Наследница

      Две недели в больнице растянулись для Вовы в бесконечную череду бессонных ночей, тревожных мыслей и бессильного ожидания. Марту положили в отдельную палату — настоял Лёха, у которого в этой больнице работала знакомая медсестра. Диагноз подтвердился: перелом ребра с повреждением лёгкого. Врачи сказали, что повезло — могло быть хуже, но теперь минимум две недели строгого постельного режима, капельницы, уколы и постоянный контроль. К счастью, обошлось без операции, но лёгкое требовало времени, чтобы зажить. Вова каждый день сидел рядом, смотрел, как она спит, как морщится во сне, как трубки и провода опутывают её бледное тело. Врачи говорили, что через пару недель пойдёт на поправку, но Вова видел другое: каждый раз, когда она закрывала глаза, по её лицу пробегала тень. Даша пришла на второй день. Она стояла в дверях, мяла в руках пакет с апельсинами и смотрела на спящую Марту с таким выражением, будто увидела призрака. — Она... она сильно пострадала? — тихо спросила Даша, когда Вова вышел к ней в коридор. — Врачи говорят, будет жить, — устало ответил он. — Ты как? Даша всхлипнула. Вова впервые видел её такой — без макияжа, с опухшими глазами, без своей обычной брони из язвительности и самоуверенности. — Я думала, вы меня ненавидите, — прошептала она, глядя в пол. — Я думала, вы звоните, чтобы сказать, какая я дура. А вы... вы спасали меня от этой... от этого... — её голос сорвался. — Даш, мы никогда тебя не ненавидели, — Вова осторожно обнял её за плечи. — Мы просто... запутались. Все запутались. Она уткнулась носом ему в плечо и разрыдалась, как тогда в парке. Только теперь это были другие слёзы — очищающие. Марта проснулась через полчаса. Увидев Дашу, сидящую на стуле рядом с кроватью, она не удивилась. Только слабо улыбнулась уголками губ. — Жива? — спросила она хрипло. — Ты меня спрашиваешь? — всхлипнула Даша. — Это ты тут вся в бинтах! — Тактическая победа, — прошептала Марта. — Враг отступил. Мы — нет. Даша смотрела на неё, и в её глазах читалось то, что словами было трудно выразить. Смесь благоговения, страха и какой-то новой, только зарождающейся любви. К этой странной, холодной, невероятной девушке, которая оказалась способна на такое. — Я теперь твоя должница, — серьёзно сказала Даша. — Навсегда. Если что-то нужно... если понадобится помощь... я всё сделаю. Всё, что скажешь. Марта чуть приподняла бровь — этот жест дался ей с трудом, скованная бинтами шея протестовала. — Даже если я попрошу перестать красить губы этой ужасной помадой? Даша замерла на секунду, а потом рассмеялась — сквозь слёзы, нервно, но искренне. — Даже это. Хотя это уже перебор. Вова смотрел на них и чувствовал, как что-то важное происходит прямо сейчас. Между ними, между всеми ними. Стена, которую Даша строила месяцами из ревности и неуверенности, рухнула в одно мгновение, сметённая чем-то большим, чем обида. Лёха и Жора пришли вечером, нагруженные фруктами, соками и странным букетом, который Жора собрал сам, руководствуясь, видимо, теорией оптимального сочетания цветов. Лёха долго тряс Вове руку, хлопал по плечу и повторял: «Ну вы даёте, ну вы даёте, блин». Жора молча сидел в углу и смотрел на Марту с новым, глубоким уважением в глазах. — Я проанализировал всё, что вы рассказали, — наконец сказал он, когда Лёха немного угомонился. — Если тень действительно боится света, который ты создала, и реагирует на имя «Марьяна»... Это не просто случайность. Это ключ. — Ключ к чему? — спросил Вова. — К источнику, — Жора поправил очки. — Всё, что мы знаем: имя, разноцветные глаза, связь с ритуалом «сосудов». Это не просто злой дух. Это кто-то с историей. С личностью. Нужно копать в сторону фольклора, старых легенд, может быть, даже конкретных исторических личностей. Марта слушала