Klammert all die Wunden zu

Рихард не сразу его узнал. Сначала он решил, что ему показалось — ведь никогда не ожидаешь встретить в Кройцберге в малоизвестном гей-баре кого-то из знакомых. Но, приглядевшись к невысокому мужчине у стойки, Круспе понял, что не ошибся. Когда они вообще в последний раз виделись с Ландерсом? Два? Три года назад? Столько воды с тех пор утекло. Он был не такой, каким его запомнил Круспе — каким-то зажатым, прибитым. Куда-то делся смешной хвостик выбеленных волос, вместо него теперь красовалась стандартная стрижка, которую носил каждый второй мужчина в Берлине — она делала прежде знакомого Ландерса непривычно серьезным и чересчур обычным. Серьги в ушах правда остались. Ландерс, по мнению Рихарда, вообще мало походил на завсегдатая подобных заведений: что тогда, что сейчас. Острый на язык вечно юный мальчик-панк из воспоминаний Круспе вряд ли бы оказался в подобном месте по собственной воле, а если бы и оказался, то шумел бы знатно, припечатывая едкими комментариями всякого попавшего в его поле зрения. Повзрослевшая же на несколько лет версия того самого панка выглядела, да и вела себя до невозможного уныло: Ландерс банально пил пиво, уткнувшись взглядом в простенький бирдекель, и не отвлекался на окружение. Словно забрел сюда по ошибке и теперь, пока пиво в бутылке не закончилось, старательно делал вид, что его тут как бы и нет. Так или иначе, пару раз рядом с ним заинтересованно останавливались мужчины, но, перебросившись с Ландерсом несколькими фразами, они, заметно раздосадованные, уходили. Наблюдая за всем этим, Круспе допустил мысль, что, наверное, стоит спасти незадачливого знакомого от посягательств. Правда, у этого благородного жеста имелось двойное дно — пришлось бы придумывать причину, по которой он сам здесь оказался. Говорить правду, как и собственно лгать отчего-то не хотелось. Поэтому Круспе медлил. Тем временем к Паулю подошел еще один «ухажер». На этот раз беседа затянулась, а Ландерс стал выглядеть чуть более увлеченным происходящим. Он даже улыбнулся собеседнику — широко и как будто бы открыто — но улыбка не дошла до глаз. Спустя пару фраз Пауль ловко спрыгнул с барного стула и шепнул что-то на ухо своему визави — тот приобнял его за талию, шепнул нечто в ответ и повлек за собой сквозь танцплощадку. — О, кажется, Хайко вернулся! — сидящий рядом парень проследил излишне удивленный взгляд Круспе и задорно улыбнулся. — Хайко? — как дурак повторил Рихард, провожая взглядом парочку, пока те предсказуемо не скрылись за дверьми туалета. — Угу, — парень громко втянул свой коктейль через соломинку, чувственно выпятив при этом губы. — Он порой приходит сюда подзаработать. А ты никак заинтересовался? Внезапно для самого себя Рихард смутился, и, чтобы скрыть свое смущение, рассмеялся, погладив парня по бедру. — Пока мой интерес вызываешь только ты. Просто его лицо мне показалось знакомым. Польщенный, парень прильнул ближе, ненавязчиво кладя ладонь Рихарду на грудь. — Возможно, ты видел его в других заведениях. Он не только тут «работает». Хайко своего рода знаменитость, широко известная в узких кругах. Так что ты там говорил про интерес? После этого разговора мысль о том, что старый знакомый таким способом зарабатывает себе на жизнь, не давала Круспе покоя. Невольно он стал вглядываться в лица парней у Тиргартена, да выискивать Ландерса среди разномастной публики заведений, в которых бывал. Несколько раз он даже замечал его — то тут, то там. Всегда мельком. Всегда с разными мужчинами. Чаще всего в клубах, где, уходя с очередным «клиентом», Хайко возвращался на свое место — отряхивал брюки или вытирал губы тыльной стороной ладони — садился за стойку к недопитому пиву и сидел там ровно до следующего желающего «приватно пообщаться». Но бывали и случаи, когда незнакомцы уводили Ландерса с собой прочь, и тогда он мог не попадаться Рихарду на глаза несколько дней к ряду. Сегодня Ландерсу, видимо, не везло. Он уже долго сидел у стойки и цедил самое дешевое светлое пиво. Рихард то и дело проверял, не увел ли кто его, бросая осторожные взгляды через весь зал. Но Пауль все еще сидел. Все еще пил. Весь как-то сгорбился. Кажется, он сегодня был не в настроении. Круспе криво усмехнулся в бокал, чуть отпивая, и тут же отвлекся ненадолго на своего слишком настойчивого собеседника: парень все гладил его по бедру и томно заглядывал в глаза, говорил что-то, но за музыкой было не разобрать, да Круспе и не вслушивался. Он снова бросил взгляд на барную стойку: к Ландерсу подвалил какой-то «неаппетитный» мужик и, судя по тому как его штормило, весьма и весьма пьяный. Было забавно наблюдать происходящее издалека: вот мужик пытается приобнять Хайко, но тот сбрасывает с себя его руку; вот он пытается притиснуться ближе и получает тычок в плечо и, кажется, парочку злых ругательств вдогонку, но это не останавливает нетрезвого ловеласа. Рихард снова отвлекся: парень старательно облизывает ему ухо, положив ладонь на пах — Круспе не против. Он подтянул парня ближе, облапив за ягодицы, жарко поцеловал в чувственный рот, несколько увлекаясь этим занятием… Раздался грохот, музыка резко затихла, потом, кажется, что-то разбилось… У барной стойки назревал скандал: судя по всему, Ландерс в очередной раз отказал приставучему клиенту и тот решил пустить в ход силу. Круспе на мах расхотелось тискать смазливого парнишку. Он спихнул его со своих коленей обратно на диван и, не обращая внимания на возгласы протеста, решительно направился разнимать драку. Словно ему больше всех было надо. А надо ли? Ландерс — большой мальчик, сам, наверное, сможет за себя постоять. Но какое-то странное подспудное желание толкало Рихарда в самую гущу событий. — Мужик, свали… — он вовремя встал между только-только поднявшимся с пола Ландерсом и его «ухажером», — сегодня тебе ничего не светит… Мужчина оценивающе прошелся по Круспе глазами, нетрезво пошатнулся, и его лицо неприязненно скривилось: — Сам свали. Я первый к нему подошел. — Меня это не колышет, — отозвался Рихард, на автомате закрывая Пауля спиной, — так что съебывай по-хорошему или тебя проводят на выход. Мужик цыкнул зубом и чуть помялся на месте, видимо, оценивая возможные перспективы общения с местным вышибалой. — …пидор… — процедил он, зло сплюнул под ноги, но все же отошел, предпочитая скрыться в толпе посетителей. Снова вернулись звуки: заиграла музыка, заговорили люди… Если Круспе и хотел почувствовать себя рыцарем в сверкающих доспехах, то это явно был не тот случай. Судя по выражению лица, Ландерс особой благодарности за избавление от навязчивого «поклонника» не испытывал. — Мог бы и не вмешиваться, — буркнул он, — обычное дело. Не впервой… — «Не впервой» на спине лежать, Хайко? — огрызнулся в ответ оскорбленный в лучших чувствах Круспе. Пауль же, услышав свое «рабочее» имя, поморщился, словно откусил лимон. — Ну и чего тебе? — с вызовом спросил Ландерс, но Рихард и ухом не повел, лишь демонстративно оценивающе оглядел собеседника. В любой другой ситуации Круспе бы никогда не обратил внимание на такого как Пауль: потрепанная одежда, угрюмое лицо, — странно, что к нему вообще кто-то подходит. — Может того же, что и другим. Пауль пренебрежительно фыркнул, влез обратно на барный стул и жестом показал бармену, что желает выпить. Когда стопка шнапса оказалась перед ним, он в один глоток осушил ее и не таясь поглядел в сторону, где ранее сидел Рихард: там на диванчике его все еще дожидался смазливый парень, что во все глаза наблюдал происходящее у бара. — Что-то я не заметил недостатка внимания вокруг твоей персоны, — Ландерс снова сделал жест бармену и тот повторил ему шнапс. — Я предпочитаю разнообразный досуг, — Рихард вальяжно привалился к стойке и доверительным полушепотом добавил, — так сколько за вечер? — Смотря чего ты хочешь, — ответил Ландерс своей стопке. Круспе придвинулся ближе, кривя в усмешке губы. — Всякого, — прошептал он и оскалился, — как раз недавно переехал — три станции отсюда. Ландерс опрокинул в себя шнапс, выдохнул в сторону и обернулся к собеседнику: — Веди.

***

Всю дорогу они молчали. Рихард показывал путь, Ландерс же шел чуть позади. Его невидимое присутствие выдавали шаркающие шаги. Круспе, словно Орфей, старался не оборачиваться, а то мало ли — вдруг исчезнет? Если честно, весь кураж с него уже сошел, и он понятия не имел, зачем позвал Пауля к себе. Он мог бы спокойно вернуться к тому смазливому мальчишке, потискать его вволю, а потом разрешить ему себе отсосать или же просто трахнуть его в любой свободной туалетной кабинке. Но нет — он «снял» Ландерса, ведет его к себе домой, чтобы… чтобы что? Повторить сценарий с клубным мальчиком, только теперь со старым знакомым? Верилось с трудом. Да и судя по всему Ландерс его не узнал, что и не мудрено — последний раз они виделись, когда Круспе носил длинные белые дреды. В конце концов, думал Круспе, они с Паулем всегда могут просто вместе выпить и поговорить за прошлое, за музыку… ведь играл же Ландерс в панк-группе… и ведь даже с Флаке и Думом… спросить их что ли аккуратно, мол, а как там дела у вашего старого приятеля, а то совсем пропал, не слышно его, не видно… За подобными мыслями Рихард не заметил, как дошел до собственного дома. Он пропустил Пауля в квартиру, а сам принялся возиться с замком — верхний постоянно заедал. — Как насчет выпить? — бросил Круспе, навалившись на дверь плечом, пытаясь провернуть ключ, — есть шнапс и, кажется, еще оставался виски… Ключ скрежетнул в скважине, и замок защелкнулся. Рихард, пытаясь скрыть некоторую нервозность за победной усмешкой, обернулся: — …так будешь чего-нибудь… — но фраза повисла в воздухе. Круспе пару раз моргнул, но видение не исчезло — Ландерс уже стягивал через голову футболку, демонстрируя подтянутый живот. — …выпить я мог бы и в баре, — ответил он, бросая ненужный предмет одежды себе под ноги к уже снятой куртке и ботинкам, — время — деньги, причем деньги твои, Цвен. «Все же узнал…», — мелькнуло в голове Круспе, когда он с непривычной для себя жадностью принялся разглядывать чужое тело. — «А поговорить можно и после… наверное…» — он криво осклабился и торопливо стянул с плеч пиджак, подступая ближе. Когда он потянулся, чтобы поцеловать Ландерса, тот отвернулся — губы мазнули по шершавой щеке. — …двадцатка сверху… — пояснил он, помогая Рихарду с ремнем на брюках. — Добавлю все тридцать если ты перестанешь выебываться… — не дожидаясь ответа, Круспе притянул Пауля за шею, накрывая его рот своим. Целовался Ландерс умело и даже с каким-то азартом, пытаясь навязать свои правила, доминируя. Неожиданно для самого себя Круспе понял, что ему это нравится, более того — его это заводит. Обычно на его долю перепадали слащавые слабовольные мальчики, которых верти-крути как хочешь, а они сопротивляться не будут и слова поперек не скажут. Но что-то подсказывало Рихарду, что Ландерс был явно не из таких — этот будет брыкаться до последнего прежде чем прогнуться. Да и слащавым его назвать было сложно, скорее миловидным, какими бывают зверюшки, пока не покажут зубы. Затянувшийся поцелуй пришлось прекратить — Пауль настойчиво потянул брюки Круспе вниз, и тому не оставалось ничего другого, кроме как быстро скинуть ботинки и следом вышагнуть из штанов. Ландерс чуть отступил, оценивающим взглядом пробегая по чужой фигуре. — Нравится? — усмехнулся Рихард и повел плечами, так что рубашка сама сползла на пол, обнажая торс. Он гордился своим телом — в меру рельефным, в меру объемным. — Неплохо, — отозвался Пауль, снова сокращая дистанцию, опуская пальцы на чужую грудь, небрежными движениями очерчивая контуры мышц. Его ладонь дразняще вела по животу вниз, пока не накрыла сквозь ткань белья заметно возбужденный член. Круспе шумно втянул носом воздух, Ландерс дернул уголками губ в снисходительной усмешке и выдохнул в чужие приоткрытые губы, — но вот это мне нравится куда больше. В комнату, которую Рихард считал спальней, они едва ли не ввалились — Рихард неловко споткнулся у порога, и Пауль подхватил его под ягодицы, крепче прижимая к себе. Круспе отметил, как напряглись руки и плечи Ландерса при этом действии: точно выверенное движение, четкий импульс, сила… Было что-то правильное в крепких ладонях Хайко на его заднице, что-то, будоражащее кровь. Круспе сам подался вперед, подставляя шею под ищущие губы, вплавляясь пальцами в чужую спину. В какой-то момент он оказался распластан на постели. Ландерс нависал сверху, и его джинсы были совершенно лишними в данной ситуации. Рихард суетливо просунул ладонь под их пояс. Пауль качнулся бедрами навстречу, тяжело и жарко прижимаясь к чужой ладони. Он был возбужден не меньше, чем Рихард — тот явственно ощущал напряженность его члена в своей руке. И тем страннее становился сам факт наличия хоть какой-либо на них обоих одежды. Додумать эту мысль Пауль ему не дал, снова прижимаясь губами к губам, жадно проникая в рот языком. Тридцатка того стоила. Все того стоило. Не прерывая поцелуя, Ландерс потянул белье Рихарда прочь — тот доверительно приподнял бедра, чтобы облегчить задачу, и был тут же рывком перевернут на живот. — Что за.?! — разморенный он едва дернулся, но тут же был с силой вжат за плечи обратно в матрац. Пауль горячо навалился на него сверху, не давая повернуться. И откуда в таком казалось бы небольшом человечке такая сила? Вот тебе и миленький зверек — а когти похлеще чем у любого крупного хищника. — Сам же сказал — «всякого», — выдохнул Пауль, игриво кусая Рихарда за плечо, а следом торопливо облизал палец и скользнул им между пышных ягодиц. Круспе зашипел и дернулся прочь. — Шшш… — Пауль успокаивающе поцеловал его за ухом, сам при этом попытался раздвинуть коленом чужие ноги. — Расслабься, я знаю, что делаю… Рихард трепыхнулся еще раз, но Пауль держал неожиданно крепко, ловко орудуя другой рукой. Впервые Круспе чувствовал себя беспомощным и в какой-то мере беззащитным. Голый, возбужденный, во власти чужой силы. Непривычно. Необычно. И черт побери, было во всем этом что-то увлекательное и более того — эта вынужденная потеря контроля действительно заводила. — Твою… — Круспе чертыхнулся в смятое одеяло, пытаясь уйти от настойчивого проникновения, но впрочем уже не предпринимая попыток вырваться. Правда, расслабиться у него тоже не очень-то получалось. Да и как тут расслабишься, когда тебя растягивают практически на сухую. — …там в тумбочке крем был какой-то… да блядь! И не надо было быть экстрасенсом, чтобы почувствовать как Ландерс победно улыбается. Пауль звонко поцеловал его между лопаток и Рихард вдохнул чуть спокойнее, избавившись от чужого веса на своей спине. Стоило бы залепить Ландерсу хорошую оплеуху за самодеятельность, но вместо этого Круспе лишь окончательно избавился от белья и принял более подходящую позицию, добровольно становясь на колени. — Умница, — раздалось насмешливо-одобрительное за спиной и горячая ладонь огладила его по оттопыренному заду. Но Рихарду было не до шуток. — Осторожнее там… — пробубнил он, пряча краснеющее лицо. Как не хотелось бы об этом умолчать, но он впервые оказался в пассивной роли. Не то чтобы он избегал такого поворота событий, просто он к нему и не стремился. Многие нахваливали его крепкую задницу, но никто не рискнул эту самую задницу трахнуть — никто кроме чертового Ландерса. — Я буду нежным, — проворковал тот и Круспе снова почувствовал чужие пальцы, на этот раз скользкие от крема, между своих ягодиц, — тебе понравится… Ландерс действительно сдержал свое слово и Рихарду было не в чем его упрекнуть, особенно когда он с глухим стоном сам подался навстречу проникающим в него — уже трем — пальцам. Другой ладонью Пауль дразняще водил по его напряженному члену, не давая откровенно заскучать. Вся эта медлительность сводила с ума и Круспе потерял счет времени — сколько уже Ландерс трахает его одними руками? Пять минут? Десять? Полчаса? Вряд ли конечно, но минуты слились в единый бесконечный поток. Впрочем, все резко исчезло, и Рихард поддавшийся было некой эйфории, слегка протрезвел и напрягся. Звякнула молния, зашуршала ткань. Круспе скосил взглядом промеж собственных ног, но все что он смог увидеть — это как Ландерс приспускает джинсы и бросает на пол упаковку от презерватива. — …не зажимайся… — прозвучал шепот за спиной, суть которого Круспе едва успел разобрать, потому что Пауль без лишних предисловий перешел сразу к делу, благо хоть не разом на всю длину. Рихард громко, не стесняясь выражений, высказал все что думает о Ландерсе и его понимании выражения «быть нежным». Но ругань перешла в бессвязный полулепет-полустон, когда Пауль, оглядываясь на реакцию партнера, стал аккуратно покачивать бедрами, с каждой «удачной» фрикцией становясь все смелее. Рихард утратил связность мышления, единственное, что еще держало его в реальности, были гребанные джинсы Ландерса, «молния» которых при каждом движении неприятно царапала кожу бедра, что впрочем нисколько не отвлекало от самого процесса. Круспе подался бедрами навстречу размашистым толчкам, но то ли от возбуждения уже переклинило мозги, то ли еще чего, но он упорно не мог поймать заданный Паулем ритм. Поэтому каждой своей неуклюжей попыткой он лишь сбивал Ландерса с набранного темпа. И смех, и грех: бывалый гитарист не может попасть в ритм. Кто б узнал — подняли бы на смех. — Да чтоб тебя! — очередная попытка «подсобить» не увенчалась успехом, и Пауль тяжело дыша отстранился, чем вызвал у Рихарда стон разочарования. — Переворачивайся, — скомандовал Ландерс и тут же потянул Круспе за щиколотку, понимая что тот вряд ли способен сейчас на быстрое реагирование. Когда Рихард оказался на спине, Пауль устроился между его разведенных бедер, тут же закидывая одну из ног себе на плечо. Но на этот раз он входил и двигался медленно, вынуждая Круспе извиваться и едва ли не хныкать под ним, бормоча бессвязные ругательства. Это действительно было невыносимо. Слишком медленно, слишком тягуче, слишком… хорошо. Круспе попытался дернуться навстречу, но Пауль тут же лег на него сверху, прижимая к постели, ограничивая в движении. — Ну уж нет, — усмехнулся Ландерс, дразня языком, а после чуть прихватывая зубами маячащий перед ним сосок. Круспе издал неприлично высокий стон и Пауль рассмеялся, передразнивая чужие слова, — нравится? О, Рихард бы сказал все, что думал в этот момент, но думал он до ужасного мало — все его мысли были сосредоточены где-то в районе собственной задницы и желающего скорейшей разрядки члена. — Заткнись… — сбивчиво выдал он, пытаясь совладать с руками, которые неуклюже цеплялись то за спину Ландерса, то за его ягодицы, в бесполезной попытке притянуть ближе, — двигайся, черт тебя дери… В ответ Пауль одарил Круспе самодовольной улыбкой, оставил на его губах смазанный поцелуй, а после поднырнул плечом под второе колено, тем самым меняя угол проникновения, и увеличил темп. Рихарду оставалось только хватать беззвучно распахнутым ртом воздух, да подставлять напряженное горло под влажные поцелуи. В какой-то момент он понял, что не выдержит больше. Что он стоит на самом краю и нужно всего ничего, чтобы сорваться. Этим «ничего» стала ладонь Ландерса. Она проскользнула между их плотно прижатыми телами и крепко обхватила оставленный было без внимания член. Хватило нескольких резких движений, чтобы Круспе сдавленно застонал, с силой притягивая Пауля к себе за голову, зарываясь пальцами в короткие пряди. Ландерс дождался, когда стальная хватка на его скальпе разожмется, чтобы подняться на одной руке — ноги Рихарда безвольно скатились с его плеч. Он выскользнул из жадного тепла чужого тела, отточенным движением снял презерватив и, не сводя напряженного взгляда с лица напротив, быстро довел себя рукой до разрядки, пачкая семенем живот любовника. Когда Круспе немного пришел в себя, Пауль уже сидел на краю постели и застегивал так и не снятые джинсы. Пот на теле стремительно остывал, смесь из спермы на животе неприятно липла к коже и Рихард попытался ее оттереть краем одеяла. Его возня привлекла внимание Ландерса. — До душа дойти сил не осталось? — бросил он, поднимаясь и с некоторой истомой потягиваясь. — Присоединишься? — как само собой разумеющееся спросил Круспе, исподтишка любуясь, — оставайся… — Боюсь, у тебя нет таких денег, — ответил Пауль, разрушая очарование момента и возвращая Рихарда с небес на землю. О денежной стороне вопроса он как-то уже успел позабыть. Но деньги у него были и даже вполне себе приличная сумма «на булавки». — Ну а вдруг? Да и метро уже закрылось… — Не корчи из себя Эдварда Льюиса, — усмехнулся Ландерс, покидая спальню в поисках своей одежды, — ты мало чем похож на Гира. — И ты, знаешь ли, не Джулия Робертс, — не остался в долгу Круспе, поднимаясь с кровати, чуть морщаясь от саднящих ощущений в заднице. Из глубины прихожей раздался звонкий хохот: — Я лучше! — Пауль натягивал футболку, параллельно пытаясь просунуть ногу в ботинок, — у меня как минимум есть член. Рихард прошел мимо, покачивая голым задом, поднял с пола оброненный пиджак, в поисках бумажника. — Сколько? — спросил он, перебирая пальцами купюры. По-мальчишески задорная улыбка на чужом лице быстро погасла. — Двести, — Ландерс вмиг стал серьезным, захлопнулся наглухо. Он торопливо заправил футболку в джинсы, прежде чем накинуть на плечи свою потрепанную куртку. Круспе отсчитал в кошельке несколько купюр и протянул их Паулю, тот не пересчитывая сунул деньги в нагрудный карман и собирался было идти. Но Рихард извлек из бумажника еще несколько мятых бумажек и шагнул ему наперерез, становясь вплотную. С загадочной полуулыбкой на припухших губах он оттянул пояс чужих джинс. — Обещанная тридцадка, — вполголоса выдохнул он, оставляя объявленную сумму в штанах Ландерса, но так и не решаясь поцеловать его на прощание.

