самому склепу. И он видел слабую, золотую нить, еще связывающую Намджуна с Йеджи. Нить братской любви, почти порванную, но еще живую. — Его воспоминание! — выкрикнул Тэхён, не открывая глаз. — Общее, светлое! Ей нужно его разорвать окончательно! Намджун — Батшеба — зарычал и рванулся, чтобы вонзить нож. Но Чонгук был быстрее. Он не стал атаковать его физически. Он бросился к старому пианино в углу и с силой ударил по клавишам. Раздался громкий, фальшивый, режущий слух аккорд. И в этот миг Намджун замер. На его лице, на мгновение, промелькнула абсолютно человеческая боль, растерянность. Батшеба на секунду потеряла контроль. Тэхён увидел это. И он ухватился за этот проблеск. Он не пошел в воспоминания Намджуна. Он пошел глубже, в ту самую золотую нить. И он нашел его. Маленькое, яркое воспоминание, спрятанное под толщей ужаса: Намджун, еще почти мальчик, качает на коленях маленькую, смеющуюся Йеджи. За окном идет снег, пахнет мандаринами и елью. Они смеются. Он говорит: «Я всегда буду защищать тебя, сестренка. Всегда». Тэхён вложил в это воспоминание всю свою силу, всю свою эмпатию, и… проецировал его. Не в Намджуна. В Йеджи. Девочка, почти безвольная, вздрогнула. Ее глаза, тусклые и пустые, вдруг сфокусировались. Она посмотрела на лицо брата, искаженное чужим злом, и тихо, с дрожью в голосе, прошептала: — Намджун-оппа… Ты же обещал… защищать меня… Это было, как удар молота по стеклу. Искаженное лицо Намджуна затряслось. Из его глаз, из уголков рта, потекли черные, густые слезы. Он застонал — уже своим, полным муки голосом. — Йеджи… Прости… Я не могу… Она во мне… Она… Это был момент. Чонгук увидел его. Он отбросил все инструменты и просто бросился вперед, не на нож, а на самого Намджуна. Он схватил его за руки, пытаясь вырвать нож, но физическая сила одержимого была сверхчеловеческой. Они сцепились в титанической, молчаливой борьбе, катаясь по полу, сметая свечи. Отец Юнги, не прерывая молитвы, подошел к Йеджи, оттащил ее в безопасный угол, прикрыв своим телом. Тэхён, видя, как черная сущность снова накрывает Намджуна, как Чонгук из последних сил удерживает его руки с ножом, понял, что нужен крайний шаг. Обряд не сработает, пока дух прочно держится за свою жертву. Нужно было выбить его. Шоком. И он вспомнил. Вспомнил то, что видел в склепе. Ее истинную слабость. Не кресты и не молитвы. Ее слабость была в ее собственной, извращенной природе. Она собирала детей, чтобы заменить тех, кого потеряла. Но она ненавидела настоящих матерей, которые могли любить бескорыстно. Он подбежал к сцепившимся мужчинам и крикнул прямо в лицо Намджуна, но слова его были обращены к тому, что сидело внутри: — Батшеба! Ты проиграла! Ты никогда не была матерью! Ты — тюремщица! Смотри! — он указал на Йеджи и отца Юнги, прикрывавшего ее. — Вот что значит защищать! Вот что значит любить! Ты этого не знала и никогда не узнаешь! Ты всего лишь жалкая, одинокая тень, которая может только воровать чужое счастье! У тебя нет силы! У тебя есть только зависть! Это было опасно. Это был вызов. И это сработало. Из горла Намджуна вырвался нечеловеческий вопль ярости и боли. Все стекла в доме звонко лопнули. Черная, маслянистая тень на миг оторвалась от его тела, зависла в воздухе в виде искаженного женского силуэта с когтистыми руками. Намджун обмяк, нож выпал из его пальцев. — СЕЙЧАС! — закричал Тэхён. Отец Юнги поднялся во весь рост, его голос гремел, наполняясь силой, которая была не только его: — «И изгонит многих бесов, и будет проповедовать… ЗАМОЛЧИ И ВЫЙДИ ИЗ НЕГО!» Он бросил горсть освященной воды в черный силуэт. Раздалось шипение, как от раскаленного металла. Силуэт завизжал и, будто подхваченный ураганом, пронесся через комнату — не в Намджуна, а в открытую дверь в коридор, ведущий к заколоченному подвалу. Послышался отдаленный, затихающий вой, полный бессильной злобы. А затем — гробовая тишина. Свечи погасли. Единственным светом были теперь фонари снаружи, пробивающиеся сквозь разбитые окна. В комнате стоял запах озона и ладана. На полу, дрожа, лежал Намджун, придя в себя, он рыдал, протягивая руки к перепуганной, но живой Йеджи. Чонгук, тяжело дыша, поднялся на колени, его рука была порезана, но он не обращал на это внимания. Его взгляд искал и нашел Тэхёна. Тот стоял, прислонившись к стене, лицо его было мокрым от слез и пота, но на губах дрожала слабая, победоносная улыбка. Отец Юнги опустился на колени, благодаря Бога шепотом, его руки дрожали от напряжения. Это была не красивая победа. Это был окровавленный, изматывающий триумф. Но это была победа. Дом вокруг них был тих. По-настоящему тих. Впервые за долгие десятилетия.                     

***