его, и в её глазах загорался знакомый, аналитический огонь, несмотря на боль и усталость. — Ты прав. Марьяна... это имя не случайно. В древнеславянской мифологии нет такого имени. Это христианское, от Марии. Но если соединить с глазами разного цвета... — Гетерохромия, — подсказал Жора. — Да. В народе это всегда считалось знаком... особым. Либо благословения, либо проклятия. Если Марьяна существовала на самом деле, если она была человеком... то что с ней случилось? Почему она стала этим? — И почему она выбирает именно таких жертв? Эмоционально открытых, уязвимых, с разбитым сердцем? — спросил Лёха. Даша поёжилась. Она понимала, что говорят о ней. — Она питается болью? — тихо спросила Даша. — Как... как энергетический вампир? — Не просто питается, — Марта попыталась приподняться на подушках и поморщилась от боли. — Она ищет сосуды. Тела, в которые можно... переселить что-то. Или кого-то. А эмоциональная уязвимость делает границы тонкими. Легко проникнуть. — Твою мать, — выдохнул Лёха, проведя рукой по лицу. — Мы реально это обсуждаем. Как будто это нормально. — Это наша реальность, — твёрдо сказал Вова. — И мы должны быть готовы к следующему разу. Она отступила, но не исчезла. Она вернётся. — За мной, — тихо сказала Марта. Все посмотрели на неё. — Вы видели её глаза в тот момент. Она признала во мне силу. Я встала у неё на пути. Я разрушила её ритуал. Теперь я — её цель. Вова сжал её руку так сильно, что костяшки побелели. — Тогда мы встретим её вместе. — Вместе, — эхом отозвалась Даша, и в её голосе звучала сталь, которой никто никогда в ней не подозревал. — Вместе, — кивнул Лёха, расправляя плечи. — Вместе, — коротко подтвердил Жора. Марта обвела взглядом эту странную, разношёрстную компанию. Люди, которые ещё неделю назад были просто фоном, просто «стаей», как она их называла. Теперь они сидели здесь, готовые идти за ней в самое пекло, потому что она защитила одну из них. — Глупо, — прошептала она, и в уголках её глаз блеснула влага. — Нерационально. Повышает уязвимость системы на четыреста процентов. — Зато теперь нас пятеро, — улыбнулся Вова. — А система, в которой есть место для таких глупостей, называется семьёй. Даша всхлипнула и уткнулась носом в плечо Лёхи. Жора отвернулся к окну, делая вид, что изучает архитектуру больничного корпуса. А Марта, глядя на Вову, впервые позволила себе улыбнуться — по-настоящему, светло и благодарно. — Семья, — повторила она тихо, пробуя слово на вкус. — Неожиданная переменная. — Но ты же любишь неожиданности, — подмигнул Вова. — Я их ненавижу, — честно ответила она. — Но ради этого... стоит пересмотреть параметры. За окном начинался вечер. В палате пахло лекарствами, апельсинами и чем-то новым, тёплым, что раньше здесь не ночевало. Надеждой. Четыре дня назад, когда Марта с Вовой после событий в парке, пока их увозили на скорой, в другой части города происходило то, что должно было изменить всё. Рассвет был тихим, тёплым, совсем не похожим на тот ледяной ужас, что разворачивался в парке. Окна хрущёвки на окраине светились жёлтым, уютным светом. В одной из квартир на третьем этаже Полина Соколова, студентка четвёртого курса юрфака, укачивала на руках годовалого сына. Малыш наконец заснул. Полина осторожно переложила его в кроватку и выдохнула — впервые за последние три часа. Спина ныла, глаза слипались, но нужно было ещё собрать разбросанные игрушки, сварить себе хоть немного макарон, проверить почту. Муж снова не брал трубку. Уже третий день. В дверь постучали. Полина вздрогнула. Кого могло принести в десять вечера? Соседка? Мать, которая живёт в другом районе и без звонка не приходит? Она подошла к двери, глянула в глазок. На лестничной клетке стояла девушка. Молодая, красивая, с удивительными рыжими волосами, которые даже в тусклом