***

Изматывающие репетиции едва ли не до ночи, сигаретный дым коромыслом, кислое пиво и бесконечная ругань — ни дать ни взять скоро выступление. Дни слились в один однообразный бессмысленный поток. У Круспе не было ни сил, ни времени думать о чем-то другом кроме музыки. Сердце уже билось в одном ритме с бас-бочкой, а мысли ровным строем вышагивали под незамысловатые текстовки Тилля. Но воспоминания о хорошо проведенном вечере неясно маячили где-то на задворках сознания и порой приятно щекотали внизу живота, как и фривольные размышления о возможном реванше. По негласной договоренности репетиция накануне выступления закончилась раньше — определенно всем требовался хоть какой-то отдых, чтобы завтра достойно выступить, пусть даже и на разогреве. Но вместо того, чтобы отправиться домой отсыпаться, как всем настойчиво советовал Линдеманн, Рихард наскоро распрощался с коллегами и, предвкушая завершение этого дня, намеренно повернул в сторону знакомого клуба. Увы, настроению Круспе не суждено было долго удерживать высокую отметку — Ландерса не видели тут примерно столько же, сколько и его самого. Чтобы не демонстрировать своего откровенного разочарования, Рихард заказал себе лонг, перекинулся парой слов со знакомыми, отклонил несколько сомнительных предложений досуга, и едва его стакан опустел наполовину, покинул гостеприимное заведение. Но только для того, чтобы через четверть часа почтить своим присутствием другое. Мерцающий свет бил по глазам, бит забивал уши. Круспе приговорил у стойки батарею текила-шотов и, не долго думая, влился в пеструю толпу на танцполе. Через несколько минут к нему уже прижималась в откровенном танце незнакомая, но весьма симпатичная девушка. Круспе угостил ее парой коктейлей, а потом она позвала его к себе домой. На встречу с одногруппниками Круспе пришел с завидным опозданием, невыспавшийся и с жутким похмельем. Вид у него был настолько помятый и зверский, что даже Тилль предпочел держать свое мнение при себе. Впрочем отыграли они без особых проблем — хоть Саша Рауш, их ритматч, успев чем-то закинуться, запарывал каждую вторую песню, а на сцену то и дело влезали оголтелые фанаты. Рихард же старательно отрешился от происходящего на сцене и в зале, целиком погрузившись в музыку. Хоть ненадолго, но это помогло ему отвлечься. Уже в баре, куда они выбрались после выступления, разочарованность и неудовлетворенность, застрявшие словно глубокая заноза, снова дали о себе знать. Круспе бездумно скользил полупьяным взглядом по присутствующим: Флаке уснул, положив голову на залитый пивом стол, Шнайдер отжигал с какой-то девицей на небольшой танцплощадке, Тилль и Олли распивали шнапс с группой коротко-стриженных ребят, а Рауш решительно присел Рихарду на уши и заплетающимся языком, перекрикивая музыку, нес какую-то несусветную чушь. Слова покидали его рот малосвязным нетрезвым потоком. Рауш говорил о прошедшем выступлении так, словно он действительно помнил хотя бы его половину. Он говорил, что нужно прилагать больше усилий, что надо добавить какую-нибудь интересную фишку и может быть дать ему, Саше, больше возможности для импровизации. Круспе же хотел приложить Рауша чем-нибудь тяжелым, чтобы тот наконец-то заткнулся. Интересно, существовал ли достаточно большой кляп, чтобы заткнуть этого торчка на порядочное время? Рихард допустил мысленно неприличную шутку по этому поводу и тут же скривился, невольно представив это. Будь Рауш даже последним человеком на Земле — Круспе скорее бы умер от недотраха, чем стал рассматривать его в таком ключе. Подобное умозаключение натолкнуло на мысль присмотреться к другим посетителям бара: вот пара нетрезвых девиц стреляет глазами в их с Раушем направлении, но обе едва тянут на троечку, пусть Саша им глазки строит; в дальнем углу танцпола старательно двигается под музыку симпатичный на мордашку парень — Рихард задержал на нем взгляд на мгновение. Пару недель назад он бы с легкостью продолжил вечер в его компании, но теперь извечные смазливые мальчики уже не вызывали в Рихарде былого энтузиазма — подспудно хотелось того самого пресловутого «разнообразия». Круспе разочарованно выдохнул, сделал глоток из кружки и случайно поймал взгляд мужчины, сидящего через пару столиков от него. В его внешности не было ничего примечательного — встретишь на улице и даже не запомнишь лица. Обычный — таких как он тысячи: обычная работа, обычная квартира, в общем обычная жизнь, где размеренный досуг скрашивает только поход в бар с друзьями или коллегами на выходных. Но в его взгляде было зашифровано сообщение, которое Рихард считал на раз-два — ведь как известно, рыбак узнает рыбака. Не прекращая зрительного контакта, незнакомец что-то сказал своим собутыльникам и поднялся из-за стола. Он намеренно обогнул полупустой танцпол и прошел как можно ближе к не отпускающему его взгляд Круспе. Все эти маневры были очевиднее некуда, но азартное предвкушение уже щекотало внизу живота. Рихард едва ли высидел на месте минуту: «Хорош уже пиздеть, Рауш, лучше возьми нам еще пива», — перебил он Сашу и, не дожидаясь ответа, направился в сторону туалета. Незнакомец ждал его, прислонившись плечом к стенке кабинки. Усмехнувшись, он шагнул внутрь и Круспе решительно последовал за ним. И все завертелось, стоило только дверце закрыться. Поцелуи незнакомца были торопливыми и грубыми, как впрочем и его жадные ласки. Но Рихарда эта нарочитая небрежность лишь больше заводила, как и колючая щетина на чужом подбородке, крепкие ладони на ягодицах и внушительных размеров стояк, упирающийся в бедро — идеальный набор для случайного перепихона в баре у черта на куличках. Круспе был вполне доволен тем, как незнакомец орудует в его штанах, да и сам он времени зря не терял, но стоило чужим пальцам с нажимом скользнуть к чувствительному местечку между ягодиц, как резко пришло осознание полной неготовности к происходящему. Решимости поубавилось и искать приключений на собственный зад резко расхотелось. Чтобы не вступать в излишнюю полемику, Рихард, нацепив на лицо самую обворожительную улыбку, быстро опустился на колени, пресекая все возможные возражения единственно доступным способом. Обманный маневр удался, и случайного любовника даже не пришлось уламывать на ответную любезность. После Круспе сидел в той же самой кабинке и курил одну сигарету за другой, в надежде перебить вкус незнакомца на языке. Мысли почему-то то и дело возвращались к Ландерсу. С ним небось такая херня каждый второй раз происходит, только почему-то думалось, что он из нее выходит с куда большей грацией. Рихард представил, как Пауль отвешивает зарвавшемуся визави оплеуху покрепче, а после шлет в пешее эротическое или требует соответствующей доплаты. И если от первой половины представшей в воображении картинки Круспе стало смешно, то от второй смеяться резко расхотелось. Какого хрена Ландерс вообще этим занимается? Другого дела что ли не нашлось? Рихард затушил сигарету о крышку бачка. Нестерпимо хотелось обратно в Берлин.

***

— Он обещал прийти, значит придет, — угрюмо бросил Тилль и открыл себе неизвестно какую по счету бутылку пива. — Ты это три часа назад говорил! — Круспе был на грани истерии. Четыре часа они торчали на репбазе каждый в своем углу, потому что Рауш так и не соизволил объявиться. Четыре часа потрачены за зря, а ведь они собирались довести до ума ритмпартию в паре песен, прежде чем продолжить запись в студии. — Знаете что? — Рихард обвел взглядом присутствующих, — мне надоело это терпеть. Он не в первый раз такое выкидывает. Он подставляет всю группу! Так невозможно работать! — Рих… — попытался вмешаться Шнайдер. — Что «Рих»? Я изначально был против второго гитариста, но нет же, у нас демократия. Республика, мать ее! Ну вот захрена нам ритмач, который мало того что обдолбанный вечно, так еще и репетиции пропускает?! Сами с Эму объясняйтесь, почему у нас ничего не готово. А я сваливаю. — Давай еще полчасика подождем, — вставил свои пять копеек Флаке и переглянулся с Линдеманном, тот одобрительно кивнул. — Да хоть два! — Круспе сдернул с вешалки свою куртку, — только без меня. Сил моих больше нет! И вообще на неделю про меня забудьте. Тошнит уже от всего! Он решительно направился в сторону выхода и уже в дверях столкнулся с весьма помятым Сашей. — …о, Цвен… я тут… — начал мямлить Рауш. — Нахер пошел! — огрызнулся Круспе и, намеренно толкнув плечом, прошел мимо. Рихарда едва ли не трясло от злости. Это чувство накрывало его с головой. Он был зол на Сашу, за то что тот так наплевательски относился к группе и не соблюдал внутренние правила. Раздражали его и остальные ребята, которые спускали все на тормозах и тем самым только поощряли подобное поведение Рауша. А ведь когда-то он был неплохим музыкантом, именно его талантливая игра и умение к быстрой импровизации убедили Рихарда дать шанс идее со вторым гитаристом. Но не прошло и года как Саша пристрастился ко всяким порошкам. Возможно он имел к ним склонность и раньше, просто умело шифровался, а потом ему окончательно снесло башню. Черт бы его побрал, честное слово! Круспе в сердцах пнул мусорку и та с шумом опрокинулась. Ему нужно было выпустить пар. В юности в этом хорошо помогала борьба — возня на ковре быстро остужала голову. Чувства легко отступали на второй план, стоило только отдаться во власть физических ощущений. Ты просто не способен отвлечься на что-либо еще, когда мышцы напряжены до предела, пот заливает глаза, а твоя голова целиком занята просчитыванием движений соперника. В борьбе нет ничему места кроме борьбы. Позже средством выражения эмоций стала музыка. Недовольство, тоска, бессилие — все получало свой звук и Рихард растворялся в этих звучаниях, сосредоточенно нота за нотой вкладывая в них свои переживания, вкладывая в них самого себя. Зачастую его мелодии становились творением настолько личным, что он не всегда находил в себе решимость поделиться ими с остальными. Музыка помогала отпустить все то, что гнетет. Но сегодня был не тот случай — если бы Рихард взял в руки гитару, он бы обрушил её на чью-нибудь голову. Ему нужно было для начала остыть, утихомирить весь этот водоворот эмоций внутри себя. И на ум приходил только один вариант — Круспе запрыгнул в автобус, следующий в сторону Кройцберга. В планы на вечер Рихард наметил себе какого-нибудь симпатичного юношу, которого он разнообразия ради отвезет к себе домой и возможно даже, в зависимости от талантов вышеупомянутого юноши, он оставит в своей постели до утра. Но видимо кто-то сверху решил сжалиться над Круспе и тем несчастным на которого падет его взгляд — Ландерс был в баре. Привычно сидел у стойки с бутылкой пива, с улыбкой перебрасывался короткими фразами с барменом, смеялся в ответ на какую-то шутку и по всей видимости пребывал в хорошем настроении. Именно это и задевало — этот флер праздного веселья, волнами расходящийся в стороны от говоривших. Рихард, в чьей крови уже причудливо смешались пара коктейлей и чуть убавившее горелку раздражение по поводу безалаберности некоторых индивидуумов, странным образом чувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах. В его голове трагический образ жертвы обстоятельств, который Круспе сам себе выдумал, никак не совпадал с тем, что сейчас видели его глаза. Поэтому наплевав на все возможные приличия, он подошел к Паулю и сел на соседний стул. — Давно тебя не было видно, — начал он со всем равнодушием на которое был способен. — Соскучился? — шутливо поинтересовался Ландерс в ответ, чуть наклонив голову в сторону собеседника. В его глазах искрился смех — еще не прошедший восторг от недавней брошенной шутки. Ему несказанно шло это непринужденное веселье. И будь Рихард менее сосредоточен на самом себе и своих обидах, он бы непременно это заметил. — Можно и так сказать, — Круспе загадочно улыбнулся и Ландерс отзеркалил его улыбку. — В таком случае, спешу тебя разочаровать, — Пауль наигранно вздохнул и кивнул бармену на свою опустевшую бутылку, — у меня сегодня выходной. Так что найди себе другую компанию на вечер. Сказав это, он казалось бы потерял интерес к собеседнику и вернулся к прерванному диалогу с барменом. В любой другой день Круспе бы спокойно перенес такое откровенное пренебрежение к своей персоне, но не сегодня. Он придвинулся ближе, нагло вторгаясь в чужое личное пространство. — Триста, — сказал Рихард, понизив голос, — плачу сразу. Ландерс чуть не подавился пивом от разобравшего его смеха и иронично поднял брови. — Серьезно? Бегу, роняя тапки, — смешинки в глазах Пауля моментально погасли, стоило ему вслед за Круспе понизить голос до шепота, — пусть твой недотрах лечит кто-нибудь другой. Невероятно, но факт — этот день триумфально побил все рекорды по своей отвратительности. Финальным штрихом можно было бы только нарваться на драку с турками в ближайшей подворотне. Хотя от драки при полном отсутствии других перспектив Круспе бы не отказался. Он пытался залить отказ алкоголем, но несколько рюмок шнапса не сделали его спокойнее. Парень, который подсел к нему ради приятного знакомства на вечер, бесил неимоверно и, чтобы не подпортить ему лицо Рихард вышел на улицу продышаться. Он втянул ночной воздух полной грудью и на пару секунд задержал дыхание прежде чем сделать шумный выдох. Где-то вдалеке проехал автомобиль, гудела вентиляция, слышался отдаленный собачий лай — городская тишина она только такая, сонм микро звуков, тонкая пульсация жизни. Руки привычно потянулись к сигаретам: вдох-выдох, вдох-выдох — почти дыхательная практика или как оно там называется, надо спросить у Риделя. Возможно, думал он, стоит послать все к чертям, смириться и поехать домой или даже пройтись — голова проветрится. По дороге можно заглянуть в тот ночной киоск и взять бутылку другую, может чего перекусить на завтра и еще сигарет. А можно спуститься обратно и продолжить делать вид, что все прекрасно: что алкоголь приносит удовольствие, что тот парень вроде ничего, и что на Рауша с его особенностями абсолютно точно плевать. Как и на Ландерса. Особенно на Ландерса. — О, ты еще тут? — нарочито задорный голос прервал стройную цепочку мыслей, Круспе оглянулся. Помяни черта. Ландерс чиркнул спичкой, закуривая. — Мне почему-то показалось, что это ты ушёл с тем смазливеньким, да хрен с ним… Он выпустил тугую струю дыма в небо и сощурился. — Даже хорошо, что это был не ты. Мало ли чего еще подхватишь, — у Пауля была до отвратительного яркая улыбка. Фальшивая насквозь. — С чего такая забота? — Это я тебе как твой лечащий врач говорю, — улыбка стала еще шире — Рихарда аж передернуло. Но по лицу Ландерса прошла рябь и вся напускная бравада разом спала, — ну и триста марок есть триста марок. Триста марок это большие деньги. Треть месячной зарплаты электрика. Половина зарплаты разнорабочего. Даже для Круспе это порядочная сумма если задуматься. Он редко платил за «любовь», да практически никогда — и без этого находились добровольцы. И наверное стоило думать головой, когда он предлагал подобную сумму Ландерсу, но голова в тот момент определенно работала не как надо. За триста марок он мог требовать чего угодно, как угодно, где угодно. Но только сейчас, пока они шли пустыми улицами от метро до его квартиры, Рихард понял насколько он на самом деле устал. Устал быть ответственным за происходящее: за работу в группе, за подготовку к очередной студийной записи, да даже за свою черт ее подери жизнь. Поэтому за триста марок он позволил Паулю Ландерсу делать все, что тому пожелается. — Мне бы тоже не помешал выходной, — пояснил Круспе, прислонясь спиной к входной двери. Он бы не удивился скажи Пауль что-нибудь колкое в ответ, в конце концов от него можно ожидать чего-то подобного. Но Ландерс вопреки обыкновению молчал и даже его вечно насмешливое лицо стало вдруг каким-то иным — осторожным и внимательным. Он курил дешевые Каро и тяжелый вкус табака горечью осел на его губах. В его поцелуях не было той бешеной продажной страсти, которая сопутствовала их прошлой встрече. Скорее в них сквозила опасливая нежность, почти успокаивающая забота. Так целовала Рихарда по утрам его бывшая. Кажется, это было в прошлой жизни, а ведь прошло не больше года. Почему они расстались? Ах да… из-за музыки. Музыка была важнее. С музыкой Рихарда связывали куда более долгие и прочные отношения, чем с любым другим человеком в его жизни. Музыка была вечной константой, когда как место в его постели стало переменной. До чего же смешно — он хотел делиться своей музыкой со всеми, а музыка не хотела делить его ни с кем. «Какая же она ревнивая сука…» — промелькнуло в голове у Круспе, прежде чем он помог Паулю избавить себя от футболки. — Ты слишком много думаешь, — кажется он впервые смог разглядеть какого цвета у Ландерса глаза. Впрочем раньше он особо и не интересовался цветом глаз своих случайных любовников. Как небо перед грозой. Эдакая мрачная почти стальная синева. А в погожий день они наверняка едва ли не синие. Видимо он слишком много выпил, раз думает о таких глупостях. Ладонь легла Рихарду на глаза, закрывая обзор. Смешок застрял в горле. — Не думай. У тебя выходной. В полной темноте горечь на его губах чувствовалась острее.

***

С Тиллем и ребятами все-таки пришлось помириться раньше заявленной недели. Как минимум для того, чтобы забрать с репточки гитару, которую он в пылу ссоры бросил там на произвол судьбы. Саша для разнообразия выглядел пристыженным и невероятно трезвым, и Рихарда даже разобрало любопытство, а не приложил ли Тилль руку к подобному его состоянию — в буквальном смысле. Круспе на личном опыте знал, что у Линдеманна рука тяжелая — им хватало дурости лупить друг друга на чем свет стоит. Репетиция прошла на удивление спокойно и в какой-то мере плодотворно — Рауш даже внес свою лепту в новое звучание. Теперь действительно было с чем оккупировать студию, осталось только подловить очередной момент, когда ритм-гитарист будет трезвым. Впрочем эта мысль не долго занимала Круспе. Он еле успел нагнать Флаке, пока тот не укатил на ведре с гайками, которое он гордо именовал своей машиной. — Слушай, Лоренц, разговор один есть. Флаке немного опустил стекло в дверце и не мигая уставился в получившуюся амбразуру на коллегу. — Если опять про Сашу, то мне нечего сказать. — Да в жопу Сашу, — чуть более резко чем требовалось, сказал Круспе, — я про другое спросить хотел. Кристиан молчал, ожидая продолжения. Рихард откровенно нервничал, отчаянно желая чтобы в пальцах оказалась сигарета. Молчание затянулось, как и импровизированная игра в гляделки. — Это долгий разговор, — выдохнул Круспе и отвел взгляд. — Тогда залезай. Хорошо, что Флаке, скрипя зубами, закрывал глаза на курение в салоне, иначе Рихард бы не знал чем заполнить окружающую их обоих тишину. Они ехали уже минут пять, а Круспе все не мог начать интересующий его разговор. Спрашивать напрямую не хотелось, того гляди Лоренц чего-нибудь не то подумает. Но и хождение окольными тропами тоже особого желания не вызывало. Рихард сделал затяжку, выпустил дым уголком рта и скосил глазами на сосредоточенного на дороге клавишника. — …вы ведь со Шнайдером вместе в одной группе лабали. Даже пластинку выпустили… — Три, — поправил Лоренц, не отвлекаясь, — три пластинки. — Даже три, — подчеркнуто повторил Круспе и сделал паузу на очередной затяг сигаретой, — популярная же группа была, чего ушли тогда? — Это какой-то намек? — Да нет, мне действительно интересно. Мы вон демо записать нормально не можем, а вы в ГДР умудрились целую пластинку официально обставить. Но при этом вы теперь с нами, а не пожинаете плоды былого величия. Чего случилось-то? — Стена случилась. Круспе фыркнул: — А если честно? — Куда уж честнее. Сначала стена, потом страна, а потом и Feeling B. Одно за другим все как-то и того — перестало быть. Раньше было проще, — продолжил Флаке, — лучше что ли… — …деревья выше, трава зеленее… — Не передергивай… — Лоренц выкрутил руль, поворачивая на светофоре, — ты спросил — я отвечаю. Можно было заниматься музыкой ни на что не оглядываясь — устроился гардеробщиком для галочки, получаешь какую-никакую денежку и считай счастливый человек с тонной свободного времени. Я не говорю, что при социализме все было уж совсем радужно — сам знаешь, что под конец творилось. Но после объединения, — Флаке на мгновение замолчал, усмиряя лишние сейчас эмоции, подбирая правильные слова, — какая музыка, когда ты можешь думать только о том как заплатить за квартиру или о том как семью прокормить. Рихард недоуменно поднял брови и это не скрылось от стороннего внимания. — Да я не про себя, — отмахнулся Лоренц, приняв это на свой счет, — хотя квартплата это да, отдельная боль. Вот раньше… Круспе понял, что напал на нужный след, и надо раскручивать Флаке на продолжение беседы. — Стоп стоп стоп, — Рихард перебил поток чужой ностальгии, — в смысле кормить семью? — В прямом, — искренне удивился Флаке, — будто ты не знаешь как трудно сейчас найти работу без квалификации или хороших знакомств. Волей-неволей будешь хвататься за любую возможность… Рихард недоуменно встряхнул головой: — Я потерял нить повествования. О ком ты сейчас говоришь? — О Ландерсе, — как будто само собой разумеющееся произнес Кристиан. — Ну, Пауль Ландерс. Ты его знаешь. У него как сын родился, так его словно подменили — постоянные подработки, на репетицию не затащишь, про выступления вообще молчу. Не знаю, как Алеша уговаривал его по стране ездить, а слетать в Америку и подавно. Но нервов всем это стоило знатных. Шнайдер вон до сих пор обижается. И я в какой-то мере его понимаю. Самому знаешь ли обидно, столько лет… — И где он теперь? — Кто? Пауль? Понятия не имею. Работает наверное где-то. — А музыка? — Рихард искренне не понимал, как можно оставить позади нечто столько значимое как музыка. Ведь если подумать, то Ландерс варился во всем этом побольше любого из них. И вот так вот перечеркнуть треть своей жизни? Променять задор и свободу творчества на жесткий и скучный график трудовых будней? Рихард попытался представить себя на его месте — не выходило. Он не мыслил себя без музыки с тех пор как неумело ударил по струнам новенькой чехословацкой гитары. Лишить себя этого? Это как ампутировать руку или ногу. Даже хуже — как потерять душу. Ты можешь коллекционировать пластинки, ходить на концерты, но ничто не сравнится с тем ощущением, когда источником музыки являешься ты сам, когда твоими руками высвобождается звук — каким бы он ни был. И если тебя это цепляет, будоражит твою кровь, то считай, что ты попал. Потому что это самый лучший наркотик. Дешевый и доступный. Но жутко представить какая будет от него ломка, если ты конкретно подсядешь на это дело. — В смысле он еще играет? Флаке свернул на узкую улочку и припарковался у тротуара, ставя машину на ручник. — Не удивлюсь, если он продал свою гитару, — Лоренц фыркнул. — А с чего вдруг такой интерес? — Да так, — Круспе пожал плечами, — неплохой был гитарист… Флаке недоверчиво прищурился и по его напрягшемуся лицу можно было прочесть судорожную работу мысли. — А… — протянул он, словно прозрев, — я все понял. Это все-таки из-за Рауша. Присматриваешь ему замену? — Ты меня раскусил, — излишне театрально ответил Рихард, выбираясь из машины. Между тем эта мысль в голову ему еще не приходила. Возможно действительно стоило присмотреться к другим музыкантам пока не поздно. Того гляди и работа над новым демо пойдет лучше стоит лишь избавиться от раздражающего ритмача. — Только Ландерс тебя нахер пошлет, — Лоренц оперся о крышу машины. Круспе криво усмехнулся, подавляя в себе желание ответить, что туда его Пауль уже посылал и он даже дважды согласился на эту увлекательную прогулку. — Посмотрим.

***

Каждый раз оказываясь за диджейским пультом Рихард представлял себя стоящим на трибуне. Словно он оратор, а пестрая толпа под ним — слушатели, собравшиеся ради его речи. Только вместо слов публика жадно внимала музыке, что мощным потоком лилась из колонок, расставленных по всему помещению подвала. Людское море бесновалось у его ног, послушное его воле, его жестам. Круспе заигрывал со стихией абсолютно уверенный в том, что человеческая масса, забывшаяся в музыкальном экстазе, ослепленная цветными лучами прожекторов, ему подчинится. В какой-то мере он ощущал себя гамельнским дудочником, у которого заместо волшебной флейты имелся в запасе десяток другой разнообразных пластинок, кассет и битов старенького секвенсора. В общем достаточное количество ухищрений, чтобы околдовать и вести за собой толпу. Старый добрый «Toaster» гудел как улей. А ведь Рихарда пригласили только на разогрев. Что же будет когда за пульт встанет хедлайнер? Хватит ли тому сил удержать беснующееся людское море, подчинить его себе? Круспе отмахнулся от этой мысли, переключая тумблеры на микшере и прижимая плечом наушник — скоро закончится этот трек и нужно подвести новый. Какое ему дело до других, пока многоликая толпа внимает его звучанию? Правильно — никакого. Он сменил кассету, выбрал новую запись в секвенсоре и плавно вывел ползунки на пульте. Маленький подвал сотрясся от мощных басов словно при бомбежке. Круспе хищно улыбнулся, окидывая взглядом подвластные ему души. Наверное кто-то назвал бы это судьбой или роком, а может быть некой неизбежной случайностью, но его глаза четко выхватили в толпе одного единственного человека. Людское море то подхватывало его, являя лучам прожектора, то накрывало с головой, увлекая в свои пучины прежде чем снова вытолкнуть его очередным гребнем волны. Со стороны могло показаться, что он тонет, такими хаотичными выглядели его движения. Он высоко запрокидывал голову, делая жадные глотки душного воздуха, и блики софитов словно солнечные зайчики отскакивали от серег-колечек в его ушах. Он был в толпе и одновременно вне ее. Он существовал отдельно от бушующей кругом человеческой стихии — обособленный, не подвластный ей. И в этом была какая-то странная, почти чарующая красота. Единожды поймав его взглядом, Круспе теперь не мог его потерять. Невольно он так или иначе отыскивал его глазами, как бы ни старался он переключиться на что-либо другое. Пластинки и треки сменяли друг друга в причудливом калейдоскопе. Людское море сходилось и расходилось у подножия диджейского пульта. Его волны то редели успокаиваясь, то становились плотней набирая силу. Кто-то выходил подышать, кто-то выпить, кто-то просто хотел перевести дух и только Ландерс танцевал как заведенный, не покидая своего места. Было заметно, что он устал, как устает пловец борющийся со стихией, но не желающий сдаваться. На его лице то и дело мелькала потерянная, полная болезненного отчаяния гримаса, но он стряхивал ее с себя вместе с потом и усталостью и снова через силу ловил бьющий со всех сторон ритм. Рихард передал диджейский пост хедлайнеру. Зазвучал новый трек, по залу прокатился другой музыкальный рисунок и совершенно иначе лег свет прожекторов. Но вряд ли толпа в духоте и угаре заметила это. Как и Ландерс — ослепший, оглохший, тот продолжал захлебываться грохотом музыки и яркостью света. «Нельзя его здесь оставлять» — словно неоновая высветилась в голове Круспе мысль. И он, вместо того, чтобы уйти с заработанными деньгами, сел за барную стойку и продолжил наблюдать, как бушует, послушая музыке, стихия и как медленно, бит за битом, поддается ей Пауль. С одной стороны было интересно узнать как долго он продержится на плаву. Сколько минут, сколько треков нужно, чтобы Пауль Ландерс, некогда заводной мальчик-панк, выработал себя в ноль и отяжелев пошел ко дну? С другой — Рихард не желал этого знания. Взяв в баре бутылку воды, Круспе нырнул в густую человеческую массу. Зря он сравнивал ее с морем, скорее это было болото — душное, вязкое — оно не стремилось перед ним расходиться. Но он упрямо шел через весь танцпол, и если было нужно помогал себе локтями. На мгновение ему показалось, что он потерял Ландерса из виду — луч прожектора резанул по глазам и окружающее пространство наполнилось цветными кругами — он зажмурился, гоня прочь эти пятна, а когда открыл глаза плотная стена из людских тел заслонила от него весь мир. Не помня себя, он выкрикнул чужое имя. И только когда оно потонуло в окружающем грохоте, Рихард понял всю бесполезность этого действия. Но где-то справа спасительным светом маяка мелькнули блики на серьгах-колечках и людское море нехотя расступилось, являя ему Ландерса. Тот казалось нисколько не удивился, увидев перед собой Круспе. Лишь улыбнулся благодарной чуть сумасшедшей улыбкой, принимая из его рук воду и жадно приникая к горлышку губами. Он залпом опустошил бутылку более чем на половину, а оставшееся опрокинул себе на голову. Капли повисшие на его волосах и ресницах оторвавшись стекали по разгоряченному лицу. И он отёр его ладонью. Еще до того как влажная пятерня легла ему на затылок, Рихард шагнул ближе, теснее, словно предчувствуя действие Пауля, сам прижимаясь лбом к его лбу. Ландерс все не мог отдышаться. И его тяжелое рваное дыхание обжигало губы напротив, предлагая разделить на двоих все вдохи и выдохи. И Рихард дышал вместе с ним, не узнавая в груди собственного бешено колотящегося сердца. Когда Ландерс поднес к его рту половинку цветной таблетки, другую часть которой он откусил мгновением ранее, Круспе не стал противиться. Пауль хмельно улыбнулся. Останься со мной — беззвучно шептали его смеющиеся губы и отчаянно кричали его широко распахнутые глаза. Рихард не смел противостоять этому зову, цепляясь за Пауля как за спасательный круг, и уже не помня кого из них на самом деле нужно было спасать.

***

Они наперегонки бежали до метро и запыхавшись смеялись так громко, что разбудили спящего на платформе бездомного. Рихард сбивчиво и торопливо извинялся, а Пауль все не мог сдержать рвущегося наружу смеха и кое-как втащил желавшего все-таки донести свои искренние сожаления Круспе в пустой вагон подъехавшего поезда. — Сумасшедший, — хохотал Ландерс, уворачиваясь от жаждущих его рук. Но делал он это неохотно, в конце концов позволив повалить себя на одно из сидений. Рихард принялся осыпать поцелуями его лицо, он не мог остановиться, да впрочем не особо и хотел. Губы хаотично касались то паулевых щек, то его носа, то лба. Круспе чувствовал себя счастливым каким-то дурашливым эйфорическим счастьем и безбашенная улыбка казалось приросла к его лицу. Выбравшись из подземных лабиринтов обратно на городские улицы, он был готов кричать о своем счастье на весь дремлющий в полглаза Берлин и пару раз даже порывался это сделать, выбегая на пустынную проезжую часть. Но Пауль смешно шикал на него и утаскивал за рукав в безлюдье тротуаров, чтобы в сени сумрачных домов снова позволять зацеловывать до одури свои возмущенные но не сопротивляющиеся губы. Эйфорическая легкость не покинула Рихарда даже тогда, когда они, наверняка перебудив всех соседей, шумно ввалились в его квартиру. И вечно заедающий верхний замок поддавшись всеобщему веселью впервые закрылся без применения грубой силы. Круспе не дал Паулю даже скинуть ботинки, затолкал как есть в спальню, роняя на постель и падая сверху. Ландерс ему интересен. Более того, с неожиданной для себя легкостью Рихард понял, что он ему нравится. Как человек. Как мужчина. Он хотел его всего: одетого, раздетого, знакомого и незнакомого, смеющегося и с суровой складкой между сведенных бровей. И было в этом полуночном откровении некое уютное предместье, предчувствие влюбленности. Почти невесомое, не окрепшее. Чувство, которому пока еще не было названия. С неуемным восторгом Рихард рассматривал лицо Пауля, словно увидел его впервые и теперь пытался объять его всего взглядом. Хотелось узнать столь многое, расспросить обо всем на свете: о прошлом, настоящем и будущем; о музыке и правда ли что он продал свою гитару; о том как он оказался сегодня в Тостере и отчего так старался забыться в танце. Но слова не шли. Пауль все так же улыбался, и глаза его по-прежнему смеялись, но вместо озорных искр в них пришла теплая, нежная мягкость. В простой ласке он скользнул ладонью по щеке Рихарда, и тому на мгновение показалось, что в этом касании сосредоточился весь мир и тут же осыпался яблоневым цветом. С тихим стоном Рихард спрятал лицо у Пауля на плече, поводя носом по его шее, вдыхая полной грудью такой знакомый и одновременно чужой запах: тепло кожи, отголосок крепкого табачного дыма и выдохшийся след дешевого одеколона. Губы сами нашли свой путь — мелкими шажками по линии гладковыбритой челюсти, вверх к подбородку, к призывно открытому рту над ним. Не смея разорвать поцелуя, Рихард помог себя раздеть. Любая преграда между ним и Паулем в данный момент воспринималась чем-то странным, отчужденным. Принятие и понимание пришли только тогда, когда ладони блуждали уже по обнаженной коже. И если бы Круспе схватился за высоковольтный провод, он бы не почувствовал и тысячной доли тех разрядов, что пробегали по телу, стоило лишь Паулю ласкающе коснуться его. Было бы ложью сказать, что секс под экстази для Рихарда был в новинку. Подобное с ним уже случалось не раз и не два. И не было полной уверенности в том, что в этот раз что-то кардинально изменится. Это пьянящее чувство эйфории и чрезмерная жажда прикосновений были ему уже знакомы. Как и заглядывающая в окно берлинская ночь с темной синевой ее неба, как и время, неумолимо перевалившее за полночь. Но с Ландерсом весь предыдущий опыт будто бы стирался. И происходящее вдруг ощущалось таким новым, удивительным, ярким, что как-то само собой, без лишних размышлений становилось понятно, что дело не только в принятом стимуляторе. Но даже если отбросить в сторону все свалившиеся на голову Рихарда откровения, было бы верхом глупости с его стороны не поддаться искушению. Поэтому он сдался, как сдают победителям города. Сдался без боя, отдаваясь со всем пылом, со всей имеющейся в нем страстью — до головокружения, до цветных кругов перед глазами, до протяжных утробных стонов. Он растворялся во множестве ощущений, окружавших его, и уже не был уверен в том, где начинался Ландерс, а где заканчивался он сам. Изнемогая, Рихард снова спрятал лицо в изгибе чужой шеи, обнимая плечи в россыпи бледных веснушек — словно солнце, не сдержав своих чувств, щедро осыпало поцелуями кожу. Круспе вело и он не мог удержаться от того, чтобы не узнать каковы эти солнечные отметины на вкус. Но они разбегались под мажущими прикосновениями его губ. А в какой-то момент и вовсе разлетелись бессчетным множеством рыжих искр, чтобы еще долго гореть на изнанке век. Потерявшись в нахлынувшем водовороте эмоций и чувственных впечатлений, Рихард не заметил как Пауль, совершив последний рывок, крепко стиснул его в объятиях и замер, подавившись собственным стоном. Реальность вернулась к Круспе вместе с легким ознобом — какими бы горячими ни были руки Пауля, они не могли объять и согреть его всего. Вздрогнув, Рихард прижался теснее, пусть и расстояние между ними и без того близилось к нулю. Ладони Ландерса скользнули по его спине вниз и в унисон со вздохом поднялись обратно к лопаткам. Прикосновения все еще отзывались мелкими электрическими разрядами вдоль позвоночника и Рихард, закусив губу, кротко улыбнулся. Несмотря на затекшие ноги, по его телу по-прежнему блуждало эхо пережитого удовольствия. Круспе потерся щекой о взопревшую макушку Пауля и зарылся носом в короткие русые пряди, вдыхая их тяжелый запах. Ландерс пошевелился, словно просыпаясь, и поднял голову. Рихарду пришлось чуть отстраниться, чтобы заглянуть тому в лицо. Он выглядел потерянным, будто бы оглушенным, а его глаза казалось смотрели сквозь Круспе, не замечая. Почему-то при виде этого растерянного отсутствующего выражения на чужом лице в груди Рихарда заворочался противоречивый клубок из мало оправданной ревности и какой-то нездоровой нежности — желания узнать от чего или от кого так настойчиво спасается Ландерс и желания быть тем самым кто спасет. Но не успел Круспе как следует распробовать эту обескураживающую смесь, как Пауль часто заморгал, прогоняя наваждение, и несколько виновато улыбнулся. Рихард осторожно погладил его по щеке, разглаживая большим пальцем набежавшие в уголок глаза морщинки. Пауль сощурился как кот на солнце и улыбнулся шире, потянувшись за поцелуем. И Рихард не нашел причин, чтобы ему в этом поцелуе отказать. По телу вновь пробежала подстегнутая стимулятором дрожь удовольствия и все лишние эмоции отступили на второй план. Ведь если хорошо — зачем останавливаться? Круспе раскинулся морской звездой на смятой постели и лениво курил, разглядывая фигуры, в которые причудливо складывался сигаретный дым преломляемый светом прикроватной лампы. Ландерс шумел на кухне — он добровольно ушел в разведку за стаканом воды. Рихард прислушался к доносящимся звукам: переливчатому бренчанию посуды и гулким хлопкам дверец гарнитура. — Над раковиной! — бросил он, внося коррективы в поиски, но не желая при этом особо шевелиться. Усталость и здравый смысл возобладали над неуемной тягой к удовольствию. Даже маленький гедонист внутри Круспе взмолил о пощаде, когда Ландерс едва отдышавшись после третьего захода вновь начал распускать руки. Пауль вернулся с щербатой чашкой в одной руке и куском подсохшего сыра в другой. Рихард прикурил новую сигарету, которую вскоре увел Ландерс. — У тебя в холодильнике мышь повесилась, — пояснил он, затянувшись, и выпустил дым в сторону. Круспе отобрал сигарету и прищурился — Пауль деловито грыз сыр, о присутствии которого в своем холодильнике Рихард даже не подозревал. Честно говоря он давно не заглядывал на собственную кухню за чем-то более существенным чем утренний кофе, предпочитая завтракать, обедать и ужинать вне дома. И то, что Ландерс обнаружил хоть что-то не покрытое плесенью и относительно съедобное, можно было считать невероятной удачей. — …еще бы она не повесилась, — хмыкнул Круспе, жадно глотая из чашки, — ты отобрал у нее последний источник пропитания. Зажав сигарету в зубах, Рихард потянулся за будильником на прикроватной тумбе — уже давно как завтра превратилось в сегодня. Недокуренная сигарета отправилась в чашку, а чашка присоединилась к часам. — Могу предложить пожевать скатерть… — Круспе сел на постели и повел плечами, хрустнув чем-то между лопаток, — или пробежаться пару кварталов до ближайшего киоска. Только я бы сначала принял душ перед забегом. С этими словами он поднялся и потянулся. Ландерс окинул его масляным взглядом, но свои комментарии оставил при себе. — Я никуда не спешу, — вместо этого сказал он хрипло и растянулся поперек кровати, демонстрируя поджарый живот с темной порослью сбегающих к паху волос. Теперь настала очередь Рихарда откровенно пялиться, чем Пауль и воспользовался лениво проведя ладонью по груди, словно растирая усталые мышцы. А возможно эта игра Круспе просто показалась и в жесте Ландерса сквозила обычная полуночная усталость. Собрав остатки здравого смысла, он отвернулся, игнорируя легкое напряжение внизу живота. Вряд ли бы оно трансформировалось в нечто большее в короткие сроки, но все еще желать Ландерса несмотря на очевидные изможденность и пресыщение было по своему приятно. Когда Рихард вышел из ванной, наскоро растирая голову полотенцем, Пауля на кровати уже не наблюдалось, как и его одежды. Досада неприятно кольнула куда-то в бок и во рту тут же стало горько. А чего он собственно ожидал — что по доброте душевной сбегающий при первой же возможности Ландерс останется греть ему постель, или может быть признаний и клятв? Дурной хмель в крови подхваченный волной разочарования разыгрался с новой силой, отдаваясь протяжной болью в висках. Рихард потянулся за сигаретами. Надо бы уже смириться с тем фактом, что ожидания никогда не соответствуют действительности. Особенно ожидания и надежды, которые ты возлагаешь на других. Глупо, как же глупо всех и вся мерить по себе! Если к тебе в Е пришло откровение, это не значит, что оно посетило и всех окружающих. Круспе подумал, что ему стоит протрезветь и наверняка все эти глупости сильно отдающие химией сами выветрятся из головы. Да если и нравится ему Ландерс — что дальше? В ситуации, когда стоит колом, кто угодно будет сердцу мил. Поэтому не стоит путать мягкое с теплым. Зажигалка никак не желала извергать пламя. Рихард потряс ее, в надежде обнаружить хоть толику бензина внутри, и вздрогнул всем телом, когда со стороны кухни раздался грохот и приглушенные ругательства. Сердце в груди сделало кульбит. И погребенная под разочарованием робко шевельнулась надежда. В три прыжка Круспе очутился в коридоре и замер в дверном проеме, едва не выронив сигарету изо рта. Ландерс приплясывал на месте и шипя тряс рукой, у его ног дребезжала крышка от кастрюли, а ей тихим звяканьем вторила пряжка не застегнутого на ландерсовых брюках ремня. — …как ты тут вообще живешь — ни прихваток, ни рушника! — Пауль подул на обожженные пальцы, а потом расплылся в широченной ухмылке, беззастенчиво разглядывая так и не удосужившегося одеться Круспе, — я так понимаю у нас вечер нудистов? Мне штаны обратно снять? Неожиданно для самого себя Рихард смутился и метнул в Ландерса полотенцем, тем самым прикрывая свое стратегическое отступление в спальню. Вслед ему несся задорный хохот и что-то едва различимое про повешенную мышь и макароны на гарнир. Ландерс ушел под утро, едва заработало метро. Он оставил после себя бессонную ночь, треть кастрюли слипшихся макарон, разговоры ни о чем и обо всем на свете прилично сдобренные виски и множество вопросов, которые Круспе так и не решился задать. А впрочем это нисколько Рихарда не расстраивало. И несмотря на гудящую похмельем голову и на то, что организм уже давно перешел на запасные батареи и наигранно бодрился, Круспе моментально заснул под набатное биение собственного сердца.

***

— Где вообще находится этот Тегау? — задумчиво выдохнул Линдеманн вместе с табачным дымом и поежился на майском ветру. Рихард пожал плечами и сделал глоток из бутылки, которую они передавали по кругу. — Вот завтра и узнаем, — усмехнулся Шнайдер, составивший им компанию на свежем воздухе. В гостевом домике, куда их заселили, было не продохнуть. И непонятно было виной ли всему количество людей внутри, алкогольный угар, никотиновый чад или все вместе взятое. Барабанщик принял ликеро-водочную эстафету, приложившись на три долгих глотка к горлышку. Он зажмурился, протяжно выдохнул, отер рот тыльной стороной ладони и продолжил, — главное не забыть с утра Лоренцевой колымаге полный бак заправить. Я как-то не горю желанием ночевать в поле. — Ничего ты не понимаешь в романтике, мышь городская, — хмыкнул Тилль и щелчком отправил дотлевший окурок куда-то в кусты. — От деревенской мыши слышу, — не остался в долгу Дум и, окончательно озябнув, поднял повыше воротник куртки, — кстати, чья очередь платить за бензин? — Рауша, — выплюнул Круспе и скривился как будто бы во рту у него оказалось что-то горькое. Шнайдер невесело хмыкнул. — Значит все скинемся, — подытожил Тилль и, опрокинув в себя остатки корна, довольный крякнул. — Пойдемте уже внутрь, иначе в Тегау все будут наслаждаться моей икотой. — А кто-то еще хотел в поле ночевать! — Я не говорил про сегодня… Наблюдать за их шутливой перепалкой Рихарду было почти что в удовольствие. Внезапно вспомнилось лето в год объединения. Трава за домом Тилля вся выгорела на солнце. Жара стояла ужасная. В такую погоду было совершенно невозможно напиваться, но они уперто цедили деревенское вино, потому что пиво кончилось еще за завтраком. Стрекотали кузнечики. Тилль пытался подбить кого-то на рыбалку, этот кто-то отбрехивался всеми силами. Все было настолько обыденным и по своему уютным, что Рихарду в тот момент показалось, что он никогда и не уезжал. «Наверное опять все травой порастет», — подумал Круспе, выпуская дым в майское небо, и, сам того не зная, старательно пытался воскресить в памяти то потерянное ощущение высокого полуденного солнца на коже. — Может летом выберемся куда-нибудь? Все вместе, — обронил Рихард в черноту перед собой. Тилль обернулся в дверях и задумчиво почесал затылок. — Было бы неплохо, — сказал он, — только не ко мне, а то опять весь дом мне разнесете. — Можно развести Эму на аренду какой-нибудь халупы на недельку другую. Позвать кого из знакомых звуковиков, аппаратуру там по мелочи прихватить… — Шнайдер стал загибать пальцы, — совместить приятное с полезным… — Мне нравится, — поддакнул Линдеманн и тут же нахмурился, — главное, чтобы к лету мы друг друга не поубивали… Рихард улыбнулся в затяжку и согласно закивал головой. В этом была своя доля правды — все чаще на фоне разногласий хотелось перейти к рукоприкладству. Но в споре рождается истина, пусть спор порой и напоминал борьбу в партере. Тилль замялся в дверях и Круспе махнул ему рукой с зажатой в пальцах сигаретой мол еще задержится. Шнайдер ребячески потолкался с Линдеманном в проходе и пожелал на прощание не отморозить себе чего-нибудь на сквозняке. Круспе усмехнулся. У Каро, пачку которых Ландерс оставил той бессонной ночью у Рихарда на кухне, был премерзкий тяжелый вкус и запах жженого картона. Но горечь, оседающая на губах после каждой затяжки, отчего-то заставляла глупо улыбаться и ждать лета.

***

— Пиздец, — пробормотал Рауш, запихивая свою гитару к остальным инструментам, — ебанная деревня… Впервые с Сашей были согласны абсолютно все и даже у Круспе не возникало желания высказаться как-то иначе. — Коммуна, а не деревня, — на автомате поправил Флаке и широко зевнул. — Давайте уже поедем! Тилль согласно угукнул, в два глотка осушил только что открытую бутылку пива и примостил ее аккуратно у бордюра. — Если что, я могу тебя на полпути сменить, — кивнул он Лоренцу, тот в ответ лишь закатил глаза. — На полпути ты уже будешь спать, — парировал вместо клавишника Рихард и еще раз проверил надежно ли закреплена гитара, прежде чем потянуться за сигаретами. — Признайся, — фыркнул Тилль, наблюдая за тем как Круспе раскуривает Каро, — ты на мели. Флаке, учуяв резкий табачный дым, поморщился: — По такому ГДР я даже не скучаю, — он отчаянно замахал ладонью у лица. Рихард скривился и демонстративно выдохнул облачко серого дыма в сторону Лоренца. — Дым отечества нам сладок и приятен. — Курить картон — дешевле, — с улыбкой вклинился Шнайдер, — и запах примерно тот же. — Да ну вас, — огрызнулся Круспе на дружный гогот и снова с каким-то мазохическим удовольствием затянулся. Вдоль улицы в который раз погасли фонари и мгновение спустя зажглись снова. Рауш выругался сквозь зубы. Подобную светомузыку они наблюдали едва ли не с начала концерта. — Если мы тут задержимся еще хоть на минуту, я сам кому-нибудь свет погашу, — Саша нервно передернул плечами и полез в автомобиль. — Так может уже поедем? — снова напомнил о всеобщем желании Флаке. Тилль, уже взявшийся за дверную ручку, внезапно оживился, попросил дать ему еще пару минуточек и порысил обратно в сторону клуба. Заявленная пара минуточек превратилась в пять, бесконечно нытье Рауша стало раздражать даже вечно спокойного Риделя. — Может тут его оставим? — вдруг предложил басист, неизвестно кого конкретно в данный момент имея в виду. И едва остальные задумались над этим вопросом, как со стороны служебной двери выплыл Линдеманн, волоча на плече ковер. Шнайдер страдальчески закатил глаза. — Ну и нахуя? — озвучил общую мысль Круспе. — Компенсация морального вреда, — с ухмылкой пробасил Тилль, закрепляя краденное поверх инструментов. — А теперь, Пушина, жми на газ, пока нас не взяли с поличным.