свете лампочки горели, как осенний пожар. А глаза... глаза были разными. Один — зелёный, как лесная чаща, другой — голубой, как летнее небо. Полина замерла. Что-то внутри неё дёрнулось — странное, щемящее предчувствие. Будто она уже видела эти глаза. Во сне. В кошмаре. В отражении чужой судьбы. — Открой, Полина, — тихо сказала девушка, и её голос был мягким, обволакивающим, как тёплый ветер. — Я не причиню тебе вреда. Я пришла помочь. Полина открыла. Сама не зная почему. Просто рука потянулась к замку, и дверь щёлкнула. Девушка вошла, оглядела скромную прихожую, заваленную детскими вещами, и чуть улыбнулась. Не зло — скорее, с пониманием. — Ты устала, — сказала она, проходя в комнату и садясь на краешек дивана. — Очень устала. Я вижу. Полина стояла, не зная, что делать. Предложить чай? Выгнать незнакомку? Позвонить в полицию? Но вместо этого она села напротив и спросила: — Кто вы? — Я — та, кто слушает, — девушка чуть склонила голову, и её разноцветные глаза блеснули в свете торшера. — Расскажи мне. О том, как тяжело. О том, как ты тащишь одна. О том, как он не помогает, не звонит, не видит, что ты умираешь от усталости и одиночества. И Полина рассказала. Сначала сбивчиво, недоверчиво, потом — захлёбываясь слезами, будто прорвало плотину. О бессонных ночах, о вечном недосыпе, о муже, который считает, что его работа важнее, а ребёнок — это «её обязанность». О том, что она забыла, когда последний раз ела горячее, спала больше трёх часов, просто сидела в тишине. О том, что учёба летит в пропасть, потому что мозг отказывается работать. О том, что она больше не чувствует себя человеком — только функцией, только приложением к коляске и кастрюлям. Девушка слушала. Не перебивала. Не жалела показно. Просто слушала, и в её разноцветных глазах было что-то такое... древнее, всепонимающее. А потом малыш проснулся и заплакал. Полина дёрнулась, но девушка мягко коснулась её руки. — Посиди. Я схожу. И прежде чем Полина успела возразить, незнакомка поднялась и подошла к кроватке. Она наклонилась к ребёнку, что-то тихо прошептала — и мальчик затих. Удивлённо разглядывая новое лицо, ещё не умеющими фокусироваться глазками. — Можно я пока побуду с ним? — спросила девушка, беря малыша на руки с такой естественной лёгкостью, будто делала это всю жизнь. — А ты иди. Прими душ. Поспи хотя бы час. Я посторожу. Полина смотрела на это и не верила своим глазам. Ребёнок, который обычно орал благим матом при виде чужих, сейчас сидел на руках у странной девушки и тянул пальчики к её рыжим волосам, довольно гукая. — Но... вы же... — начала Полина. — Я умею с детьми, — улыбнулась девушка. — Иди. Честное слово, ничего не случится. Тебе нужно восстановиться, чтобы думать ясно. Полина пошла. Сама не понимая, почему доверяет. Может быть, потому что силы кончились. А может, потому что в разноцветных глазах этой странной девушки не было ничего, кроме спокойной, тёплой уверенности. Она встала под душ и стояла там. Просто стояла, чувствуя, как вода смывает не только грязь, но и ту липкую, тягучую усталость, которая поселилась в ней месяцы назад. Когда она вышла, завёрнутая в халат, девушка сидела на диване с малышом на руках и листала детскую книжку. Мальчик тыкал пальчиком в картинки и что-то лепетал. Увидев маму, он улыбнулся, но не заплакал, не потянулся — ему было хорошо. — Ложись, — кивнула девушка на диван. — Я посижу. Если проснётся — успокою. Полина легла. Впервые за долгое время — просто легла, не думая о том, что нужно встать через минуту. Она провалилась в сон почти мгновенно, как в чёрную, тёплую воду. Проснулась она через три часа. Три часа непрерывного, глубокого, целительного сна. Девушка сидела в том же положении, только малыш теперь спал у неё на руках, уткнувшись носом в рыжие пряди. Она