***

После четырех утра начинается какая-то своя особенная жизнь. Вот ты вроде бы и устал, но в то же время не особо хочешь спать, правда и былого желания бодрствовать ты в себе тоже не наблюдаешь. Ты как-будто бы застыл на границе сна и яви, по инерции продолжая функционировать. Пребывая в подобной парадигме, Рихард сидел в углу с гитарой и вяло перебирал струны в безуспешной попытке поймать ускользающий от сонного мозга мотив. Тилль дремал вполглаза — он морской звездой раскинулся на стащенном в Тегау ковре, который уже неделю как украшал собой пол их репточки. Ридель от скуки гонял гаммы и кажется был полностью поглощен этим занятием. Саша боролся со сном и лениво выковыривал мясо из недоеденного доннера. Только Шнайдер и Флаке сохраняли подобие бодрости духа и о чем-то шушукались, окружив синтезатор. Эти двое последнее время вообще слишком много секретничали, чем будили в Круспе внутреннего параноика. Ему не нравилось, когда в коллективе появлялись тайны, посвящать в которые его никто не стремился. Это уж слишком попахивало старым и не таким уж добрым штази, не к ночи будь помянуто. Пусть его самого к беседе «по душам» министерство привлекло лишь однажды, но запомнился этот визит на Рушештрассе надолго. Когда барабанщик и клавишник в очередной раз разразились смехом, Рихард не выдержал: — Смотрю вы дохера бодрые? Заебали уже ржать, чесслово. Либо всем поведайте, чего такого смешного, либо заткнитесь нахер! — Круспе, не начинай… — простонал с пола Тилль. — Не, ну а какого хера, я спрашиваю? — …понимаю конечно, Аннабург, все дела, — Линдеманн сел и растер ладонями усталое лицо. — Никто не в восторге, но срываться-то зачем? — …у нашего Круспе недотрах… — пробурчал с дивана Рауш и вытер об обивку жирные руки. Олли протянул тихое «бля», как никто понимая, что вот теперь точно ебанет. Ебануло. Быстрое реагирование в полусонном царстве штука сложная — Ридель даже не моргнул, когда мимо него пронесся рычащий гитарист. И вот Саша, стащенный на пол, уже размазывает по лицу кровь из разбитого носа, пока Тилль удерживает брыкающегося как лосось на нересте Рихарда. — Да осади ты! — Линдеманн по-медвежьи стиснул Круспе и грузно плюхнулся на задницу, когда тот зарядил ему локтем в бок. Не особо мягкое приземление вкупе с тисками чужих рук выбило из Рихарда остатки боевого духа и он только натужно сопел, сверкая молниями из-под насупленных бровей. Рауш пару раз осоловело моргнул в ответ. — Пойду я, — он пошатываясь поднялся, кровь из носа не останавливалась и уже порядком залила его футболку. — До среды что ли… Едва Саша ушел, гнетущее молчание прервал бас Тилля. Звучал он с тем разочарованием, которое быть может испытывают родители, когда их непутевое чадо в очередной раз не оправдывает их и без того скромные ожидания. — Полегчало? Рихард кивнул. Его действительно отпустило напряжение скопившееся в нем, но вместе с тем ему стало несколько стыдно за свое поведение. Не стоило пускать в ход кулаки. Конечно Саша давно напрашивался на хорошую трепку, но все же не в нынешних обстоятельствах. Возможно он был в чем-то даже прав. Последние недели мысли Круспе то и дело возвращались к Паулю и их последней такой странной и возможно от того незабываемой встрече. Рихарду невыносимо хотелось увидеть его снова. Просто увидеть. Выхватить взглядом в толпе прохожих, увязаться следом и, невольно ускорив шаг, догнать, окликнуть. Может пригласить выпить, а может просто идти рядом нога в ногу. Задать миллион различных вопросов и смотреть как в ответ искрятся весельем глаза. Но репетиции и разъезды не давали возможности выбраться куда-то дальше местных баров или собственной квартиры. Но это совершенно не значило, что никто не грел Круспе постель. Случайные встречи — бессмысленные и беспощадные. Бездушная механика тела и ничего больше. Все это ощущалось каким-то пустым и неправильным, словно пытаешься собрать пазл, где ни одна деталь не подходит друг к другу и ты малодушно срезаешь мешающие углы. Рихард как-то особенно тяжко вздохнул и Тилль с опаской разжал объятия, все еще удерживающие гитариста на месте. Но Круспе не шелохнулся, скорее даже весь как-то обмяк. Остатки бодрости покинули его, оставляя ему бесконечную физическую и духовную усталость. — Давайте по домам… — он обернулся и обвел присутствующих взглядом, к его лицу приклеилась извиняющаяся улыбка. — Нам всем не помешает хорошенько выспаться… — Линдеманн похлопал Рихарда по плечу и помог подняться. Уже позже, когда Рихард курил на улице, щурясь на утреннее солнце, к нему подошел Шнайдер. — …дурацкое какое-то начало дня… — невпопад начал он и подопнул носком ботинка камешек. Тот удивительно звонко отрикошетил от машины Лоренца и затерялся в тени у мусорных баков. Круспе задумчиво проводил его глазами. — …я какой-то сам не свой… — выдохнул он вместе с дымом, пряча от собеседника виноватые глаза. Шнайдер понимающе усмехнулся. — Да мы такие же. Иначе не торчали бы тут до рассвета… Оба замолчали. И в этом молчании Рихард ощутил невысказанные прощение и поддержку. — Может прокатишься с нами? — чуть погодя спросил Дум, когда за спинами обоих послышалась отдаленная возня. В ответ на поднятую Рихардом бровь он почесал в затылке и неловко пояснил, — все же никакая это не тайна, да и Флаке вроде говорил как-то об этом: на фестивале в пятницу мы первым днем со старой группой выступаем. Прощальный концерт и все такое. Собственно сейчас к Ромпе поедем отсыпаться, а потом может порепетируем. Главное чтоб Ландерс был меньшим говнюком чем обычно, а то честное слово крэшем его уебу. Даже на Алешу не посмотрю. И хоронить мелкого засранца мы будем в том же спальнике, в котором он у Ромпе кантуется… Шнайдер говорил что-то еще, но Круспе его как будто не слышал. Ландерс вернулся к музыке. И видимо не продал гитару, как-то думалось Флаке. И уже в эту пятницу, посреди полей Штайнбрюккена они смогут увидеться. Вот так вот просто. Без беготни по клубам в надежде на встречу, без выдумывания причин для этой самой встречи. У Рихарда приятно заныло в усталой груди. — …так поедешь? — кажется уже второй раз спросил Кристоф, с толикой беспокойства вглядываясь в лицо товарища. С одной стороны Круспе так и подмывало согласиться. Помимо банального желания просто увидеться, ему хотелось посмотреть как Пауль играет. Конечно же Рихард слышал записи, да и видел на разных фестивалях, но все это было так давно, что уже почти что неправда. Он хотел оценить Ландерса таким, каким он был сейчас, спустя несколько лет, перерыва. Насколько беглы его пальцы? Горят ли его глаза и каким огнем они горят, когда казалось бы разрозненные партии вдруг собираются в единое целое и рождается песня? Он очень хотел все это узнать и увидеть, но, несмотря на дремотное состояние и это едва ли не страстное желание, Круспе понимал, что его присутствие никому не принесет пользы. Скорее породит вопросы и неловкость. Флаке опять начнет заикаться про замену Саше и все пойдет кувырком. Меньше всего сейчас Рихарду хотелось испортить момент воссоединения старых товарищей, каким бы он ни был. Поэтому прежде чем к ним на крыльце присоединились остальные музыканты, Круспе с удивительно мягкой для предшествующих событий улыбкой отказался.

***

Уве Хагер оказался коренастым мужчиной лет сорока. Голова его была коротко обрита, когда как на нижней части лица красовалась окладистая борода. Он был скорее похож на егеря из местного лесного хозяйства, чем на организатора крупнейшего в ГДР музыкального андерграунд фестиваля. Он встретил их на съезде с дороги на Вольфенталь, именно там, где отметил на дорожном атласе Флаке. Сам Лоренц напару со Шнайдером наверняка еще отсыпался после пьянки в доме на Шёнхаузер, в то время как остальные были вынуждены в несусветную рань тащиться на его колымаге прочь из Берлина. Въезд на фестивальную площадку представлял собой размытую проселочную дорогу, зажатую между боков парочки видавших лучшие деньки автобусов. — Чекпойнт Чарли, — Хагер улыбнулся в усы и крепче ухватился за приборную панель, когда машину тряхнуло на очередном то ли ухабе, то ли кочке, — рядом касса, за ними стоянка. Чуть дальше киоски с выпивкой и едой. А там — отсюда почти не видно конечно за деревьями — навес — это сцена. Короче, паркуйся где-нибудь, — кивнул он Тиллю, — и я представлю вас сменщикам. Уговор состоял в том, что ребята будут стоять на въезде и отоваривать посетителей фестиваля входными билетами, ну и соответственно сбивать спесь с особо неадекватных. За это Хагер обещал накинуть немного сверху к гонорару за выступление. Больше денег куда как лучше чем меньше денег. И возможно в следующий раз они смогут себе позволить гребанный автобус и водителя, вместо того чтобы скидываться на бензин для Флаке. Время неумолимо пролетало мимо. Лица приезжающих слились в единое пятно, и спустя несколько часов Круспе едва ли вспомнил бы хоть одного из них. Ближе к обеду вновь объявился Уве — словно Святой Николай с этой его бородой — он принес им ящик пива и с десяток криво нарезанных бутербродов: — Ну что, как оно? — Да пока нормально, — ответил Рауш, роняя крошки на бухгалтерскую тетрадь, — тишь да гладь, да божья благодать. — Была с утра пара-тройка идиотов, но их быстро обилетили, — добавил Ридель и вручил снятую кассу Хагеру. Тот кивнул и, не пересчитывая, сунул пачку марок в поясную сумку. Линдеманн стоял чуть поодаль у самого въезда, опершись плечом на пыльный бок одного из автобусов. Он задумчиво обвел взглядом окружающие зеленые холмы и ни к кому конкретно не обращаясь выдал: — Хорошие места у вас тут. Красивые… Рихард сдавленно хихикнул, чуть не подавившись при этом пивом. — Кто о чем, а Тилль о сельской пасторали! — впрочем он вполне понимал старого товарища. Для Линдеманна Берлин все еще был слишком каменным и слишком тесным. Ему не хватало простора полей и привычной глазу зелени. Даже гектары Тиргартена и Трептова не могли утолить эту его тоску по жизни в деревенской глуши. Поэтому теперь Тилль так беззастенчиво наслаждался окружающим пейзажем. Впрочем его расслабленное лицо быстро стало серьезным. — Шолле, кажись наши клиенты… Круспе моментально подскочил, роняя недопитое пиво, и потянулся за балонником. Тем временем ржавый опель, не сбавляя скорости, мчался прямо на них, желая прорваться на фестиваль без оплаты. Едва это ведро с гайками проскочило в импровизированные ворота, как Тилль подобрал с земли камень поувесистей и поспешил следом. Послышался звон — заднее стекло автомобиля-нарушителя обзавелось солидной дырой. Рихард понадеялся, что брошенный Линдеманном булыжник помимо прочего приложил кого-нибудь по затылку. Даже жаль, что его надежды не оправдались. Опель резко затормозил на обочине и из него высыпала парочка весьма недовольных панков. «Мой выход», — Рихард усмехнулся и оказавшись рядом, профилактически врезал одному из долбоебов по челюсти. Тот охнул и приземлился задницей аккурат в лужу. Второго, заметно растерявшего всю спесь, Тилль оттолкнул подальше. — Работаем, — сказал он. До Формулы-1 конечно было далеко, но Круспе было не впервой скручивать чужие колеса. Линдеманн приподнял опель за покрытый грязью бок и Шолле ловко избавил мудаков от заднего колеса. Грузно с тихим хлюпом авто накренясь приземлилось в мокрую траву. То же самое произошло и со вторым колесом. Позже Тилль вытер руки о комбинезон и достал из заднего кармана мятый листок, который с некой торжественностью на лице прицепил под щетку стеклоочистителя. — Колеса вместе с входными билетами можете забрать на кассе. Когда они оба возвратились, таща каждый по колесу, Хагер восторженно хлопал в ладоши. Ближе к вечеру, когда стоянка уже не вмещала всех желающих попасть на фестиваль и вся обочина была заставлена автомобилями, на въезде показался невзрачный серый Робур. — Как служба? — Ромпе высунулся из окна и улыбнулся во все тридцать два, кивая ребятам, чьи пыльные черные комбинезоны своим видом неуловимо напоминали униформу национальной народной армии, — и куда вы дели свой танк? — Пропили, — невозмутимо ответил Линдеманн и пожал протянутую ладонь. — А Хагер где? — мимо Алеши протиснулся Флаке, чьи и без того жидкие пряди были теперь острижены и явно подверглись обесцвечиванию. — Наверняка где-то у сцены ошивается или киоски обходит… Диалог еще продолжался, а Рихард оценивающим взглядом пробежался по облезлым бокам фургона и удивленно вскинул брови, разглядев в одном из окон еще две коротко-стриженных макушки, одна из которых аналогично Лоренцу пережила обесцвечивание пергидролью, а вторая точно принадлежала Шнайдеру. Барабанщик, заметив Круспе, оторвался от разговора и приветственно махнул рукой, после толкая своего собеседника в плечо. Тот обернулся и в груди у Рихарда что-то екнуло. Пауль широко улыбался, живо и открыто. Улыбался как будто бы весь: в нем улыбались губы, щеки, глаза и даже нос. С этой новой стрижкой он снова был похож на мальчика-панка из воспоминаний поздней юности, он даже выглядел как-то моложе. Робур тронулся дальше, расплескивая из-под колес раскисшую глину, а Круспе, словно привороженный, все смотрел вслед, не зная как классифицировать захватившие его эмоции. В чувство его привела тяжелая ладонь Линдеманна легшая на плечо: — …Feeling B играют в самом конце, так что мы даже успеем посмотреть. Прямо как в 87м, да, Шолле? Даже не верится, что это их последний концерт… И память тут же подкинула воспоминания о жарком лете в Хоэн-Фихельн. Его первое выступление на фестивальной площадке. Господи, какое же дурацкое и претенциозное название было у той его группы! Несмотря на палящее солнце, трава была того самого невыносимого оттенка сочной зелени, что режет глаз и позже навсегда ассоциируется именно с летом из беззаботного прошлого. Легкий бриз со шверинского озера нес в себе прохладу и долетал даже до сцены. Кто тогда только не выступал! Кажется именно тем летом и началась его нынешняя жизнь полная музыки и амбиций. И весь предыдущий опыт оказался жирно перечеркнут тем пьянящим ощущением открытой сцены. Рихард слабо помнил свое выступление, а берлинских панков и подавно. Ему тогда было абсолютно не до них — в то время он старался произвести впечатление на девушку, чье имя как и лицо он уже забыл, хоть и потом провел с ней несколько прекрасных недель. На память приходили только быстрые рифы, атональное нетрезвое пение-ор, да десяток другой человек перед сценой то слэмящихся, то танцующих пого. Круспе не сомневался, что в этот раз все будет точно так же. Только теперь он не сможет отвести от сцены глаз. Все его внимание будет отдано Ландерсу. И он был прав. Штайнбрюккен мало чем отличался от Хоен-Фихельн. Народу было вероятно побольше, да и вместо аромата нагретой солнцем травы в воздухе витала душная смесь запахов глинозема, алкоголя и мочи. Рихард не стал лезть в пекло, где сотня, а то и больше людей, столпившись у сцены, скакали словно сумасшедшие. Отдельные идиоты с нее еще и ныряли в пьяную толпу. Круспе усмехнулся стаканчику с пивом, невольно вспоминая как в Лобенштайне одного такого зарвавшегося любителя стейдж дайвинга Тилль приложил мощным ударом с правой. И судя по периодически хмурому лицу Пауля, тот был готов сделать то же самое с очередным долбоебом, кто пробежит по натянутым как нервы кабелям. Но даже не смотря на эту вынужденную суровость, было видно, что Ландерс наслаждается происходящим. Он неимоверно рад вновь оказаться на сцене, играть знакомые зубодробительные в своей скорости мелодии. Да черт побери, Пауль был рожден с гитарой в руках, рожден для сцены, и Рихард был готов признать, что гитарист из вертлявого панка куда лучший чем из него самого. Он бы не справился с такой скоростью после долгого перерыва. Он бы вообще не рискнул выступать на публику без нескольких недель серьезной практики. А Ландерс… ему кажется было все абсолютно по барабану: и идиоты-фанаты, и откровенно мерзкая холодная погода, и полупьяный вокалист. Ландерс дышал музыкой и Круспе не понимал, как тот мог заниматься чем-то другим. Сейчас, как никогда раньше Рихард осознал, что он по сути никогда не видел Пауля настолько искренним, настолько живым. Ну может разве что кроме того вечера в Тостере. На этой маленькой затерянной среди деревьев сцене Пауль был в своей стихии и словно целиком проживал какую-то иную, полную недоступных другим ярких красок, жизнь, стоило лишь его пальцам заставить гитару петь. Круспе практически не узнавал его. Да что там, он и не знал его таким — пропитанным музыкой, панковским задором, по сути свободным от всего рутинно-мирского. И это казалось невероятно досадным упущением. Сколько еще он упустил, не разглядел? Рихард криво усмехнулся сам себе. Все же в одном он был уверен на сто процентов: Пауль Ландерс был гребанным кубиком Рубика и наконец-то хоть одна грань этого пазла сложилась. Ближе к ночи мелкий дождь, что накрапывал едва ли не весь вечер, превратился в полноценный ливень. И Рихард в тайне радовался тому факту, что всех музыкантов Хагер размещал в своем доме, а не бросал на произвол судьбы с палаткой в руках. В такую погоду того и гляди проснешься на утро в луже, а если дождина затянется, то у особо счастливых будет шикарная возможность спасаться от оползня. Уве несколько раз упомянул о ненадежности местной почвы, уверяя особо переживающих в том, что все приехавшие в курсе этого аттракциона неслыханной щедрости и готовы если что бежать с вещами на выход. В доме Хагера было душно и накурено. Кто-то уже спал, кто-то продолжал пить, кто-то мучал акустическую гитару. Изрядно приняв на грудь, Круспе обнаружил себя сидящим на полу напротив Ромпе, что словно вождь безымянного племени разместился в продавленном линялом кресле. Алеша с весьма одухотворенным лицом вещал что-то о колесе сансары, эзотерике и прочих аюрведах. Бутылка абрикосового шнапса шла по кругу за его словами. Помимо Круспе пьяным бредням проспиртованного вокалиста внимало еще человек семь, а то и восемь. Все они смотрели Ромпе в рот и ждали своей очереди причаститься у священной бутыли. Слушать его было до безумия интересно и занимательно. И все что он говорил, казалось таким близким и правильным. Но Рихард словно лошадь мотнул головой, понимая, что еще чуть-чуть и завтра он продаст все что можно, чтобы купить билет в один конец на Гоа. Надо было делать ноги. Но эти самые конечности слушались через раз. Поэтому он шатко пополз в сторону выхода на террасу. Уже там, выбравшись наконец из полной перегара и сигаретного дыма комнаты, он начал хоть немного да приходить в себя. Облокотившись на перила, он высунул голову под дождь, осоловело ловя ресницами и губами крупные капли. — Ебать тебя развезло, — хихикнуло справа и Круспе грузно развернулся, встречаясь глазами с говорившим, — не стоило тебе пить с Алешей. Этого засранца ничего не берет, а народ ведется… Пауль снова улыбался. Немного снисходительно, но все же нежно. И снова курил свои Каро — их крепкий запах смешивался с дождем. Рихард так и стоял, опершись спиной на перила, наполовину высунувшись под непрекращающийся ливень. Голова, футболка — все промокло. А он все хватал ртом дождевые капли и не смел отвести глаз. От серебра колечек в ушах. От выбеленных коротких прядей. От еле заметной сеточки морщин в уголках глаз. От мягкой складки у рта. От тлеющего огонька на конце чужой сигареты. И от того как эту сигарету обнимают чужие губы. — Чего уставился? — в очередной раз рассмеялся Ландерс, и морщинки у его глаз стали отчетливей. Он снова затянулся своими Каро. И несмотря на дождевые капли, Круспе почувствовал как сохнет язык. — Влюбился что ли? Эти слова электрическим разрядом пробежали по телу и у Рихарда не было сил им сопротивляться. «Да, — подумал он, соглашаясь, — влюбился. С каждой встречей все больше и больше». И решительно поднял отведенные в поистине детском смущении глаза. — Пошли на свидание, — выпалил он, еле ворочая иссохшим от шнапса и нервозности языком. Смех у Пауля был звонкий, раскатистый, как и гром по ту сторону дождя. И самую малость растерянный. Он опустил голову на сложенные руки, пряча неловкую улыбку. Смотрел искоса, словно неверя: — Смешной ты, — говорил он, кусая губы. И Рихарду до безумия хотелось эти его губы поцеловать. Прямо тут. Прямо сейчас. Но он лишь отер с лица дождевые капли, зная, что любое его действие обернется пьяной катастрофой. — …выйди в дождь и в струях стой, верь в поток его святой… — мало разборчиво напел Ландерс и снова спрятался за горькой улыбкой, — так себе романтика, знаешь ли, шарахаться в потемках по колено в грязи среди пьяных тел… — Я серьезно. Он осознавал, что был безбожно пьян. Что его слова, несмотря на всю их искренность, воспринимались скорее как нетрезвый бред. И с высокой долей вероятности Ландерс скажет ему проспаться и подумать на свежую голову, а может даже и просто забыть весь этот разговор. Рихард не хотел забывать — ни этот дождь, ни что либо еще связанное с Паулем Ландерсом. Он уже и так слишком многое пропустил. Круспе весь подобрался, готовый отстаивать свои слова. И Пауль уже открыл рот, чтобы ответить, как дверь на террасу распахнулась, смешивая звуки дождя с шумом музыки и голосов: — Вот ты где! — Флаке едва стоял, удерживая себя вертикально только благодаря дверному проему, и судя по всему мало понимал с кем конкретно говорит, — там еще вискаря притащили. Пошли! — Пошли! — по-ребячески задорно, но все же наигранно, отозвался Пауль, щелчком запуская окурок в дождь. Напоследок он наградил Круспе долгим задумчивым взглядом. Но Рихард, в силу своего подпития, так и не смог его хоть как-то интерпретировать. «Пиздец», — подумал Круспе, пошатнувшись, когда дверь снова закрылась. Шум крови в ушах причудливо мешался с шумом дождевых капель. И этот бесконечный ливень был не в силах загасить то, что невольно разжег в груди Рихарда Ландерс. «Пиздец».

***

Тилль откровенно ржал, глядя на опухшую с похмелья физиономию Круспе. Сам Линдеманн при этом выглядел немногим лучше, но куда как бодрее, по крайней мере он не хватался за гудящую голову при каждом громком звуке. — …я сейчас либо схвачу инсульт, либо выблюю всю ту толченую картошку, которой нас завтракали, — простонал Рауш, попеременно прикладывая ко лбу то одну, то другую ладонь. — …блядская картошка… — Никаких блядей и инсультов в мою смену, — Шнайдер, словно бог из машины, явился пред светлы очи окружающих с упаковкой пива и широкой улыбкой на лице. Этот засранец еще в середине вечера отрубился под столом и теперь расточал благодушие и елей вместо перегара. — Дум, сгинь… — к стенаниям Саши присоединился страдальческий голос Флаке, — мне тошно от твоей свежей рожи. — Ой, да ладно тебе, — усмехнулся Кристоф, раздавая жертвам зеленого змия первую анти-похмельную помощь, — это лишь первый день фестиваля. То ли еще будет! Между прочим, я видел как Алеша уже мешает себе и всем желающим слэммер! — В такую рань? Он что — бессмертный? — Рауш казалось был искренне удивлен. — Это он так разминается… — отозвался Кристиан, опустошая уже вторую банку пенного. С каждым новым глотком на его лице медленно проявлялось облегчение. — А Пауля не видел? — Конечно видел, — Шнайдер потеснил алко-мучеников на скамейке и открыл себе пиво, — он можно сказать самопожертвенно пытается защитить алкогольные запасы Хагера от покушений Ромпе. — Одну бутылку спас, другую — распил с Алешей? — Примерно так. Впрочем в обороне ему помогает Олли. Так что бой, можно сказать почти что равный. — Учитывая, что Ландерс борется на два фронта это весьма смелое заявление, — хмыкнул Тилль и обвел присутствующих взглядом, цепляясь за измято-хмурое лицо Рихарда, гордо переносящего муки вчерашних возлияний, — сходил бы ты еще за пивом, Шолле, а то Дум принес как украл. Задно и принесешь вести с полей сражений. — Какой-то ты подозрительно добрый… — пробормотал Круспе, впрочем поднимаясь с насиженного места и разминая шею. — Это не я добрый. — отозвался Линдеманн, — это с тобой похмельным работать невозможно, да и твоя опухшая рожа местную фауну распугивает — за полчаса даже никто из местных не появился. — Ты погоду видел вообще? — огрызнулся Рихард, которого мелкая морось, непрекращающаяся с самого утра, уже порядком достала, — местные, в отличие от нас, все по домам сидят, в сухости и тепле! — Нежный какой нашелся! — беззлобно бросил Тилль вслед Круспе, а тот не постеснялся показать средний палец в ответ, — отправь тогда Олли себе на смену, а сам в сухости и тепле на жратве постоишь. Хоть по специальности впервые в жизни поработаешь! — Нахер иди! Лучше бы он скручивал ебучие колеса под дождем. Поток голодных и просто жаждущих пожрать нахаляву казалось не прекращался ни на секунду. Спасибо хоть Ландерс иногда подбрасывал отсыревшие за ночь дрова в походную печку и адово варево в трех здоровенных кастрюлях, которое Ридель окрестил кашей, сохраняло относительно жидкие свойства. Сам Круспе на фоне общей запары откровенно об этом забывал. Его то отвлекали вечно заканчивающиеся сосиски, то остывающий кофе, то еще какая-нибудь неучтенная общепитовская хренотень. В этой безумной круговерти он даже позабыл о своем тяжком похмельи и желании поговорить с Паулем на трезвую голову. Поэтому Рихард, возвращаясь с очередной миссии по забрасыванию сосисок в котел, более чем удивился, обнаружив Ландерса на раздаче — тот облокотился на прилавок и всем своим видом излучал притворное сожаление: — Все, ребят. Лавочка закрыта — даже хлеба не осталось. Ждите обеда. Очередь в ответ недовольно загудела. — Извиняйте, — он развел руками, — ничего не могу поделать. Попытайте удачи в другом киоске. — А пиво? — крикнул кто-то с болотно зеленым помятым ирокезом и его тут же поддержало еще несколько голосов. На лице Ландерса отобразились карикатурные муки выбора приправленные здоровенным ворохом сомнений. Он снова облокотился на прилавок, пригибаясь как можно ниже, словно желал поведать какую-то страшную тайну. — У меня последний ящик пшеничного Кристалла. Хозяин просил придержать. Ну сами знаете, — доверительно затараторил Пауль, периодически делая паузы, чтобы настороженно вглядеться куда-то за спины собравшихся. — Но раз такое дело. В качестве извинения… а начальнику скажу, что забыл отложить… Ландерс сделал жест рукой, мол ожидайте, а сам быстро метнулся мимо Рихарда в небольшой закуток за «кухней», где этого самого пива и не только пива было хоть залейся. Возвратился он с ящиком самого простого вайсбира и, звеня бутылками, на все лады водрузил его на стойку: — …вы только это, ребят, скорей разбирайте, пока никто не увидел… «Ребятам» не нужно было повторять дважды — они опорожнили тару быстрее чем пенсионерки лоток с сезонными фруктами на утренней распродаже. — Еще раз простите, — криво улыбнулся Пауль и выудил из-под прилавка картонку с надписью «закрыто». Когда очередь в большинстве своем рассосалась, Ландерс подхватил Круспе под локоть: — Валим отсюда, пока новых не набежало… — Ты ведь в курсе, что у меня еще полторы кастрюли полных? — Да забей ты на эту кашу. Уве ее потом свиньям скормит. И вообще, время к обеду, а у нас даже перекура не было. Поэтому возьми нам по пиву, которое закончилось, а я из хлеба и сосисок, которых тоже к сожалению нет, чего-нибудь соображу, — с этими словами Пауль подтолкнул товарища в сторону коробок с алкоголем, а сам принялся вылавливать из котелка недоваренные сосиски. Круспе уже с минуту сидел на пустых ящиках аккурат за киоском. От противной мороси спасал небольшой навес. Чуть в отдалении гремела музыка — кто-то явно занял сцену. А значит людской поток изменит направление от «кормушек» к развлечениям. Так что прав был Пауль, объявив перерыв — какой смысл париться на кухне ради десятка человек. Рихард откинулся на стену, вытянул ноги и с удовольствием закурил, позволяя себе расслабиться. Только сейчас он понял насколько на самом деле устал и как хорошо, что кулинарный техникум остался далеко позади. Прозябать в какой-нибудь столовой это последнее чего ему хотелось в жизни. Едва сигарета дотлела до середины, появился Пауль с двумя пластиковыми мисками наперевес. — Жрать подано, — торжественно изрек он и плюхнулся рядом с Круспе, — сигареткой угостишь? Рихард пошарился по карманам и протянул мятую пачку. — Каро? — Ландерс вскинул в удивлении светлые брови, но сигарету взял и беззастенчиво прикурил от той, что держал во рту Круспе. — Ты же вроде другие куришь… От неожиданной близости Рихард сбился с мысли и еще пару мгновений не мигая смотрел в смеющиеся глаза напротив, пока от табачного дыма не заслезились собственные. — Да я и курю, — придя в себя, ответил он, выбросил окурок подальше в траву и продолжил, по-прежнему не отпуская чужого взгляда, — правда в последнее время мне почему-то хочется только Каро. «Господи, Круспе, что за тупые и пошлые подкаты!» — одернул он сам себя. Кажется в присутствии Пауля у него напрочь отключались мозги, потому что кровь отчаянно устремлялась в другие места. Или он всегда нес такую чушь, а все остальные велись из жалости? Ландерс хмыкнул и отвел глаза, спрятав смущение за кривой усмешкой и внезапным интересом к своим ботинка: — Кто в здравом уме будет курить эту гадость… — Флаке тоже что-то подобное сказал, — решил сменить тему Рихард, сам чувствуя неловкость, — да и Шнайдер, и Тилль… Казалось бы после всего, что было между ними, простые слова не должны вгонять никого из них в краску, но тем не менее… Когда отношения успели стать чем-то сложным, а он сам таким невероятно косноязычным? Круспе открыл одну из прихваченных бутылок и протянул ее Ландерсу. Тот благодарно кивнул и в ответ вручил миску с кривыми бутербродами. Некоторое время они молчали, занятый каждый своим: Пауль пивом, Рихард внутренними противоречиями. Вся его утренняя бравада повторить приглашение на свидание судя по всему отступила вместе с похмельем. — Знаешь, насчет вчерашнего… — несмело начал он, но Ландерс тут же его перебил. — Вы когда выступаете? — Завтра. — Вечером? — Да если бы, — хмыкнул Рихард и задумчиво почесал за ухом, — Хагер на такое бы не расщедрился. Мы занимаем сцену где-то после обеда, если не будет никаких накладок. Придешь послушать? И Пауль вдруг расплылся в широкой немного дурашливой улыбке, словно услышал что-то воистину для себя важное. И от этой его искренности сердце Круспе до глупого гулко зашлось в грудной клетке. — Обязательно, — отозвался Ландерс и, казалось, стал улыбаться еще шире. Он наверняка и так бы пришел, подумал Рихард, ради Лоренца и Шнайдера. Как минимум, чтобы не разрушить и без того хрупкую и всячески поломанную старую дружбу. Как максимум — посмотреть, во что они без него вляпались. Но все это было уже не важно. Рихард и забыл, что еще какой-то месяц-полтора назад считал Пауля невзрачным, одним из многих привычных глазу берлинских мужчин. Сейчас он даже не допустил бы подобной мысли. Ему не требовалось ни стимуляторов, ни подсказок со стороны, чтобы окончательно удостовериться в том, что он был влюблен — нежданно и безвозвратно, и с большой вероятностью — как никогда ранее. И это чувство не тяготило его, пусть он и впервые был влюблен в мужчину, отношения с которыми он никогда не уводил дальше постели. С Ландерсом ему хотелось того самого «всякого» — неосторожное слово, что он бросил при первой их новой встрече. Но теперь это «всякое» размыло свои границы и вышло за пределы плотского. Рихард желал не единственно тела сколько уже души: встреч, прогулок, разговоров, одной на двоих сигареты, дурацких посиделок на кухне и улыбок — тех самых живых и настоящих, предназначенных для него одного. А еще, как ни странно, музыки. Ему, ныне отчего-то потерянному среди полей Тюрингии, явилось яркое в своей простоте откровение — он хотел создавать с Паулем музыку. Он хотел знать наверняка на что тот способен как музыкант. И чтобы все, что рождала гитара под его быстрыми пальцами, в равной степени принадлежало им обоим. Было частью каждого из них — их продолжением… — …кажется я хочу от тебя детей… — ошеломленный эмоциями, выдохнул Рихард, в очередной раз запоздало осознавая смысл вырвавшихся слов и тот факт, что произнес их вслух. Он тут же смутился и попытался исправиться, — что-то я сегодня херню я несу… Ландерс продолжал по инерции улыбаться, но в прежде горящем взгляде теперь читалась растерянность. Он несколько нервно хихикнул, но кивнул, соглашаясь. — Знаешь, в моей голове это звучало логично… — оправдания ничуть не помогали. Кажется сегодняшнее утро побило все рекорды по уровню неловкости. Еще пара искрометных реплик и можно будет попытаться утопиться в кастрюле с кашей. — Очень странная у тебя логика… — Пауль отпил пива и закусил губу, в попытке сдержать рвущийся наружу смех. — Просто дай мне уже умереть со стыда! — остатки самоконтроля изменили Рихарду и он со стоном отчаяния закрыл заалевшее лицо руками. Глядя на эту картину, снова приложившийся к бутылке Пауль сдавленно фыркнул, потом как-то странно булькнул. Пиво пошло у него носом — и он взорвался смехом как воздушный шарик, который кто-то ткнул в бок иголкой. Он смеялся и смеялся, до слез и икоты, да при этом так заразительно, что Круспе сам того не заметил как присоединился к истеричному веселью. Раскрасневшимися, едва ли не согнутыми пополам и ржущими как две полоумные гиены их и застали: — Какие люди! — небритый лохматый детина, явно уже не трезвый и перемазанный по самые плечи глиной, вынырнул из-за угла и широко раскрыв объятья направился им навстречу. — А я думаю, чего это честному человеку выпить не нальют, а это Ландерс от работы отлынивает! Пауль тут же соскочил со своего места и с восторженной улыбкой бросился к незнакомцу. — Экки! Грязная ты свинья, а не честный человек! — он от души обнял чумазого мужчину и несколько раз хлопнул того по спине, словно от этих манипуляций осыплется налипшая к нему грязь, — Татьяна снова не вынесла твоего хмельного очарования и тебя тащили за машиной волоком? При упоминании Татьяны Рихард насторожился и весь даже как-то подсобрался. Он знал только одну женщину с таким именем и пересекаться с ней не входило в его планы. «Экки» же в ответ на замечание Пауля хрипло рассмеялся: — Если бы и так! Но хрен там плавал! — с мужицкой простотой добавил он, — сначала «шеви», а потом и «бус» из грязи выталкивали, даже «Днепр» и тот пришлось закатывать. Размыло в этом году все к хренам! Это уже не «штайн», это какой-то «шламм»-брюккен выходит! — Кстати о камушках, — Ландерс обернулся и кивнул в сторону Рихарда. Сидеть становилось как-то уж слишком неприличным — хотя кого на этом фестивале заботили приличия — и Круспе подошел поздороваться, — это Рихард из Rammstein, они завтра играют. — Уилфред, — пробасил чумазый детина и крепко пожал протянутую ладонь, — Экштайн, — довольный тем, что поддержал шутку, он хохотнул и продолжил, — но лучше просто Экки. Мы вечером выступаем. Freygang всмысле, не я. Сам я давно не играю. Чисто побухать приехал в хорошей компании. К слову, я Лоренца мельком видел. Ромпе тоже где-то тут? — Ага, — ответил Пауль, — либо спит уже где-то, либо в соседнем киоске по-прежнему разоряет Уве. Жаль, что вы вчера не приехали — мы прощальный концерт играли. Лицо Экки карикатурно вытянулось: — Прямо таки прощальный? Больше никакого Feeling B? Совсем-совсем? А как же ваши фанаты? А что Алеша будет делать? А ты сам… — он продолжал бесстыже сыпать вопросами, совершенно не замечая, что каждый новый втыкается в Ландерса словно нож. Он ведь только выглядел толстокожим мальчиком-панком из прошлого, а на самом деле, как догадывался Рихард, Ландерс сжег свою дубленую панковскую шкуру вместе с мостами несколько лет назад и теперь ускоренными темпами старался нарастить все обратно. Только эта херня так не работает. Для этого нужно время. Чертова куча времени. Веселье капля за каплей покидало Пауля. Еще пару мгновений назад он, казалось, парил над окружающей его действительностью — в меру пьян, в меру беззаботен; но Экки своими вопросами с размаху макнул его с головой в реальность, и та пристала к телу как грязь Штайнбрюккена. На лице Пауля еще оставалась вежливая улыбка, но взгляд сделался холодным, растерял весь озорной блеск. Все стремительно неслось по пизде как расшатанная вагонетка американских горок в Шпреепарке. Круспе невольно сжал кулаки. — …Ландерс, да завали этому Тарзану хлебало! — раздался звонкий голос и Рихард никогда бы не признался, но сейчас он как никогда был рад появлению рыжеволосой Бессон. — Чего сразу Тарзан? — возмутился Экки. — Потому что тебя явно обезьяны воспитали, чучело ты бесцеремонное! Круспе, — она холодно кивнула Рихарду и тот ответил ей тем же. Они расстались на не самой лучшей ноте. Казалось бы прошло чуть больше года, а льдом, что между ними образовался, можно было потопить не один «Титаник». А ведь они играли пусть и недолго в одной группе и даже встречались какое-то время. Ничего серьезного — так интрижка, в которую вылился многолетний интерес, скука и слишком близкое сотрудничество. А ведь когда-то Рихард думал, что именно с Татьяной прозвучит его музыка. И тем обиднее было узнать, что Бессон, Трёгер да и много кто еще из общего окружения прогнулись под режим и доносили все что можно и все что нельзя штази. Едва правда всплыла наружу, как тут же пропало очарование и Татьяной и совместным проектом. Слишком уж свежи были воспоминания о ночи проведенной на Рушештрассе, прочно вбитые полицейскими дубинками. И годы знакомства, и месяцы близких встреч — все покрылось толстой коркой льда и предательства. Круспе вычеркнул из своей жизни участников Die Firma и не искал с ними встречи, впрочем они поступили в его отношении точно так же. И вот теперь он смотрел как Татьяна обнимает Пауля, а тот с выражением крайнего облегчения и даже радости на лице расцеловывает ее в обе щеки. Что-то неприятное шевельнулось у Рихарда в груди, но это была не ревность. На задворках памяти скреблось и скулило, как побитая собака, смутное знание, что до него гитаристом в Die Firma многие годы был Ландерс. Черт его знает почему он вспомнил это именно сейчас. Вероятно во всем виновато явление рыжей Бессон и ее излишне трогательное воссоединение с Паулем. А может он снова выдумывает всяческие глупости и верит в них как распоследний дурак. Копилка незаданных вопросов полнилась день ото дня, но Рихард в очередной раз не находил в себе сил задать хоть один из их. Он страшился услышать возможные ответы.

***

— …а Ландерс случаем не был осведомителем в штази? — Круспе старательно перекрикивал шум разгоряченной толпы и рев музыки со сцены, где уже вовсю зажигали в прямом и переносном смысле Freygang. Лоренц, до этого пьяно разглагольствующий о своей первой встрече с Грайнер-Полем и о распрекрасной беззаботной юности в ГДР, резко замолчал и окинул Рихарда странным нечитаемым взглядом. На сцене как раз завершилась очередная композиция, поэтому молчание установилось воистину гнетущее. И чем длиннее становилась пауза, тем паршивей Рихард себя чувствовал. Он сделал несколько глотков из бутылки шнапса, которую они делили на двоих с клавишником. Вернее бутылка целиком и полностью принадлежала Лоренцу, но Круспе здраво рассудил, что в одного пить это моветон и алкоголизм, а предстоящий разговор нужно хоть чем-нибудь подмазать, поэтому без лишних прелюдий экспроприировал бутылку в общее пользование. Шнапс обжег горло и Рихард закашлялся. Флаке тут же отмер и зашелся лающим смехом, неуклюже запрокинув голову: — Ландерс? В штази? — сквозь хохот, икоту и общий гул было трудно разобрать слова, облачками перегара вырывающиеся изо рта Лоренца, — я даже представить себе этого не могу… Но видимо что-то такое возникло в его голове, потому что ржать он стал еще громче. — Да на него папка в архиве в два раза толще моей! А ведь Алеша старался, сглаживал углы с разведкой… — Флаке потребовал бутылку обратно и прилично так отхлебнул, — у него же шило в жопе с телебашню! До сих пор смешно, что его пытались завербовать. Татьяна и Трёч из кожи вон лезли, чуть ли не за ручку его в управление водили мол посмотрите какой будет хороший осведомитель. Ха! Надо было слышать как Пауль их всех хуями крыл! Так что Ландерс и штази это как эти, мать их, прямые, ну которые не пересекаются…. Ну ты понял мысль. Флаке отсалютовал бутылкой и сделал очередной большой глоток. — То есть он знал, что Бессон и Трёгер… — Да не… — Лоренц фыркнул, отмахиваясь, — никто ничего не знал. Это позже вылезло. Обидно конечно, когда твои друзья своего рода доносчики, но если хорошенько подумать, то тогда это имело свой смысл, сумасшедший конечно, но какой был. В общем и целом было приятно узнать, что мир не только черно-белый, как нам всем поголовно казалось… Флаке снова замер, не донеся бутылку до рта: — Цвен, — сказал он и старое имя неприятно резануло слух, — ты какие-то странные вопросы задаешь в последнее время… Взгляд у Лоренца был неожиданно трезвым — хотя в темноте да спьяну могло и не такое показаться. — Да я вообще сегодня херню несу, — поежившись, робормотал Рихард.

***

— Блядь, блядь, блядь… — Круспе, не переставая материться, наворачивал круги в закутке за сценой, где они готовились к выступлению. Рауш был невменяем. Не пьян, как большинство присутствующих, а именно ушатан чем-то покрепче. Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, улыбался как идиот и без остановки нес какую-то чушь, пока над ним поочередно порхали то Олли, то Флаке. Тилль же предупредительно изображал пограничный столб между Сашей и стремительно звереющим Рихардом. — Ну как там наш больной? — забросил удочку вернувшийся с кофейником Шнайдер, тут же впрочем переключая свое внимание на главное действующее лицо разворачивающейся трагедии. — Эту херню самолично Ромпе варил — я не знаю, что он туда насыпал, но сказал, что даже мертвого должно поднять. Флаке принюхался и поспешно зажал нос: — …да я уже от одного запаха этой бурды трезвею, как вспомню какая она на вкус. Но я не уверен, что сработает на нашем пациенте. — Тут, увы, без проверки опытным путем не обойтись, доктор, — хмыкнул Дум и поставил кофейник в ближайшую лужу, чтобы мерзкое варево чуть остыло. Он отряхнул руки и бросил как бы невзначай, — …а может без него отыграем? Но кажется именно оглашения вслух чего-то подобного Рихард и ждал. Он резко дернулся в сторону, но затормозил о тяжелый взгляд Линдеманна. — Без ритмгитары? Ты сам понимаешь, что говоришь? — Круспе возмущенно фыркнул, — звук по плотности провалится к чертям! У нас, блядь, завязано все на две гитары. Ты вроде бы считать умеешь! Не на одну, а на ДВЕ. Я соло на голяк играть что ли должен? — Не разводи панику, — Линдеманн опустил тяжелую ладонь Рихарду на плечо, то ли пытаясь поддержать, то ли удержать на месте в случае чего. — Сейчас зальем в него алешиной бурды и подождем минут пять-десять. Если чуда не случится, скажем Хагеру, что у нас форс-мажор и отменим все нахрен. На Штайнбрюккене свет клином не сошелся. Завтра в Потсдаме на опенэйр зато отыграем как за два. От обиды хотелось взвыть раненным зверем, но Круспе стиснул зубы, кивнул и молча отвернулся. Он не сможет объяснить нахрена ему сдалось именно это выступление. Его попросту не поймут, скажи он остальным, что там в полупьяной толпе их выхода на сцену ждет Ландерс и что, черт побери, ему, Рихарду, надо чтобы тот их услышал и увидел. Он конечно мог бы наврать с три короба, мол страсть как хочет произвести впечатление на какую-нибудь девицу, которую подцепил пока раздавал вчера кашу, или что встреча с Бессон пробудила давно умолкнувшие чувства и он обещал показать чего добился на музыкальном поприще. Только черта с два, кто на это поведется: Тилль ни за что не поверит, что Круспе клеил девиц с половником наперевес, а Олли и Шнай были свидетелями его драматического разрыва с Татьяной и клятвенных заверений, что к ней он теперь и на километр не приблизится. — Где он вообще дурь взял? — Круспе задался этим вопросом вслух, Линдеманн в ответ пожал плечами. — Понятия не имею. Но с собой он ее точно не привез — я все карманы ему вывернул еще перед самым отъездом. — И в чехле смотрел? — Конечно смотрел, я ж не идиот. Саша мне клялся и божился, что без сюрпризов едет. — Сюрпризы его видимо тут поджидали… — Рихард стиснул переносицу и беззвучно выругался, — Хагеру уже сказали, что у него на фесте какие-то мудаки дурь толкают? — Почти, — отозвался Шнайдер, склоняясь над лужей, чтобы проверить кофейник, — я Алеше рассказал, тот конечно обещал Уве все передать, но Алеша есть Алеша. Да и как-то не до розысков Хагера было, сам понимаешь. О, кажись подостыло. Доктор Лоренц, вам слово! Флаке хмыкнул и профессорским жестом поправил очки: — Думаю Сашу надо зафиксировать. На всякий случай. Линдеманн кивнул, присел ровно за Раушем и крепко обнял того со спины, прерывая любые попытки к освобождению. Риделю команды не потребовалось, он без лишних слов зажал Саше нос. Тот сначала пучил глаза, не совсем понимая, что происходит, но остатки здравого смысла и инстинкт выживания совместно превозмогли наркотический дурман — ритмгитарист распахнул рот, отчаянно хватая воздух. — Давайдавайдавай… — затараторил Флаке, едва не пританцовывая на месте, и Шнайдер принялся вливать в отчаянно сопротивляющегося Рауша алешиной варево. Когда достаточное количество пойла оказалось в пациенте и местами на окружающих, Олли свободной ладонью закрыл Саше еще и рот, чтобы тот не вздумал плеваться. Рихард мысленно злорадствовал, наблюдая за мучениями второго гитариста, и даже в какой-то мере чувствовал себя отомщенным, особенно когда тот скривившись все же проглотил бурду. Но чувство это было не долгим, мгновение спустя Рауш снова как ни в чем не бывало нес какую-то околесицу с дебильной улыбкой на лице и даже позволил себе уютно устроиться в тиллевой хватке. — И когда оно подействует? — терпение Круспе медленно, но верно подходило к концу. — Минут пять точно, — ответил Лоренц, — пока можем звук отстроить, барабаны там подкрутить. И если подействует, то на выступление эффекта должно хватить. — А если не подействует? — Значит, не подействует. — Просто, блядь, прекрасно! — Рихард снова принялся мерять шагами и без того утоптанный пятачок земли. Музыка со сцены прекратилась — предыдущая группа заканчивала выступление и что-то вещала напоследок слушателям. У них действительно оставалось не так уж много времени до пересменки. Минут пять-десять чтобы освободить площадку, столько же чтобы ее занять и отстроиться. И если Рауш не придет в себя, то можно смело ставить крест на этом фестивале. В приступе пессимизма Рихард уже прикинул, что и в каком количестве выпьет, чтобы заглушить в себе неумолимо подступающее как тошнота разочарование. Он зальется по самые брови и пусть его бессознательным везут до самого Потсдама — план Б звучал как нажраться до поросячьего визга и жалеть об этом ближайшие два дня. А потом он протрезвеет и набьет таки Саше морду и никакой Линдеманн его в этот раз не удержит. С этими мыслями Рихард нервно закурил, раз двадцать прокляв сквозняк и через раз работающую зажигалку. Группа, покинувшая сцену, пожелала им удачи. Шнайдер даже с кем-то перекинулся парой фраз — видимо старые знакомые. На автомате Круспе взял гитары — свою и Сашину — и поплелся на площадку. День был в самом разгаре, все еще пасмурно, но хоть без дождя. Народ лениво топтался у сцены, гудел на разные голоса. Многие разошлись — как раз время обеда. Возможно Пауль снова стоит на раздаче, подумал Рихард и окинул взглядом редкую толпу, лучше бы и так, не увидит этого позора. Подключив педали и гитару, он кивнул Лоренцу, вставшему за микшер. Тот еще раз проверил канал и вывел громкость на колонки. Гудело конечно что твой трансформатор. Возможно пора струны поменять, а может просто звук говно, кто знает. Круспе сыграл простенький риф на клине, выровнял снятие между хамбакером и синглом, хоть как-то минимизируя посторонний шум, потом включил перегруз и подкрутил на педали ручки. Звучало конечно так себе, но лучше уже не будет. Потом была ритм-гитара. Все то же самое. Правда стоило хоть Риделя попросить встать за лида, чтобы подбить общее звучание, но Рихарда уже медленно, но верно накрывала апатия. Будь что будет, а и Саше он при любом исходе пропишет в табло. Отстроившись, Круспе спустился обратно за сцену, где бледного и взопревшего как лошадь Рауша непередаваемо выворачивало наизнанку. Явившись как черт из табакерки Флаке, хлопнул Рихарда по плечу и с широкой улыбкой резюмировал: — Кажись, без отмен сегодня. Сашу, как и предсказывал Лоренц, действительно хватило почти на все выступление — на последней песне он стал сбиваться с ритма, путаться и снова терять связь с реальностью, так что пришлось экстренно увести гейн с ритм-гитары, а Рихарду всячески извращаться, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту в звучании. Радовало, что Олли быстро смекнул куда ветер дует и подхватил вынужденную импровизацию ритмически. А ведь все так неплохо начиналось! Но выступление состоялось, публика ревет, что еще нужно для счастья? Ландерс. Улыбчивый. Растрепанный. Восторженный. — Ребята, ну вы даете! — Пауль бросился обнимать Шнайдера и Флаке, — это просто огонь! — Так ты все-таки слушал! А то все хвостом крутил, мол не смогу я, не смогу… мелкий ты засранец! — Дум растрепал и без того торчащие в разные стороны волосы Пауля, а тот только смеялся едва пытаясь увернуться. К старым товарищам присоединился и Линдеманн, который сначала помог Оливеру увести со сцены Рауша, а теперь принимал от Ландерса вполне заслуженные комплименты. Чувствуя себя бесконечно усталым, Круспе решил не вмешиваться в естественный ход вещей. Возможно ему будет достаточно и того, что Пауль был среди зрителей. Да кого он хочет обмануть! Конечно, не достаточно. Он отчаянно, едва ли не по детски, жаждал его внимания. Но стоило лишь увидеть как тот же Тилль запросто хлопает Ландерса по плечу, или как в очередной раз треплет его по волосам Шнайдер, как голова взрывалась от непрошеных мыслей и необоснованной ревности. Невыносимо хотелось, чтобы Пауль заметил его смятение и снова сказал ему не думать, и горько целовал, забирая с собой все заботы, принося уставшей истосковавшейся душе долгожданный покой. Но это невозможно, по крайней мере сейчас. Чтобы хоть как-то смирить внутренних демонов, Круспе срочно требовалось чем-то занять себя — он принялся собирать оборудование: молча и даже с каким-то остервенением скручивал кабеля, распихивал по чехлам инструменты. Увлеченный, он даже не заметил появления Freygang в полном составе. Только когда в закутке у сцены стало шумно и кто-то неуклюже врезался в него со спины, он вернулся в окружающую его действительность. — Смотри куда прешь! — Хей! — Экки все такой же нетрезвый, но уже менее чумазый, примирительно поднял руки, — камушек! Видел ваше выступление. Неплохо отыграли. Правда финалочку запороли… Рихард пропустил этот комментарий мимо ушей, пересчитывая в уме педали. — Звук просто глобально просел, это сложно было не заметить, — поцокал языком Экштайн. — Тренированным ухом уж точно. Я Паулю так и сказал… — Эй, Шнайдер, — бросил Круспе поверх собравшихся, демонстративно игнорируя в очередной раз лезущего не в свое дело Экки, — я пойду твое железо сниму… Но дожидаться ответа Рихард и не собирался — ему просто нужен был предлог, чтоб избавиться от чужой навязчивой компании. Коментарий Экки неприятно саднил: слажали. Не хватило ни умения, ни таланта, чтобы вытащить все на собственном горбу из ямы, в которую они стремительно летели стараниями Саши. Рихард сделал все что мог, и все же этого было не достаточно. Ядовитый червь обиды триумфально подтачивал и без того шаткие остатки его самооценки. Эти несколько дней фестиваля выдали Круспе слишком много, зачастую болезненных, откровений. Хоть бы мгновение — перевести дух, да собрать воедино мысли… — Ты конечно ловко свалил, я даже не сразу заметил, — Пауль появился словно бы из воздуха и придержал стойку, пока ушедший глубоко в себя Круспе скручивал райт. — Самого не хватятся? — будто бы на автомате выдал он. — Не-а. Я твоим сказал, что хреновые они товарищи раз ты в одну рожу инструмент собираешь и вызвался добровольцем. Рихард удивленно вскинул брови. — Хотя они мне советовали не лезть, и этот ваш длинный… — Олли. — Ага, он самый, будто очнулся и все порывался вместо меня пойти. Круспе хмыкнул и с легкой улыбкой переключился на хай-хет. Но замок заклинило, и как бы Рихард не старался, тот не проворачивался. — Дай я попробую, — Ландерс перехватил эстафету по скручиванию замка, то подлезая под стойку, но нависая сверху, — каждый раз говорю Хагеру, что стойки эти надо раз в год менять, ну или резьбу проверять или пусть все со своими замками ездят, потому что каждый раз такое дерьмо… Придержи-ка тут снизу. Ага, двумя руками… — Ты про барабаны со мной решил поговорить? — И да и нет, — не растерялся Пауль и несколько нервным жестом пригладил волосы, — мне понравилось ваше выступление. В целом конечно огонь, но местами было такое себе. Круспе фыркнул. — Уилфред уже поделился со мной своим чрезвычайно важным мнением по поводу финальной композиции… — Какой еще Уил… Да, пусть Экки себе в жопу это мнение засунет, — Ландерс еще раз налег на замок и тот поддался, — между прочим, на последней песне я только на тебя и смотрел. И если что, это значит «да». — Что «да»? — Рихард недоуменно уставился на замок хай-хета в протянутой руке Пауля. — Я пойду с тобой на свидание, Цвен.