покачивала его в такт какому-то неслышному ритму. — Проснулась? — тихо спросила она, поднимая глаза. — Хорошо поспала? Полина села, чувствуя себя почти человеком. Голова была ясной, тело — лёгким. — Спасибо, — выдохнула она. — Я... я не знаю, как вас благодарить. — А ты не благодари, — девушка чуть улыбнулась. — Ты просто послушай теперь меня. У меня есть предложение. Она осторожно переложила спящего малыша в кроватку и вернулась на диван, глядя Полине прямо в глаза своими разноцветными — зелёным и голубым. — Если бы у тебя был выход? — тихо спросила она. — Если бы ты могла подарить своё тело — только тело, не душу — той, кто сделает всё правильно? Кто заставит его понять. Кто покажет ему, каково это — тащить одной. Кто войдёт в твою жизнь и перевернёт её так, что он наконец увидит. Полина смотрела на неё, не понимая. Мысли путались, но где-то глубоко, на самом дне отдохнувшего сознания, загорелась крошечная искра надежды. — Что вы предлагаете? — Сделку, — улыбнулась девушка. — Ты отдаёшь мне своё тело на время. Я делаю то, что нужно. А потом... потом ты получаешь его обратно. С чистым листом. С ребёнком, у которого будет отец. С мужем, который наконец поймёт, что такое семья. Или без мужа — если захочешь. Выбор останется за тобой. — Это... это как? — Полина чувствовала, что разум кричит ей: «Это безумие! Не соглашайся!», но сердце... сердце уже устало кричать. — Очень просто. Через сорок дней ты придёшь в одно место. Домик в лесу, за городом. Там мы и встретимся. А пока — живи. Думай. Если передумаешь — не приходи. Никто тебя не заставит. — Девушка встала, поправила рыжие волосы. — Но знай: другого такого шанса не будет. Она направилась к двери, но на пороге обернулась. Её разноцветные глаза смотрели прямо в душу. — И вот ещё что, Полина. Не рассказывай никому. Особенно тем, кто сейчас в больнице, возле той девушки с серыми глазами. Они будут мешать. А ты ведь не хочешь, чтобы кто-то мешал твоему счастью? Дверь закрылась. Полина осталась одна в тихой, тёплой квартире. Малыш посапывал в кроватке, улыбаясь во сне. А через час она подошла к зеркалу и впервые за долгое время посмотрела себе в глаза. И в их глубине, на одно страшное мгновение, ей почудился отсвет двух огней — зелёного и голубого. Впервые за многие месяцы она чувствовала надежду. И это было сильнее любого страха. Она считала дни. Отмечала их в календаре на телефоне, но не записывала ничего — просто держала в голове, как тайну, которая согревала изнутри. Муж, вернувшийся через неделю после визита Марьяны, даже не заметил перемены. Он по-прежнему оставлял грязную посуду в раковине, по-прежнему засыпал перед телевизором, по-прежнему не слышал, когда сын плакал по ночам. — Ты чего смотришь так странно? — спросил он однажды, поймав её взгляд. — Просто думаю, — ответила Полина. — Думаю, как быстро ты научишься всему, чего не умеешь. Он хмыкнул и уткнулся в телефон. А Полина улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Через две недели она начала замечать странные вещи. Иногда ей казалось, что в отражении витрин или в тени деревьев мелькает что-то знакомое — рыжие волосы, разноцветный блеск глаз. Но стоило обернуться — никого не было. Однажды ночью она проснулась от того, что сын тихо смеялся в кроватке. Она подошла, наклонилась — малыш смотрел в угол комнаты и тянул ручки, будто к кому-то знакомому. В углу никого не было. Только колыхалась занавеска от лёгкого сквозняка. — Ты видишь её? — прошептала Полина, сама не зная, зачем спрашивает. Малыш загукал довольно и снова уснул. А в комнате стало чуть теплее. В университете тем временем всё шло своим чередом. Слухи о том, что Полина Соколова собралась в академический отпуск, разлетелись быстро. Кто-то жалел её — мол, одна с ребёнком, муж — козёл, кто-то осуждал — надо было думать, прежде чем рожать. Но сама Полина, появляясь в коридорах редко и ненадолго, производила странное впечатление. Она не выглядела затравленной или уставшей. Наоборот — в ней появилась какая-то тихая, спокойная уверенность, которая пугала больше, чем любые слёзы. Даша заметила это первой. Как-то раз, встретив Полину в буфете, она остановилась и долго смотрела ей вслед. — Ты чего? — спросил Лёха, жующий пирожок. — С ней что-то не так, — тихо сказала Даша. — Она... светится. Не как человек. Как... как лампа, которую включили. — Бред, — отмахнулся Лёха, но сам тоже посмотрел в сторону уходящей Полины. А та, выходя из буфета, остановилась на секунду перед зеркалом в холле. В отражении, за её спиной, на одно мгновение мелькнуло лицо с разноцветными глазами. Полина улыбнулась чуть заметно и пошла дальше, унося в себе тайну, которой оставалось жить всё меньше дней. В больнице Марту готовили к выписке. Две недели, проведённые на больничной койке, дались ей тяжело — не столько физически, сколько морально. Она ненавидела неподвижность, ненавидела зависимость от чужих рук, приносящих еду и лекарства, ненавидела белые стены и равнодушный свет ламп. Но тело восстанавливалось в срок — ни быстрее, ни медленнее, чем положено при таких травмах. Врачи были довольны, кивали, ставили галочки в историю болезни. Только сама Марта знала, что дело не в этом. Точнее, не только в этом. Просто внутри неё, где-то на самом дне, поселилось странное, тревожное чувство. Логический вывод из имеющихся данных: тень отступила слишком легко. Такие сущности не сдаются. Они ждут. — Ты какая-то напряжённая, — заметил Вова, помогая ей собирать вещи. — Всё нормально? — Нет, — честно ответила Марта. — Но я не знаю, что именно не так. Это хуже всего. Он остановился, посмотрел на неё внимательно. — Мы что-то упустили? — Мы упустили тот факт, что у нас нет данных, — Марта покачала головой, поморщившись от боли в рёбрах. — Мы знаем, что есть тень. Знаем, что ей нужно — сосуды. Знаем имя — Марьяна. Но мы не знаем, кто она, откуда взялась, чего хочет на самом деле. И пока мы не знаем этого, мы не можем предсказать её следующий шаг. Вова сел рядом, взял её за руку. — Значит, будем искать. Все вместе. У нас теперь целая команда. Марта посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое. — Команда, — повторила она. — Странное слово для меня. Раньше я думала, что команда — это уязвимость. Лишние переменные, которые могут сломаться. — А теперь? — А теперь я думаю, что иногда переменные... — она запнулась, подбирая слово, — иногда они становятся константами. Тем, на что можно опереться. Вова улыбнулся и поцеловал её в висок. За окном больницы начинался вечер. Двадцать пять дней оставалось до того, как Полина должна была прийти в домик в лесу. Двадцать пять дней тишины перед бурей. И никто из них не знал, что где-то в городе, в маленькой квартире с игрушками, разбросанными по полу, молодая женщина считает эти дни вместе с ними. Только по-своему. С надеждой. Выписка из больницы оказалась не таким радостным событием, как представлялось. Уже на выходе из приёмного покоя их ждали — знакомый грязно-зелёный внедорожник стоял прямо на газоне, перекрывая выезд с территории. Дмитрий стоял, прислонившись к капоту, и курил, пуская дым в хмурое небо. Савелий сидел внутри, но через опущенное стекло было видно его внимательный, сканирующий взгляд. — Садитесь, — коротко бросил Дмитрий, увидев их. — Разговор есть. Вова инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя Марту. Даша и Лёха, приехавшие встречать, переглянулись. Жора, стоявший чуть поодаль, уже доставал телефон — то ли записывать, то ли на всякий случай вызывать подмогу. — Спокойно, — тихо сказала Марта, кладя руку на плечо Вовы. — Если бы