***

Рокночь в Потсдаме прошла едва ли не в тумане. Рихарда уже мало волновал Саша и его убогие оправдания или то, как гудели усилители и каким получался звук на выходе. Еще свежо было в памяти сказанное Паулем «да» и то, как тлел на губах оставленный им поцелуй, скрытый от чужих глаз бас-бочкой. И от этого Рихард чувствовал себя одновременно и счастливым и глупым — Пауль конечно же согласился, но ни дата ни время свидания не были оговорены. Они даже не обменялись контактами — видимо зря Круспе снимал квартиру с телефоном. Все их встречи носили настолько случайный характер, что Рихард не удивился бы встреть он Ландерса у киоска с кебабом где-нибудь в Шарлоттенбурге. Но черт побери, еще ни одной девице не удавалось занять мысли Круспе так, как это вышло у Ландерса. Да и вообще, с появлением Пауля жизнь Рихарда не то чтобы перевернулась с ног на голову, но точно приняла какой-то странный оборот. Несмотря на то, что он зарекся смешивать личную жизнь и музыку, Круспе уже торжественно мчался навстречу с до боли знакомыми граблями — почему бы не разделить не только постель, но и сцену, это же так удобно и практично. Черта с два! Плавали — знаем. Но Рихард не мог удержаться — Ландерс, как заноза, слишком плотно запал ему в душу, и Круспе не желал отказываться пусть и от мизерного но шанса, что вот на этот раз все точно выгорит. К тому же грешно разбрасываться такими талантливыми гитаристами. Мысленно Рихард уже вычеркнул Рауша из группы и поставил на его место Ландерса. Получившаяся картинка ему нравилась даже более чем. Теперь бы добавить к ней звук — отчего-то у Круспе не возникало сомнений в том, что Пауль отлично впишется в их коллектив. — Да ну нахуй, — если бы руки Шнайдера не были заняты палочками он бы перекрестился, — ты не понимаешь о чем говоришь, и я не шучу. Никаких Ландерсов! Не знаю, чем этот вертлявый пиздюк тебе приглянулся, но с ним невозможно работать! Ты первый же взвоешь! Флаке подтверди! Лоренц порхающий над своим инструментом прищурился на Рихарда и медленно кивнул. В его взгляде откровенно читалось «а я знал, что с этими твоими вопросиками не все чисто». — Я с ним несколько лет в одной квартире жил и скажу без обидняков — Пауль это пиздец. — Да я же вам не сожительствовать с ним предлагаю, а попробовать на ритм-гитару! — А Рауша куда? — задал очевидный вопрос Дум. — В жопу Рауша, — резко ответил Круспе и поморщился, — а еще лучше в больничку. Кредит моего доверия он уже исчерпал. Не знаю как это будет — работать с Ландерсом, но с Сашей я уже наработался на всю оставшуюся жизнь. — Тут я конечно в какой-то мере соглашусь, — вмешался в разговор до этого молчащий Тилль, — но если вы забыли, у нас выступления до середины следующего месяца расписаны. Каждые выходные играем. Вряд ли Ландерс за неделю въедет в материал — хотя играет он конечно классно… — Этот-то въедет, можете не сомневаться, — продолжил мысль Флаке, — только он откажется. У него времени банально не хватит — он же работает как проклятый. Ромпе его опять как богатую невесту обхаживал, чтобы на фестивале отыграли. — Ты просто завидуешь, — с улыбкой протянул Шнайдер, — тебя-то и уламывать не пришлось. — Да кто бы говорил… — не остался в долгу Лоренц. — В общем, не знаю, что Алеша ему обещал, но чую танцы с бубном были те еще. — А может он просто так согласился? От большой любви к искусству, — заочно обижаясь за Ландерса, спросил Рихард. — Лет пять назад я бы тоже так подумал, — как-то особенно отчаянно вздохнул Флаке, то ли мысленно возвращаясь в страну своей юности, то ли устав от бессмысленного по его мнению спора. — За спрос денег не берут, — невозмутимо заметил Тилль и оглядел присутствующих, — наше дело предложить, его дело отказаться. Никто же не говорит, что вот прямо сейчас его в оборот берем без лишних реверансов. Мы на него посмотрим, он на нас… — Будто мы Ландерса не видели… — Шнайдер цокнул языком, — но помяните мое слово, уже на следующий день наш Круспе будет вспоминать Сашу с любовью и обожанием. Ландерс неожиданно объявился после их выступления в Кнааке. Неожиданно для Рихарда — тому хватило ума вести себя непринужденно, хотя ладони, которыми он обнимал приглянувшуюся ему за вечер девушку вмиг вспотели. Для Шнайдера появления Ландерса неожиданностью не стало — он, несмотря на собственные слова, решил рубить с плеча и, как оказалось заручившись поддержкой Лоренца, пригласил бывшего согруппника на концерт и на небольшой междусобойчик последовавший за ним. Чувствуя себя ни много ни мало буридановым ослом, Круспе бросал осторожные взгляды в сторону окруженного знакомыми и друзьями Пауля и старался безболезненно отделаться от пригревшейся у него в руках девицы. Ландерс, заметивший его метания, откровенно забавлялся происходящим, вполуха внимая своим собеседникам. Когда девушка, судя по всему уже считающая лид-гитариста своей собственностью на ближайшую ночь, не без труда со стороны все того же гитариста переключила свое внимание на Акселя (про себя Рихард решил, что должен Махенсу за это чудесное спасение как минимум бутылку), Круспе смог выдохнуть спокойно. С одной стороны вряд ли Ландерса колыхало, кого и в каком количестве там Рихард тискает после концертов — они ничего друг другу не обещали. С другой — пойманный с поличным Круспе давил в себе отчаянное желание объясниться. Но на ум приходили только шаблонные анекдотичные фразы, отчего призрачный стыд поднимался в сознании с новой силой — но как ни крути Ландерс был куда большим, чем все случайные женщины вместе взятые. — Лучше ничего не говори, — с ехидной улыбочкой произнес Пауль, едва им удалось пересечься. Молодая июньская ночь теплом не баловала, и Рихард поежился, то ли от забравшейся под куртку прохлады, то ли от насмешливого взгляда напротив. Пауль протянул ему пачку, Круспе с молчаливой благодарностью взял сигарету и прикурил от чужого огня. Все слова, выдуманные им для оправданий, застряли в горле и с первой же затяжкой провалились обратно в его дрожащее непривычным ему волнением нутро. Может оно и к лучшему — не выставит себя в очередной раз косноязычным дураком. Они оба молчали, поочередно выдыхая дым в темные дождевые облака. Кто-то проходящий задел Рихарда плечом и он по инерции качнулся дальше, прижимаясь боком к Паулю — тот не отстранился, позволяя случиться этой нежданной близости. И к Круспе пришла в голову мысль, что если скользнуть ладонью вдоль чужого пальто, можно не непременно наткнуться на карман, где Пауль прячет свои озябшие пальцы, и что за всеми этими складками одежды никто не разглядит двух сомкнутых рук. Он так и поступил, и вышло это так легко, словно он всю жизнь промышлял тем, что без спроса влезал в чужие карманы. Ландерс в ответ лишь коротко вздрогнул словно бы всем телом и тут же успокоился, пожимая ладонь в ответ. И от этого простого действа на Рихарда снизошло едва ли не библейской умиротворение. Сигареты уже давно погасли, а изначально тягостное молчание переродилось в разделенную на двоих тишину. И будь на то воля Круспе он бы и продолжил так стоять, наплевав на время и приличия. Наверное так чувствуют себя влюбленные подростки, думал он, совершенно не имея ничего против этого тягучего жара в грудной клетке. Он попытался вспомнить, был ли он когда-либо так же захвачен чувством к другому человеку — но на ум ничего не приходило, словно все что было до Пауля истончилось и больше не имело значения. С трудом он припоминал, что был очарован многими, но еще никогда так глубоко не увязал. Пауль заговорил первым. — …я же не просто так приперся… — продолжил он какую-то свою не озвученную мысль, — в следующую пятницу я раньше заканчиваю и часов с пяти буду свободен. — Щелчком пальцев он отправил окурок себе под ноги и раздавил его ботинком, а после добавил вполголоса, словно смутившись, — если ты еще не передумал… Заземленный теплом чужой ладони, Рихард не сразу сообразил о чем идет речь, чем наверняка добавил неловкости, но быстро опомнился и весь как-то разом воспрял духом, с восторгом и затаенной надеждой вглядываясь в лицо собеседника. Пауль в ответ расплылся в дурной, но безумной очаровательной улыбке и крепче сжал ладонь Рихарда в кармане своего пальто. — В пять на Шёнхаузер? — спросил Круспе, уже совершенно не контролируя эмоции на лице, словно был пьян. А может он и был опьянен, но чем-то совершенно иным. Настороженный, Пауль медленно кивнул и Рихарду пришлось объясниться, рассказав все, что напели ему две птички, одна из которых играет на клавишных, а вторая на барабанах. — …почему сразу уговаривал? — искренне возмутился Ландерс словам Флаке. — И вообще это я предложил — съездить на Штайнбрюккен. Уговаривать пришлось скорее Алешу, вот у кого характер с возрастом стал хуже… Он говорил что-то еще, продолжая костерить попеременно то Лоренца, то Шнайдера, припоминал старые забавные истории, глупые и не очень ситуации, снова срывался на бывших коллег, а потом их же с улыбкой и хвалил. Рихард не смел оторвать от Пауля глаз, хотя едва ли запоминал половину им сказанного — но он по-прежнему держал его руку в своей, плечом прижимаясь к плечу. «Как скучно я живу», — успел отстраненно подумал Круспе, как запоздалый ответ на многочисленные истории, когда Ландерс со странной решимостью повернул голову в его сторону. — …да я теперь из принципа соглашусь. И даже время найду, чтобы Шнайдеру лишний раз глаза помозолить. Эх, надо было его налысо побрить, чтоб не выебывался… — Пауль раздосадованно почесал белесый затылок, а потом вдруг сделался серьезным, — Флаке говорил, что у вас несколько демок записано. Дашь послушать? Рихард по совиному моргнул, заторможено соображая о чем сейчас идет речь, и почему разговор свелся к их многострадальным демо-записям. — Конечно, — чуть погодя откликнулся он, — в пятницу с собой захвачу. Только нахрена? Пауль посмотрел на Круспе как на идиота, но тот не успел даже стушеваться — лицо Ландерса мгновенно озарило понимание. — Кажется две знакомые нам птички в конец допизделись, — сказал он и криво усмехнулся, сам себе качая головой, — если место еще вакантно, то я не против попробоваться на ритм-гитару.

***

— Как хорошо что ты зашел! — с порога начал Фиалик, растоячая удивительное благодушие и едва ли не елей. Рихард поморщился — если Эму был чрезмерно дружелюбен, значит ему что-то от тебя было нужно и вряд ли при всем старании выйдет отмазаться. — Я буквально на пару минут, — отмахнулся Круспе, продолжая копошиться в студийном стеллаже с записями, — считай что меня тут нет. Он специально едва ли не на цыпочках обошел кабинет Эммануэля, чтобы не дай боже вляпаться в долгую беседу. Но кто-то наверху явно был против подобного развития событий и торжественно смешал Круспе все карты. Запись, которую он обещал Паулю, все не находилась, хотя он мог бы поклясться, что сам лично ныкал парочку другую кассет в этот чертов стеллаж. Эму впрочем в отличие от демо-записи никуда не девался — стоял в дверях студии и светился как прожектор на охранной вышке. Судя по всему без разговора с Фиаликом обойтись было не суждено. Рихард скрипнул зубами и попытался активизировать все свое благодушие, чтобы если не отмазаться от гиперактивного менеджера, то хотя бы отделаться легким испугом. — Эму, — начал Рихард осторожно, — ты случайно не знаешь куда делись кассеты, что я записывал? Фиалик казалось улыбнулся еще шире. — Хорошо что ты задал этот вопрос! — у Круспе нервно дернулся глаз, он бросил тревожный взгляд на настенные часы, до встречи с Паулем оставался едва ли не час, но, зная Эмануэля, разговор мог превратиться в многочасовую пытку. — Дело касается как раз таки ваших демо-записей. Пойдем, я все тебе расскажу. Едва они оказались в тесном кабинете, Эму извлек из недр своего рабочего стола пару кассет добросовестно подписанных рукой самого Рихарда: — Перейду сразу к делу, — улыбка Фиалика не угасла, но стала как-будто бы более зловещей, — запись надо отнести в Тахелес. — Хорошо, — легко согласился Круспе и потянулся к заветным коробочкам. — На неделе занесу. Эму перехватил его руку едва Рихард накрыл ладонью вторую кассету. — Сегодня, — продолжил Фиалик, — отнести надо сегодня. У них там какая-то накладка в начале июля, они сетку перетряхивают и теперь просят демо, чтобы всех отслушать и отсеять неугодных… — Не могу я сегодня, — буркнул Рихард, стряхивая чужую руку и тут же пряча кассеты в карман куртки, — у меня сегодня планы. — Вот и сводишь свои «планы» в Тахелес не обломишься. — А нахер сходить не хочешь? — раздраженно осклабился Круспе, мысленно прикидывая сколько времени у него осталось и как быстро он сможет добежать до Шёнхаузер. — Только если ты меня туда за руку проводишь, — ухмыльнулся Эмануэль. — А если серьезно, то делов там минут на десять не больше. Посадишь свои «планы» в кафе, а сам метнешься кабанчиком до площадки, передашь запись и можешь дальше спокойно свои «планы» иметь. — Так сам бы и метнулся. Ты ж вроде как у нас менеджер. — Эх, — вздохнул Фиалик, трагично развел руками и наигранно стал перекладывать непонятные бумажки с одной стороны стола на другую, — в делах как в дыму. Занят я. — А то, что я занят тебя видимо не колышет. — Круспе, — Эму перестал улыбаться и весь как-то разом посерьезнел, — не торгуйся, чай не на базаре. Мы вообще-то с тобой одно дело делаем, а ты ломаешься как целка. От подобного заявления Рихарда буквально перекосило. Весь романтический настрой, который он лелеял для полноценного свидания с Ландерсом, как ветром сдуло. Желание прописать Эмануэлю в табло росло едва ли не в геометрической прогрессии и от его реализации Рихарда отделял только рабочий стол Фиалика. — Ну знаешь ли… — Круспе тяжело оперся на этот самый стол и мрачно уставился на менеджера из-под насупленных бровей. Эму недобро сощурился в ответ. Игру в гляделки прервала трель телефонного звонка, Фиалик тут же снял трубку, впрочем не отрывая напряженного взгляда от Рихарда. — Пилигрим Менеджмент. Фиалик у телефона… А… Тахелес… Да-да-да… Я уже отправил к вам человечка… — Эму энергично замахал на Круспе рукой, прогоняя, — ага, через час или около того будет у вас. Ага, с кассетой… На встречу с Паулем Рихард не опоздал только потому, что несся как угорелый и пару раз даже наплевал на красного ампельмана негодующе взирающего на него со светофора. И все же, когда Рихард взмыленный как лошадь в галопе свернул на Шёнхаузер, он сразу заметил Ландерса. Тот со скучающим видом курил, прислонившись к стене у арки. — Я опоздал? — спросил Круспе и принялся переводить дыхание. Пауль окинул его несколько снисходительным взглядом. Впрочем это было ожидаемо. Рихард и сам догадывался как выглядит после забега на полтора километра. — Нет, — Ландерс сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о стену. — Только подошел. Но если хочешь, могу покапризничать для антуража. Он говорил легко, почти игриво, но в глазах читалась настороженность. Рихард выдохнул, распрямился и потянулся к нему — не для поцелуя, не стоит смущать добропорядочных бюргеров, хотя для этой части Прецлауэра слово «добропорядочный» звучало как ругательство, просто провел ладонью по коротко остриженному затылку, ощущая под пальцами колючую щетину волос. — Вини во всем нашего менеджера. У него талант влезать в любую жопу без мыла… — Судя по твоему потрепанному и несколько потерянному виду, — Пауль ехидно приподнял бровь, и Рихард почувствовал, как по его спине от того самого места, где пальцы касались чужой кожи, разлилось ленивое, густое тепло, — сегодня пострадала именно твоя? — Можно и так сказать, — Круспе криво усмехнулся, ловя себя на мысли, что уже начинает отвечать ему тем же едким тоном. — Придется сделать небольшой крюк и завернуть на Ораниенбургер. Ландерс откинул голову, изучая его с неподдельным, почти детским интересом. — В Тахелес? Серьезно? — в его голосе звучала смешливая ирония. — Прямо предел романтических мечтаний. — Да знаю я, знаю… Но Эму всучил мне демки и велел сдать сегодня, иначе мы вылетаем из сетки на июль к чертовой матери. — Рихард поморщился. — Планы были совершенно другие… И тут Ландерс рассмеялся — не ехидно, не колко, а как-то по-доброму, с пониманием, которое неожиданно сжало Рихарду грудь. — Ладно, Круспе. Не ссы. Покажем ваши демки этим культуртрегерам. Заодно погляжу, в какой ад ты уготовил мне дорожку. — Не в ад, — машинально, почти обиженно запротестовал Рихард, но Пауль уже тронулся с места, легкой пружинящей походкой направляясь вниз по улице. — Знаю, знаю, — бросил он через плечо, и в его голосе снова заиграла знакомая издевка. В рай с перегруженными усилками. Веди, давай. Я за тобой. Дорога на трамвае заняла не так много времени, но каждый момент, когда их плечи соприкасались в переполненном вагоне, казался Рихарду одновременно мучительно долгим и мимолетным. Пауль смотрел в окно на мелькающие улицы, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, но его мизинец лежал поверх пальцев Круспе на поручне — маленький, почти невесомый знак: я здесь, я с тобой. Тахелес встретил буйством красок. Это касалось не только измалеванных стен, но и разнообразием публики эти стены наполнявшей. Тут были и нетрезвые панки, и задумчивые интеллектуалы, опрятные старички и вчерашние школьники. Андеграунд культура собирала под своей крышей казалось несовместимое на первый взгляд, но именно в этой несовместимости и была своя прелесть. Размашистым шагом Рихард взлетел по лестнице четыре этажа. В спешке не было особого смысла, но от чего-то ему казалось, что чем быстрее он закончит с дурацким поручением Эму, тем быстрее он сможет переключиться на темы куда больше его волнующие, а именно на Ландерса, который не отставая следовал за ним. В баре, куда запыхавшись они ввалились, несмотря на вечерний час было сумрачно и пусто. На низенькой сцене в конце зала сиротливо ютились барабаны и пара микрофонных стоек. Рядом с ними вертелся тощий патлатый мужичонка в больших для его лошадиного лица очках. Мужчина по очереди проверял микрофоны и бросал короткие замечания звуковику, чей пульт был скрыт от глаз нагромождением столов и перевернутых стульев. — Лицо какое-то знакомое, — наклонившись ближе, шепнул Пауль. Но Рихард не успел приглядеться. Из темного угла к ним шагнул крепкосбитый детина, хмурая физиономия которого вряд ли располагала к приятной беседе. — Мы еще закрыты, — буркнул он, грубо оттесняя Круспе плечом. — Я из «Пилигрима», — нисколько не смутившись отозвался Рихард. — Демки принес. Для июльской сетки. Мужчина едва ли отвлекся от начатого им занятия, а именно от шумной расстановки мебели по пустующему залу. — Опоздали. Прием был до полшестого. — Вы час назад с менеджером разговаривали… — Не знаю, кто там с кем разговаривал. Правила — они для всех. К тому же наш менеджер уже домой свинтил. Так что приходите в понедельник. Кровь ударила Круспе в голову. Какого собственно хрена тогда он сюда тащился? Он уже собрался схватить этого твердолобого идиота за шкирку и поговорить с ним на языке понятном даже обезьяне, но сзади раздался спокойный, слегка насмешливый голос Пауля. — Мартин, у тебя что хер отвалится кассету принять? Работник бара медленно поставил стул и обернулся, его хмурое выражение лица сменилось на удивленное, а затем — на широкую, неожиданно теплую улыбку. — Ландерс? Ах ты старый пройдоха! — Не такой уж и старый, — с усмешкой отозвался Пауль и скосил глазами на Рихарда. — Слушай, тут такое дело. В общем, кассета — демка моих… новых коллег, что ли. Подсунь ее куда-нибудь начальству, а? Ты же сам знаешь какой вечный геморрой с этими записями. Одной больше, одной меньше… Мартин фыркнул, закатив глаза, но все же подошел. — Давай сюда свою кассету. Для тебя, Польхен, сделаю исключение. Хотя ты, между прочим, с прошлого фестиваля торчишь мне двадцать марок. — Врешь, десять, — беззастенчиво парировал Пауль, выхватывая кассету из рук Рихарда и вкладывая ее в ладонь Мартина. — И я их тебе отдам, когда ты перестанешь слушать эту унылую бодягу. — Он кивнул на тощего очкарика, который отстроив микрофоны, принялся заунывно мучить гитару. — Это остальгия, — с достоинством сказал Мартин, но кассету сунул в карман. — Ладно, запишу левой пяткой. Rammstein, да? — Спасибо, — сказал Рихард, наконец обретая дар речи. Облегчение, смешанное с легким раздражением от того, что все решилось так просто благодаря Паулю, заставило его улыбнуться. — Не благодари, — отмахнулся Мартин. — Все лавры этому мелкому жулику. Он в конце восьмидесятых мне с театром помогал. Так, по мелочи, пока его не выгнали за то, что сольвент в краску подмешал. Надышались мы тогда всей труппой знатно… Пауль широко и дурашливо улыбнулся. — Зато в Потсдаме наверняка до сих пор помнят тот спектакль! — Ой, да вали уже… — с такой же широкой заговорщической улыбкой ответил Мартин. — Мне еще бар к открытию готовить. — Тогда не будем мешать! — отозвался Ландерс, утягивая Рихарда за собой. В дверях он обернулся, — а десять марок я как-нибудь занесу! — Лучше просто на пиво загляни, — донеслось вслед, прежде чем тяжелая дверь бара за ними захлопнулась. Без прежней спешки они вернулись на лестницу. Теперь вел Пауль, закуривая на ходу. В спертый воздух Тахелеса — к запаху краски, алкоголя, ветхости — примешался уже полюбившийся Круспе дым Каро. Рихард повел носом, крепче втягивая табачную взвесь. Как есть картон. Жженый, вонючий, не чета западным сигаретным маркам. Как там сказал Мартин? Остальгия? Рихард усмехнулся. Нет, пусть подобные возвышенные чувства к чрезмерно романтизированной несуществующей стране достанутся Лоренцу. По ГДР он не скучал, да и не о бывшей республике он думал, вдыхая эту странную смесь. Все мысли, как и его взгляд были направлены только в одну сторону — Ландерс, привалившись к стене, выпускал в воздух сизые струйки дыма. Интересно, как бы все обернулось не вмешайся он сейчас? Пришлось бы снова тащиться сюда в понедельник, а потом в лицах объяснять ребятам причины по которым они вылетели с площадки. Рихард конечно бы отбрехался, переведя все стрелки на Фиалика, но осадочек… — Что дальше? — перебивая чужие мысли, поинтересовался Пауль. Он бросил окурок на пол и как нашкодивший мальчишка тут же затолкал его носком ботинка в угол. — Бумажная волокита завершена. Культуртрегеры удовлетворены. Административная прелюдия окончена. Что там с… Он резво сбежал вниз по лестничному пролету и замер на полуслове на площадке третьего этажа, что-то с интересом разглядывая. Обернувшись, он бросил на Рихарда озорной смешливый взгляд. — Давай в кино. Сто лет не был в кино, — заявил он, по-детски перекатываясь с пятки на носок. Круспе скосил глазами на намалеванную от руки афишу Kino Angenehm. Увиденное его не особо впечатлило. — Ты уверен? — в некотором замешательстве Рихард смотрел на криво нарисованную свиную голову с застрявшим в черепе тесаком. Ландерс одарил Круспе снисходительным чуть насмешливым взглядом. — Это же «Немецкая резня бензопилой»! — как само собой разумеющееся тут же пояснил он. — Обязательно к просмотру для любого уважающего себя восточного немца. Сам хотел сходить, когда фильм в прокат вышла, да не до этого было… Рихард с сомнением покосился на плакат. Мертвая свинья казалось посмотрела на него в ответ. — А может лучше на Тинто Брасса? — он с надеждой кивнул головой на соседнюю афишу, где вполоборота изображалась женская фигура в лучших традициях Пикассо. Пауль прищурился, разглядывая даты и время сеансов. — Не, — протянул он, в раздумьи прикладывая палец к подбородку — это завтра. На завтра у меня уже планы. Он сделал театральную паузу. — Гуляю с прекрасным белокурым мальчуганом по имени Эмиль. — Пауль сказал это с невозмутимо-невинным видом, но в глазах мелькнул хулиганистый огонек. — Ты ж не думал, что ты один такой, а? Отдаленно Рихард порадовался тому факту, что стоял сейчас не на лестнице. Потому что видит бог, он бы сейчас с нее с позором свалился. Наверняка, это было бы милосерднее — скатиться кубарем по ступеньками и приложиться о пыльный бетон своей наивной башкой. Действительно, с чего он взял, что раз Ландерс согласился на свидание с ним, то нет и других таких же счастливчиков. «Прекрасный белокурый мальчуган». Воображение тут же нарисовало образ — наверняка какой-нибудь юный, гладкокожий ублюдок из тех, что вечно толкутся в дорогих клубах на Курфюрстендамм и сорят папочкиными деньгами. И чем Рихард мог с ним состязаться — знанием как отличить доминанту от тоники? Он замер, пытаясь сохранить лицо. Даже не моргал, отчаянно желая не выдать ни единой мышцей, что чужие слова так банально резанули его по сердцу. — Сходи тогда с ним, — выдавил Круспе, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Почти бесстрастно. Пауль, все еще приклеенный к афише, продолжил, будто не заметил ледяного тона: — Не, ему такое вряд ли понравится. Он больше по… — тут он наконец отлип от плаката и повернулся. Выражение насмешливого триумфа мгновенно сползло с лица Ландерса, сменившись сначала недоумением, а потом — стремительным пониманием. Рихард стоял, застывший, дышал чуть глубже обычного, а в глазах, на старательно бесстрастной физиономии, бушевала целая буря — обида, гнев, уязвленное самолюбие. — Господи, Круспе, — выдохнул Пауль. В его снисходительном голосе к дурашливости примешивалась с встревоженная нежность. — Да я пошутил. С сыном я завтра гуляю. С сыном. Эмиль — это мой сын. Повисла неловкая тишина. Рихард сглотнул. Стыд, острый и жгучий, начал вытеснять холодную ярость. Он чувствовал себя дураком. Дважды дураком: первый раз — за то, что повелся, второй — за то, что не смог это скрыть. — Черт, — хрипло пробормотал он, отводя взгляд. — Тупая шутка, Ландерс. — Есть такое, — быстро, без спору согласился Пауль. С виноватой улыбкой он шагнул ближе и схватил Круспе за напряженную ладонь. — Тупее не придумаешь. Извини. Это… привычка дурная. Щипать за больное, а потом наблюдать за реакцией. — И как? Эксперимент удался? — Рихард посмотрел на него исподлобья, все еще не в силах полностью отогнать остатки дурной ревности, что вместе с кровью стучала в висках. Пауль закусил губу и медленно кивнул. — Оказалось, есть за что щипать. Не ожидал, — сказал он тихо и смущенно, почти что про себя. Но уже мгновение спустя на его лицо с видимым усилием вернулись прежнее озорство и легкость. Он потянул Круспе в сторону кинозала. — Забудь. Давай все-таки на «Резню». В качестве извинения за сомнительный юмор плачу я.

***

— Господи, что за хрень я только что посмотрел… — они вывалились из прокуренного зала с одинаковым недоумением на лицах. В ушах звенело от бесконечных криков актеров. Казалось весь фильм состоял из одного только непрекращающегося ора и паршивых спецэффектов. — Сам не знаю… — ошалело выдохнул Пауль. Короткие выбеленные волосы на его голове казалось стояли дыбом. — А кто говорил, что это обязательно к просмотру для любого добропорядочного восточного немца? — с ехидцой заметил Рихард. — Видимо мы недостаточно добропорядочные, — задорно усмехнулся Ландерс, — но Флаке я бы это показал. Для общего развития. Круспе застонал. — Я теперь с неделю не сяду в его трабби — чисто из солидарности. Перед мысленным взором все еще мелькали сценки из просмотренного трэш-шедевра Шлингензифа. — Я считаю этот опыт надо запить, — решительно выдал Пауль. — Хочу пива. Плохого и теплого. И жрать! Клин надо выбивать клином! — Только умоляю — никакого кебаба… Планы найти ближайший самый хреновый бар разбились о погодные условия. Дневное тепло стремительно покинуло Берлин, сменившись мелким противным дождем. Чтобы далеко не бегать, пришлось засесть в крошечном заведении ровно через дорогу. В бывший овощной магазинчик набилась уйма народу, Хрен протолкнешься, если конечно перелезешь для начала через тех смельчаков, что кутаясь в промокшие куртки сидели прямо на мостовой. — Два самого дрянного пива, что у вас есть! — крикнул Пауль бармену, протискиваясь к стойке. Тот кивнул, не отрываясь от разговора с девушкой, курившей в углу. Под утлый подтекающий козырек на входе Ландерс вернулся добычей: две бутылки теплого «Киндла» и бумажная тарелка, на которой влажно и печально расплывался тост «Гавайи», только что извлеченный из микроволновки. Пиво действительно оказалось посредственным. Тостовый хлеб размок и лип к пальцам, едва растекшийся сыр на вкус был как пластик, ананас отдавал консервной банкой, а ветчина… о ветчине лучше было забыть сразу. Но это была лучшая еда в мире. Прислонившись к прохладной кирпичной стене, они не глядя ели с одной тарелки и наблюдали, как дождь рисует серебристые полосы в свете фонарей на Ораниенбургер. Пауль увлеченно рассказывал какую-то байку из своей безбашенной юности. Рихард слушал, кивал, изредка вставлял реплику, но сам то и дело ловил себя на странном, ползучем чувстве, которое не мог толком определить. Умиротворение? Нирвана, о которой брехал пьяный Ромпе дождливой ночью в Штайнбрюккене? Все «свидания» Круспе — а их пожалуй было больше чем он мог вспомнить — обычно развивались по одному и тому же сценарию: встреча, флирт, алкоголь, быстрая жадная вспышка близости, чья-то квартира. Механика, взрыв, разрядка, пустота. Иногда — утренний кофе и неловкое, словно украденное у нормальной жизни, прощание. Всегда — осадок. Ощущение, что что-то важное прошло мимо, недосказано и недопонято. А сейчас… Сейчас не было ничего из этого. Не было поцелуев в душной темноте кинозала, пусть фильм и не располагал к романтике, но возможность-то была. Не было жадных прикосновений на лестнице. Не было даже тени намека к привычному неизбежному финалу. Было паршивое пиво, дурацкий тост, бесконечная морось и разговоры. Разговоры ни о чем и обо всем сразу. О том как Алеша однажды все-таки допился и три дня говорил с марсианами; о том, как Хагер безрезультатно пытался дознаться у бесконечно улыбающегося Рауша кто толкнул ему дурь; о ковре, украденном в Тегау и теперь красующемся на их репбазе. И этого — внезапно оглушительно — было достаточно. Более чем. Рихард смотрел на профиль Пауля, подсвеченный тусклым, дрожащим светом из грязного окна бара. Тот же чуть вздернутый нос, те же серьги-колечки в ушах, то же насмешливое выражение губ. Но сейчас это лицо было другим — расслабленным, без привычной защитной маски цинизма. Он просто был здесь. И одно его присутствие скручивало все нутро Рихарда, но не острым болезненным желанием близости, а чем-то иным — теплом, тишиной, доверием, какой-то детской, невинной радостью от того, что можно просто молчать вместе. «Пиздец, — отрезала в голове мысль, и Рихард чуть не поперхнулся глотком теплого «Киндла». — Кажется, так ощущается счастье». Мысль была настолько простой и настолько сокрушительной, что у него перехватило дыхание. Пауль заметил его взгляд и обернулся. В его глазах, обычно таких насмешливых и колючих, сейчас отражалась та же самая тихая, удивленная радость. — Что? — спросил он, и голос его потонул в монотонном шуме дождя. — Ничего, — честно ответил Рихард. — Просто влюбился. В вечно торчащие мелированные патлы, в задорную мальчишескую улыбку, в лучики у глаз, в сами меняющие цвет глаза, в пухлую нижнюю губу, тощую шею… и во много что еще, всего и не перечислишь. Он, вечный секс-марафонец, привыкший бежать от постели к постели, вдруг с кристальной, почти болезненной ясностью осознал: пора остановиться. — Ты знал, — начал он, и слова вырывались сами, нелепые и важные, — что акулы дышат только когда движутся? Я всегда боялся, что если замру хоть на мгновение, то захлебнусь. — А теперь? — спросил Ландерс, подхватывая абсурдный разговор. — Не боишься? — Нет, — Круспе обезоруживающе, по-дурацки счастливо улыбнулся, наощупь находя чужую ладонь, крепко и уверенно переплетая пальцы. — Больше не боюсь.

***

Автобус, воняющий кислой рвотой, гарью и безысходностью, наконец вырвался за пределы фестивальной стоянки и понесся навстречу стремительно сгущающимся летним сумеркам. Тишина внутри была гнетущей и убийственной. Тилль, откинув голову на сиденье, невидяще смотрел в потолок и механически потирал разбитые костяшки. Шнайдер нервно курил в форточку одну сигарету за одной и кажется не спешил останавливаться. Олли невозмутимо молчал, хотя по его побелевшим крепко сжатым кулакам было ясно, что за этим фасадом скрывается отнюдь не альпийский лужок. Флаке был единственным, кто издавал звуки. Он сидел, склонившись над раскрытым кейсом как над детской колыбелькой. Пластиковый корпус дорого его сердцу Ensoniq был треснут едва ли не напополам. Несколько клавиш безвозвратно затерялись в поле под Гёсницем, а вырванная с корнем плата печально зеленела в искаженном нутре. Лоренц не плакал. Он просто тихо, на одном выдохе, устало повторял одно и то же слово: — …пиздец… ну и пиздец… пиздец… В конце салона, на полу между сиденьями, лежала причина всего. Саша Рауш. Его руки были связаны за спиной ремнем от гитары, ноги — бесполезным теперь кабелем питания от сэмплера. Тилль лично позаботился о том, чтобы узлы были надежными. Рауш был в сознании. Размазывая по ковролину кровь и рвоту он бубнил что-то невнятное, улыбаясь идиотской улыбкой сквозь разбитые губы. Рихард, прислонившись лбом к стеклу, меланхолично считал мелькающие за окном деревья. Не было ни ярости, ни желания подойти и добить того мудака на полу. Его накрыла странная, ватная апатия. Словно все положенные в данной ситуации эмоции разом выгорели в нем до тла, оставив после себя только холодный пепел усталости где-то под ребрами. Тилль первым нарушил молчание. Его бас прозвучал глухо, но ясно, без лишних эмоций. — Все. Хватит. Никто не возразил. Собственно спорить было не о чем. — Как вернемся в Берлин, выкидываем его нахер со всем его дерьмом. — Зачем ждать, — подал голос Ридель, поморщившись от резкого запаха добавившегося к прочим ароматам в салоне — Саша обмочился, — выбросим прямо тут. В поле. — …он мне новый сэмплер сломал… — плачуще затянул Лоренц, не отрываясь от разбитого инструмента. — Его выкинем, а гитару себе оставим, — вставил свои пять пфенингов Шнайдер, — в качестве компенсации… — Это конечно все замечательно, — перебил его Тилль, — но у нас следующее выступление через две недели. Что делать будем? Вспыхнувшее было оживление потонуло в болоте гнетущего молчания. — Надо искать нового гитариста. Срочно, — резюмировал Кристоф, отправляя очередной окурок в форточку. — Звонить всем подряд. Может, кто из знакомых свободен… — Свободных гитаристов в горячий сезон не бывает, — мрачно бросил Олли. — Все либо уже в турах, либо… — он не договорил, лишь бросил взгляд в конец салона. Рихард, лениво вырисовывающий на запотевшем стекле неприличные фигуры, на мгновение прервал свое увлекательное занятие. Мысль, которая вертелась у него в голове всю последнюю полную удивительного благодушия неделю, теперь выкристаллизовалась в четкое, холодное решение. Он медленно обернулся. — Ландерс, — произнес он ровно, без интонации. Просто констатируя факт. Имя, брошенное в тишину, не осталось без реакции. Шнайдер фыркнул. Но в этом звуке было больше усталости, чем протеста. — Опять он? Мы с Флаке с ним уже говорили. Он сам не знает, надо ли ему это. — А мы знали, когда начинали? — парировал Рихард. — Он гитарист. Он играет. И делает это чертовски хорошо. И он… — Круспе запнулся, подбирая слова так, чтобы не выдать всех карт, — он заинтересован. Я дал ему послушать наши демки. — Заинтересован — это еще не значит «согласен пахать как проклятый две недели без выходных», — вклинился Флаке, отрываясь от своей покалеченной клавиатуры. Уныние в его голосе было понятно. — Он сможет, если захочет. Вопрос в том, захочет ли именно с нами. Тилль уставился на Рихарда. Внимательно, изучающе. На его хмуром лице отражалась тяжелая работа мысли. — Ты с ним говорил об этом? Не намеками, а прямо. Рихард кивнул. — После Кнаака он сам мне сказал, что готов попробовать, если место вакантно. Сейчас оно вакантно, — он бросил взгляд на спеленутого Рауша. — Официально. — Ты думаешь, он прямо так, с порога, согласится? — недоверчиво покачал головой Шнайдер. — Ты его не знаешь. Это он по молодости, когда жрать было нечего, вписывался в любую движуху, а сейчас его и поганой метлой не загонишь. Да и две недели всего. Это тебе не старые песенки слабать для пьяной ностальгирующей публики. Тут новый, незнакомый материал. Тут жопу рвать надо. А Ландерс, каким бы классным он тебе не казался, не станет. — Мы либо зовем его, либо отменяем нахер Тахелес и хороним то немногое, что успели построить, — выдохнул Рихард. — Риск есть в любом случае. Но с Ландерсом у нас будет хоть шанс. Честно говоря, уверенности он не чувствовал, но отчаянно верил в Пауля наперекор словам Дума. Он вытащил из кармана пачку Каро, потянулся за зажигалкой. Рука на удивление не дрожала. Он закурил, втягивая едкий дым. Вспомнился Штайнбрюккен и Пауль на сцене — такой живой, яростный, насквозь пропитанный музыкой. Вспомнилось и другое — бар в Кройцберге, и маленький уставший человечек за барной стойкой. Две стороны одной медали. — У нас просто нет иного выхода.

***

Репетиции поглотили их целиком, превратившись в сумасшедший, изматывающий марафон. График пришлось ломать и подстраивать под Пауля — в отличие от остальных у него была та самая нормальная работа, с часами занятости, привычными любому добропорядочному бюргеру. Но, вопреки кислым прогнозам и холодному скепсису Шнайдера, Ландерс всегда приходил ровно к оговоренному времени, с гитарой за спиной и с темными кругами под глазами, неизменно выжатый прессом восьмичасовой смены — молчаливый, сосредоточенный, отстраненный. Но стоило ему взяться за инструмент — и все менялось. Он играл так, будто только для этого и дышал. Его пальцы летали по грифу, выуживая из прослушанных им демозаписей не просто ноты, а самую их суть — ту тяжелую, механическую ярость, которую Рихард когда-то вложил в музыку. Привыкший балансировать на зыбком, неровном песке игры Рауша, Круспе впервые почувствовал под ногами не просто опору, а гранит. Пауль играл четко, жестко, без суеты. Он не дублировал — как вечно норовил сделать Саша — он дополнял, усиливал, создавая прочный фундамент, на котором соло Рихарда могло развернуться во всю мощь. И с каждой новой затянувшейся за полночь репетицией, с каждым удачным риффом, Круспе понимал всем нутром, каждой оголенной нервной клеткой: Пауль — не просто гитарист. Он — его гитарист. Тот, чье чувство ритма, чье понимание этой особой тяжести и свинцовой агрессии идеально совпадает с его собственным. Когда их гитары сходились в унисон, это было не просто сложение звуков. Это было слияние. Симбиоз. То самое самое сотворение нового, общего и до мурашек прекрасного, о котором он смутно бредил похмельным утром среди полей Тюрингии. Но за этой идеальной, отточенной музыкальной симфонией скрывалась другая драма — тихая, утомительная, сводящая с ума. Между ними не осталось ничего, кроме этой самой музыки. Как только звучало последнее «все, на сегодня хватит» или «завтра продолжим», Пауль мгновенно, словно по щелчку, выключался. Быстро сворачивал кабеля, упаковывал гитару и, бросив короткое безличное «удачи» или «до завтра», направлялся к выходу. Следом за ним, как тень, всегда семенил Флаке — видимо, по старой дружеской привычке, — и они, погрузившись в лоренцову колымагу, исчезали в едких клубах выхлопных газов. У Рихарда не было ни единого шанса. Ни предложить прокатиться на ночном автобусе, ни выпить по пиву, ни просто пройтись пешком под предлогом «проветрить голову». Ландерс растворялся в берлинской ночи так же быстро и решительно, как появлялся. Все, что оставалось Круспе — это обрывки. Хриплый, неожиданно звонкий смех Пауля над какой-нибудь дурацкой шуткой Тилля. Мимолетное, случайное прикосновение плечом, когда они вдвоем настраивали звук. Взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше необходимого, когда у них особенно слаженно и яростно выходил сложный пассаж. Да бесконечные, сухие, рабочие разговоры о тональностях, темпах и гейнах. Эти крохи Рихард собирал и берег, как сумасшедший коллекционер. Они были ему и наградой, и пыткой. Потому что за ними ничего не следовало. Ни одного жеста, ни одного намека, ни одного «а может, все-таки…» И Круспе с каждым днем чувствовал себя все более разорванным. Музыка сближала их с Паулем быстрее и глубже, чем любая физическая близость. Он слышал его в каждой сыгранной ноте, чувствовал его ритм у себя в крови. Но каждый раз наблюдая как ржавый Трабант с Паулем на пассажирском сидении скрывается за поворотом, он ловил себя на горькой, циничной мысли: музыка снова включает стерву, становясь стеной. Прекрасной, мощной, непреодолимой стеной из звука, за которой терялись все их «завтра», так и не ставшие «сегодня». Все изменилось в пятницу. Предместье Берлина встречало городских обывателей пыльной жарой и громким пением птиц. Не смотря на утренний час, шпарило так, что Рихард, вывалившись из автомобиля тут же пожелал забраться обратно. Тилль, глядя на недовольное лицо своего товарища, лишь усмехнулся и стянул через голову майку, подставляя кожу июньскому солнцу. — Красота-то какая! — громкий бас Линдеманна разнесся по безмятежной сельской пасторали. Ему оглушительно вторили кузнечики, затаившиеся в высокой траве, да дурная овчарка звукотехника, что с восторженным лаем принялась носиться по участку. Понятие красоты у Тилля было растяжимым и не всегда совпадало с мнением других участников группы. — Какая дыра… — Шнайдер потянулся до хруста в спине и, щурясь от яркого света, обвел взглядом низенький облупленный домишко, в котором им стараниями Эму придется провести все выходные. — Не могли чего получше снять? — Денег нет, — отозвался Ридель, уже вытаскивая из багажника тяжелые ящики с аппаратурой, — хорошо хоть это нашли. У кого ключи? Тилль выудил из кармана звонкую связку и потряс ею в воздухе. — Спальные места сейчас делить будем или все, как в старые добрые, решит пьяная рулетка? — спросил он, осклабясь во всю ширину лица. — А ничего, что мы тут еще не в полном составе? — ввернул Рихард, затягиваясь сигаретой. Он старался казаться равнодушным, слегка утомленным дорогой, но внутри все зудело от одной и той же навязчивой мысли: а приедет ли Пауль? С одной стороны, о загородной вылазке его предупредили заранее. С другой — он так и не ответил ничего определенного. А поговорить лично за все четыре дня, что длился адский марафон тест-драйва нового ритмача, Рихард так и не решился. — Они сами виноваты, что подтянутся только после обеда, — беззлобно фыркнул Шнайдер, — и вообще, мы тут таскай, подключай, а они на все готовенькое приедут. Нет уж, дудки. Места выбираем сейчас. Хоть в чем-то должна быть справедливость! Из всей тирады Дума Рихард уловил только заветное — «приедут». Облегчение, сладкое и жгучее, разлилось по жилам, свернулось тягуче и томительно внизу живота. Круспе едва подавил в себе желание улыбнуться как счастливый дурачок. Лишь кивнул, коротко и сухо, делая вид, что это его не особо волнует. Тилль быстро застолбил за собой тесный и пыльный чердак. Духота там стояла такая, что никто не стал даже оспаривать его выбор. Риделю достался продавленный скрипучий диван в гостиной, ибо только этот предмет ушедшей эпохи мог вместить его в натуральную величину. Там же, в гостиной, разместился и Клаус со своей овчаркой. Шнайдер легко согласился на подобное соседство — лучше уж ночевать с собакой под боком, чем с «этим вертлявым засранцем». — Пусть вон к Рихарду подселяется, — ехидно заметил Дум, — Ландерс был твоей идеей, вот и пожинай плоды своего гения. Круспе перепала отдельная каморка с крохотным мутным окошком и узкой, по-спартански жесткой, деревянной койкой. О чем он немедленно, с театральным вздохом, и напомнил. — Да хоть на пол его клади. Ландерс не привередливый, — не унимался Шнайдер. Он поднял в воздух палец и глубокомысленно изрек, явно пародируя некогда сказанные Рихардом слова: — Главное — сплоченность коллектива! Гитары должны звучать как единое целое! Вот и побудете с Ландерсом единым целым до самого понедельника. Наслаждайся. Рихард лишь криво усмехнулся, мысленно добавив, что именно на это он и рассчитывает.

***

Во второй половине дня, жара стала в конец невыносимой. И едва пыльная колымага Лоренца притормозила у калитки, живописно вписавшись в заросли буйно цветущего шиповника, все, как по команде, с облегчением ринулись в погреб. Туда, где их уже полдня манила прохлада и собранная на скорую руку студия. Подвал старого домика быстро наполнился густым, тяжелым гулом — смесью приглушенных басов, звона струн, хриплого смеха и хлопков открывающихся бутылок. Но вместо того, чтобы раствориться в этом всеобщем, пьянеющем на глазах веселье, Круспе чувствовал себя ходячим, оголенным нервом. Все шло не просто хорошо, а с какой-то пугающей, почти мистической легкостью. Репетиция в прохладе каменного мешка была не в пример продуктивней душных берлинских ночей. И когда Пауль, сбросивший наконец напряжение рабочих будней, предложил для одной из застрявших песен риф из их с Флаке сайд-проекта времен панковской юности, случилось маленькое чудо. Звук сложился, щелкнул на место с той самой удовлетворяющей, почти что сексуальной точностью, как идеальный пазл. Даже Шнайдер, заслышав знакомые ноты, просиял и хлопнул Ландерса по плечу так, что тот едва удержал равновесие и чудом не опрокинул стойку с малым барабаном. Пауль, раскрасневшийся, сияющий, смеялся в ответ — и в его смехе не было ни капли привычной горечи, ни тени той вечной усталой обороны. Он был здесь. Полностью. Без остатка. Отдаваясь моменту так, как отдавался музыке на сцене в Штайнбрюккене. И от этого Рихарду становилось одновременно невыносимо хорошо — до головокружения, до мурашек по коже — и чертовски, несправедливо больно. Потому что Пауль сиял не для него одного. Он оживленно трещал с Флаке, не к месту вспоминая былые времена. Беззлобно и остро шутил с Тиллем, который тут же начал подбирать к новому рифу похабные куплеты. С деловито-серьезным лицом втолковывал Риделю заумные технические термины, вычерчивая пальцами в воздухе невидимые схемы. И с каждым таким легким, непринужденным взаимодействием Рихард чувствовал, как внутри него затягивается тугая, холодная удавка. Но не ревности. Нет. Это было что-то глубже, примитивнее. Чувство невыносимой отстраненности. Пауль был со всеми. С ностальгирующим Флаке, с хохочущим Тиллем, с чрезмерно сосредоточенным Олли. Даже с то и дело ворчащим Шнайдером. Пауль был со всеми. Со всеми, кроме него.

***

Репетиция плавно перетекла в попойку на свежем воздухе. Клаус на пару Тиллем выволокли на поросшую лопухом и одуванчиками лужайку стол, стулья и весь спиртосодержащий арсенал, что привезли из Берлина. Запахло жареным мясом, дымом и той самой бесшабашно свободой, которую так редко удавалось выловить в городских стенах. Пауль сидел на колченогом табурете, болтал ногой и улыбался так широко, открыто и беззаботно, что Рихард не мог отвести глаз. Он бесцеремонно подтащил свой стул ближе. Даже слишком близко, на грани приличия. Ловил каждое брошенное Ландерсом слово, каждый жест, но стоило Паулю отвлечься на кого-то другого — а он отвлекался на всех, — как в груди Рихарда снова сжималось холодное, ревнивое кольцо. И, видимо, калейдоскоп немых эмоций на лице слегка поплывшего от жары и выпитого Круспе был настолько красочным, что это не ускользнуло от внимания окружающих. — Смотри-ка, инвестицию свою сторожит, — глумливо шепнул Шнайдер, и Флаке мгновенно проследил его взгляд. — Боится, что украдут. — Скорее, что сбежит, — так же вполголоса, с притворным сочувствием, добавил Лоренц, наблюдая, как Рихард почти что с придыханием открывает для Ландерса новую бутылку пива. — Ночью небось к кровати привяжет, как собаку. На всякий случай. Оба дружно, громко расхохотались. Круспе мрачно на них покосился, яростно закуривая очередную сигарету. Привязать… Мысль, конечно, любопытная, даже пикантная. Но сейчас, глядя, как Пауль, уже изрядно навеселе, скармливает овчарке подгоревшие куски мяса и азартно, жестикулируя пластиковой вилкой, спорит с Клаусом о преимуществах старого восточного усилителя перед западным, эти фантазии не стоили ровным счетом ничего. Он чувствовал себя не романтическим героем, не хитрым соблазнителем, а скорее глупым, обделенным мальчишкой, которому на собственном дне рождения не досталось торта. Тилль, как всегда, уловил нужный момент. Он, слегка пошатываясь, поднялся на ноги, и громко постучал ножом по бутылке. — Так-с! Тишина в студии! — он обвел всех мутным, но добродушным взглядом. — Конечно, на фоне закате было бы драматичнее, но боюсь к закату половина из нас будет храпеть в кустах. Поэтому поднимаю тост здесь и сейчас! За нашего лид-гитариста, человека с самым коротким… терпением и самой большой задницей в Берлине! За Рихарда! С днем рождения, старый пердун! Раздался дружный, нестройный гул поздравлений, звон чокающихся бутылок. Рихард с кривой, смущенной усмешкой фыркнул, чувствуя, как жар от алкоголя и всеобщего внимания заливает ему щеки. — С задницей ты переборщил… — пробурчал он, поднимаясь, чтобы обнять Линдеманна. Тот сграбастал Круспе в медвежьи объятья. — Нам со стороны лучше видно, Шолле! — под общий гогот и улюлюканье Тилль смачно прихватил Рихарда за предмет обсуждения. Не ожидавший подобного, Круспе по-девчачьи высоко взвизгнул, чем лишь подлил масла в огонь общего веселья. Не смеялся только Пауль. Выражение его лица не изменилось. Все та же беззаботная, пьяная радость. Только вот она намертво приклеилась к его лицу. Будто заело пленку в видеокассете, и картинка застыла на одном кадре. Точную эмоцию, прячущуюся за этой комично-удивленной маской, Рихард, как ни вглядывался, разгадать не мог. Он был уверен только в одном: сейчас в этой белобрысой пьяненькой головке идет судорожная работа мысли. И он заранее опасался к чему это приведет. Минут через десять в глазах Пауля наконец что-то вспыхнуло. Уголки его губ медленно, предательски поползли вверх, складываясь в хитрую, совершенно блудливую улыбку. Он в два глотка допил свое пиво и с легким стуком отодвинул от себя пустую бутылку. — Фух, жара-то какая… — ни к кому конкретно не обращаясь, он демонстративно потянул за воротник своей футболки и поднялся. — Пойду-ка освежусь. Летний душ тут где? — За домом, будка такая, — махнул в сторону зарослей Клаус. — Отличненько, — Пауль кивнул и, пошатываясь ровно настолько, чтобы это выглядело естественно, засеменил в указанном направлении. По дороге его чуть не сбила с ног прикормленная им овчарка, что вызвало новый взрыв хохота. — Эй, Ландерс! — крикнул ему вдогонку Тилль. — Может тебя лучше из шланга окатить? А то неровен час заблудишься! Пауль показал ему средний палец и скрылся в буйно цветущих кустах. Рихард проследил за Ландерсом взглядом, пока тот не исчез, и беспокойство в груди медленно, неотвратимо начало сменяться нарастающим, электрическим предчувствием. Ландерс вел себя слишком театрально, слишком… нарочито. Как будто разыгрывал спектакль для одного-единственного зрителя, который, как последний дурак, весь этот день не сводил с него глаз. Подозрения Рихарда окончательно укрепились, когда Флаке, покопавшись в своих бесчисленных сумках, с торжеством извлек пузатую бутылку шнапса. — У Алеши подрезал, когда Ландерса забирал, — самодовольно изрек он. — Кто со мной? Началась новая волна разливаний, чоканий и тостов. И только тогда Шнайдер, оглядевшись, хмыкнул: — А где, кстати, наш новообретенный ритмач? Неужто в душе захлебнулся? — Пойду поищу, — сказал Рихард, поднимаясь. Внутри все было напряжено до предела. Он едва вынес эти несколько минут ожидания. — Собаку по следу пусти! — крикнул кто-то ему вдогонку, и все снова заржали. Рихард отмахнулся от шутников, и зашагал к злополучным зарослям. Будка для душа была пуста, дверца распахнута настежь. Внутри пахло теплым мокрым деревом, но Пауля не было. Только лужицы на полу да одинокий паук, ползущий по стене. «Ну конечно», — мысленно усмехнулся Рихард, и сердце его глухо, отчаянно заколотилось. Он обвел взглядом заросший сад, вычленяя в облепленной диким виноградом стене приглашающую черноту дверного проема. Внутри было тихо, прохладно и полутемно. С улицы доносился нестройный гогот и возмущенный бас Тилля, требовавшего порезать наконец чертов арбуз. Рихард прошел через гостиную, мимо утлой кухоньки, туда где за лестницей виднелась приоткрытая дверь в их общую с Ландерсом комнату. Он толкнул ее плечом. Пауль сидел на кровати, на самом ее краешке, откинувшись на руки позади себя, и смотрел прямо на дверь ожидающим, торжествующим, почти хищным взглядом. Капли воды еще блестели в его волосах, изредка скатываясь по лицу и шее. Мокрая футболка. Которой явно досталась роль полотенца, бесформенной тряпкой лежала на подоконнике. — Я уж думал ты не придешь, — сказал он, расплываясь в широкой озорной улыбке. Голос его звучал немного хрипло от выпитого, но совершенно трезво. Рихард закрыл за собой дверь, прислонившись к ней. Он пытался сохранить хоть тень достоинства, но ответная дурашливая улыбка уже рвалась наружу. — Едва сбежал от чествования арбуза, — невозмутимо выдавил он. — Потерял что-то? — Тебя, — просто, без обидняков, сказал Пауль. Он медленно поднялся, то ли недостаточно протрезвев, то ли пытаясь произвести впечатление. — Сидел тут, думал. У человека день рождения. А у меня с собой — ноль целых, хрен десятых. Ни открытки, ни цветочка, ни даже конфетки. Позор, да и только. Он сделал шаг вперед. Затем еще один, сокращая дистанцию с неспешной, неотвратимой уверенностью, пока не оказался так близко, что Рихард уловил запах воды и хозяйственного мыла. — И тут мне в голову пришла гениальная идея, — он важно поднял указательный палец. — За неимением гербовой… Он не договорил. Вместо этого он обхватил Рихарда за лицо, крепко, почти грубо притягивая ближе, и прижался губами к его губам — быстро, влажно, нагло. Поцелуй был коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. — …пишут на простой, — закончил он шепотом, уже отрываясь. Тихие слова осели на коже жаркой, мелкой дрожью. Пауль отстранился ровно настолько, чтобы оценить произведенный эффект. Глаза его сияли. В них горело чистое, бесшабашное веселье и тот самый вызов, который сводил Рихарда с ума с самой первой встречи. — Бантик на шортах я уже развязал, — в голосе заплясали смешинки. — Так что сдаюсь в полное распоряжение именинника. Круспе потерял дар речи. Вся неделя — этот изнурительный марафон тоски, немой ревности и бесплодного наблюдения — тугим комом сжалась у него в горле. Он как одержимый жаждал хотя бы призрака былого внимания, а теперь, получив его с лихвой, застыл как болван. Его взгляд, настолько же жадный насколько и неверующий, лихорадочно метался по Паулю: скользил по мокрым волосам, по блестящим на свету каплям на ключицах, по темной дорожке, сбегающей вниз по животу под сползшие шорты, по напряженным мышцам пританцовывающих на месте босых ног. — Зря, что ли, я так долго в душе торчал, мерз… — пробурчал Ландерс в притворном недовольстве и тут же осекся. — Брезгуешь? Растерянная улыбка застыла на его губах, взгляд вдруг сделался жестким и острым — поспешная попытка скрыть мелькнувшую в глубине глаз горечь. Но Круспе это было уже знакомо. Он точно знал, откуда растут ноги у этого вопроса. Его задавал не Пауль, а «Хайко», тот самый «широко известный в узких кругах» баров Кройцберга. Хайко, привыкший, что его тело — товар, который могут оценить и купить. Хайко, о котором Рихард давно уже забыл и отмахнулся, потому что это не имело ровным счетом никакого значения. Но видимо только для него. Круспе дернулся как от пощечины, молниеносно осознав с ужасающей ясностью, что его ошеломленное, восхищенное молчание этот маленький колючий человек, привыкший всегда бить первым, воспринял как отказ — молчаливый вердикт клиента, передумавшего платить за потрепанный товар. Какая чудовищная, искривленная и беспощадная логика! — Как эта хуйня вообще тебе в голову пришла? — ошарашенно выдохнул Рихард. И прежде чем следующая мысль успела оформиться в слова, тело уже действовало само. Он не притянул — вобрал в себя не сопротивляющегося Пауля, с нежной, но непререкаемой силой вжимая его в свое дрожащее от адреналина, ярости и невыносимой несправедливости тело. И тут же, забывшись, с животной, оправдывающей все жадностью, принялся выцеловывать веснушки, щедро рассыпанные по его прохладным, отдающим мылом плечам. Он беспорядочно целовал Ландерса в мокрую шею, в щетинистый подбородок, в хмурящийся лоб, в румяные от выпитого щеки — каждым прикосновением, каждым вдохом пытаясь доказать то, что не успели — или не смогли — доказать слова: здесь не покупают и не продают. Здесь есть только ты. И только я. Несколько ошеломленный подобным напором, Пауль едва приоткрыл рот, чтобы наверняка спиздануть очередную хрень. Но Круспе не позволил. Воспользовавшись заминкой, он углубил поцелуй, удерживая Ландерса ладонью за шею, не давая тому отстраниться. Господи, как он хотел его сейчас. Спереди, сзади, руками, ртом, да как ему будет угодно. Главное, что сейчас именно он, в его руках, теплый, живой, настоящий. Со всеми своими закидонами, с безбашенной панковской юностью, с едва затянувшимися ранами прошлых отношений, острый, колючий — но весь его. Как донести эту сложную и одновременно такую простую мысль? Чем доказать, что ему, Рихарду, плевать с высокой башни на все, что было до него? Вернее, не так… что он готов сожрать Ландерса целиком — со всем его нелегким багажом — и не подавиться. Принять и простить. Хотя какое к херам «простить» — нечего тут прощать. Кажется, он проговорил всю эту чушь вслух, потому что Ландерс вдруг издал булькающий звук, в котором Круспе мгновенно опознал сдавленный, почти истерический смешок. — Ну чего ты ржешь… чего… — сбивчиво, в промежутках между поцелуями, шептал Рихард, подталкивая этого белобрысого идиота к кровати. Ландерс уже смеялся в голос, покорно позволяя уронить себя на жесткое ложе и бесцеремонно стянуть шорты. Рихард целовал его в смеющийся рот, беспардонно шарил руками по телу, прихватывая то тут, то там, вжимаясь так крепко, что ни одна ответная реакция не ускользала от его внимания. Почти истерическое ржание быстро сменилось срывающимися, прерывистыми вздохами. Круспе чрезмерно увлеченный выцеловыванием каждого доступного ему сантиметра чужой кожи, весьма удивился, когда прежде нежная хватка на его скальпе усилилась, вынуждая его поднять голову. Раскрасневшееся лицо Пауля было неожиданно серьезным, а в глазах горело что-то такое, отчего у Рихарда сами собой поджимались пальцы на ногах и внизу живота завязывался тугой узел. — Хорош сопли разводить, — грубо пробормотал Ландерс. Его взгляд на мгновение скользнул куда-то за чужое плечо, и голос сделался практически шипящим, — либо ты меня сейчас трахнешь, либо я под Шнайдера лягу… Эй, Шнайдер! Рихард, недвусмысленно замерший между призывно разведенных паулевых коленей, воровато оглянулся. В дверном проеме с живописным выражением на лице, ошарашенно хлопая глазами, стоял вышеупомянутый барабанщик. — Ты чего-то хотел? — едва ли не с ангельской невинностью поинтересовался у него Пауль, параллельно пытаясь ухватиться за пояс чужих штанов. — Арбуз вот порезали… — выдавил Дум и продемонстрировал местами надкусанный ломоть. — Дверь закрой. С той стороны, — маневр со штанами, кажется, удался, потому что легкий сквозняк лизнул Круспе в голый филей. Шок в глазах Шнайдера приобрел отчетливые панические оттенки. — Не видишь, у нас тут важный разговор. Его не нужно было просить дважды — несколько раз сдавленно извинившись, Шнайдер поспешно ретировался, тихо прикрывая за собой дверь. Рихард медленно перевел взгляд обратно на ерзающего под ним Ландерса, который казалось ничуть не был смущен произошедшим. — Так на чем мы остановились? — сказал он, расплываясь в совершенно похабной улыбке.

***

Безумные загородные выходные, утонувшие в море пива, палящем солнце и высокой траве, закончились так же внезапно, как и начались, но оказались со всех сторон плодотворными. Результаты были налицо. Несколько песен, прежде топтавшихся на месте, обрели наконец законченный вид. Запись на старый четырехканальник, сделанная в подвале, хоть и грешила помехами, но передавала главное — железную спайку двух гитар и новую, уверенную динамику. Оставшуюся до концерта неделю вновь поглотила рутина репетиций, но теперь все в них дышало иначе. Пауль по-прежнему приходил с работы выжатый, выдохшийся как забытое пиво, но едва он переступал порог берлинской репточки, как тут же становился собран, так же требователен к себе и другим, так же без остатка отдавал себя музыке. Но теперь вместо того, чтобы дожидаться вечно копошащегося Флаке, он иногда просто снимал гитару и, поймав взгляд Рихарда, коротко кивал в сторону двери. Пару раз Пауль даже позволил себе роскошь остаться у Рихарда до утра. Не сбегал в предрассветные часы как вор, а засыпал, уткнувшись Круспе в шею, и просыпался от назойливого звона его будильника. Тогда он ворчал, потягивался, нащупывал на полу свою одежду и, неловко целуя еще спящего Рихарда в уголок губ, уходил — на работу, в свою другую жизнь, о которой они все еще почти не говорили. Но он уходил не как чужой. Он уходил как человек, который знает дорогу обратно. И Рихард, валяясь в одиночестве в смятой, еще теплой от чужого тепла постели, ловил носом на соседней подушке знакомый коктейль из дешевого одеколона, мыла и чего-то принадлежащего одному только Паулю, и чувствовал себя… счастливым. Глупо, безоглядно, по-детски счастливым. Он не был, как Тилль, поэтом, чтобы облечь это чувство ни в высокие, ни в грязно-лаконичные слова. Для него оно сводилось к простым, почти животным ощущениям: сытость, покой, приятная усталость в мышцах и та самая, долгожданная уверенность — что ты не один. Что рядом есть кто-то, чей пульс совпадает с твоим не только на сцене, под грохот усилителей, но и здесь, в душной тишине собственной спальни. Круспе ловил себя на мысли, что ведет себя, как свежеиспеченная женушка — влюбленная и хорошенько оттраханная. Беспричинно улыбается, вспоминая какой-нибудь глупый утренний момент. Теряет нить разговора, глядя, как Пауль, сосредоточенно настраивая гитару, прикусывает нижнюю губу. И ему было на это плевать. Пусть Шнайдер косится, театрально закатывая глаза. Пусть Флаке хихикает в кулак, не до конца улавливая суть чужих отношений. Пусть весь мир думает, что он спятил. Потому что впервые за долгое время музыка в его жизни перестала быть ревнивой, требовательной любовницей. Она стала общим делом. Мостом, а не стеной. И когда их гитары сходились в том самом, идеальном созвучии, Рихард чувствовал не просто профессиональное удовлетворение. Он чувствовал яркую ни с чем не сравнимую радость соучастника. Того, кто делит с другим не только тяготы и амбиции, но и этот дикий, пьянящий восторг — восторг созидания чего-то большего, чем они оба.

***

За пределами тесного прокуренного закутка, по недоразумению названного гримеркой, в нетерпении бушевала, гудела и колыхалась собравшаяся в Тахелесе толпа. Дверь приоткрылась на мгновение, впуская волну оглушительного рева, и в проеме показалась физиономия Мартина. — Как боеготовность? — он обвел всех оценивающим, быстрым взглядом и подмигнул Паулю. — Да сто лет как готовы, — пробасил Тилль и, почесав голый живот, одним движением молнии застегнул жилет. — Давайте на посошок и пойдем разнесем эту халупу! Его предложение встретилось с восторженным улюлюканьем. Флаке с деловитым видом принялся разливать по пластиковым рюмкам шнапс. Едва с ритуалом было покончено, один за другим они стали пробираться к узкому проходу на сцену: первым — Шнайдер, за ним чуть пригнувшись Олли с Флаке, потом, придав себе самый зловещий вид, — Тилль. В крошечном пространстве, внезапно опустевшем, остались только двое. Гул из зала стал громче. Рихард покосился на замершего в ожидании Пауля. Сейчас, в этом липком полумраке, за секунды до выхода на первую совместную сцену, он казался Рихарду одновременно и самым знакомым, и самым чужим существом на свете: его привычно-непривычный сосредоточенный профиль; короткие светлые волосы, уже отчетливо темнеющие у корней; серьги, металлически поблескивающие в тусклом свете. Рихард вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги. Нет, он не боялся сцены — с ней он уже давно был на «ты». Боялся не за себя и не за группу. Боялся за них. За ту музыку, что родилась между ними за эти две безумные недели. Поймут ли ее? Или это было лишь иллюзией, красивой сказкой для двоих, которая разобьется вдребезги о равнодушие пьяной, ревущей толпы? Его взгляд, полный этой немой всепоглощающей паники, встретился с глазами Пауля. Тот не задумываясь шагнул навстречу. Его ладонь — твердая, шершавая, знакомая до боли — легла Рихарду на затылок, с силой пригибая его лоб к своему. Дыхание смешалось. Поцелуй вышел коротким, резким, ободряющим, с едва уловимым вяжущим привкусом тутового шнапса. — Не ссы, Круспе, — прошептал Пауль, и в его прищуренных глазах мелькнула та самая озорная искорка. — Ты — за мной. Я — за тобой. Растрепав напоследок чужие волосы, он резко развернулся и, не оглядываясь, шагнул в узкую, темную щель за занавес, навстречу реву толпы и ослепляющему свету софитов. Рихард сделал глубокий, дрожащий вдох, механически пригладил темные пряди и последовал за Ландерсом. Не в одиночку. Не лидером. А следом. Плечом к плечу. Струна к струне. Сердце к сердцу. Как и было обещано.