они хотели навредить, сделали бы это раньше. И без свидетелей. Они сели в машину. Даша и Лёха остались снаружи — по настоянию Савелия, который коротко бросил: «Лишнее. И так много народу знает». В салоне пахло табаком, бензином и чем-то неуловимо химическим — тем же запахом, что сопровождал их прошлую встречу. Дмитрий убрал недокуренную сигарету в пепельницу и повернулся к ним. — Рассказывайте, — сказал он без предисловий. — Всё. С того момента, как мы расстались в прошлый раз. Марта и Вова переглянулись. Она едва заметно кивнула. И они рассказали. О раскладе на картах, о том, как тень пришла на зов и назвала имя. О парке, о нападении на Дашу, о том, как Марта отбивалась и сломала рёбра. О разноцветных глазах, которые смотрели на них из самой глубины тьмы. Дмитрий слушал молча, не перебивая. Савелий делал пометки в потрёпанном блокноте карандашом, который точил прямо в процессе, не глядя на руки. — Марьяна, — наконец произнёс Дмитрий, когда они закончили. — Разноцветные глаза. Вы уверены? — Абсолютно, — твёрдо сказала Марта. — Я видела её глаза в трёх метрах от себя. Один зелёный, другой голубой. Это не галлюцинация и не игра света. Савелий перестал писать и поднял голову. В его глазах появилось что-то новое — не просто интерес, а почти благоговейный ужас. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Я понимаю, что у нас есть имя, — ответила Марта. — Остальное — ваша часть работы. Дмитрий полез в бардачок и достал старую, потрёпанную папку. Перетянутую бечёвкой, с пожелтевшими краями. — Мы копнули, — сказал он, развязывая узел. — Нашли кое-что. Не так много, как хотелось бы, но имя всплыло. Он выложил на колени несколько листов — распечатки с архивных сайтов, копии старых газетных заметок. — Радогоща. Деревня, которой больше нет. Сгорела дотла в начале двухтысячных. Официальная версия — неосторожное обращение с огнём. В списке погибших — семья Ветренских. Отец, местный священник, и мать. А в графе «дети» стоит прочерк. — Прочерк? — переспросила Марта. — Прочерк, — подтвердил Савелий. — Как будто детей не было. Но местные жители, которых удалось разыскать, помнят иначе. Говорят, у Ветренских была дочь. Рыжая, с глазами разного цвета. После пожара её никто не видел. Одни говорят — сгорела, другие — в лес ушла. Третьи — что её забрала знахарка, жившая в чаще. Но это уже легенды, слухи. Ни имён, ни дат, ничего конкретного. — То есть вы не знаете, выжила она или нет? — уточнил Вова. — Не знаем, — развёл руками Дмитрий. — Знаем только, что деревня была, что пожар был, что девочка с разноцветными глазами существовала. А дальше — темнота. Либо она сгорела вместе с родителями, либо выжила и исчезла. Если выжила — сейчас ей должно быть около двадцати семи. — Двадцать семь, — эхом повторила Марта, и в её голосе звучало странное напряжение. — И это всё, что у вас есть? — Вова не мог скрыть разочарования. — Всё, — кивнул Савелий. — Эту историю словно стёрли. Ни записей, ни свидетельств, ни продолжения. Только слухи и обрывки. Дальше нам не пробиться. Тишина в машине стала тяжёлой. — Но вы же понимаете, — медленно проговорила Марта, — что если она выжила, если она та самая девочка... то тень, которую мы видели, и она — одно лицо. Та же сила. Та же боль. Та же цель. — Понимаем, — жёстко сказал Дмитрий. — Именно поэтому мы здесь. Мы не знаем, где она была все эти годы и что с ней стало. Но если она ищет способ вернуть мать... то рано или поздно она найдёт того, кто согласится помочь. Добровольно. Вова и Марта переглянулись. Оба думали об одном и том же. — А теперь слушайте главное, — добавил Савелий, закрывая папку. — Всё, что мы узнали, говорит об одном: такие, как она, не останавливаются. Если она начала охоту — она будет продолжать. И тот, кто встанет у неё на пути, станет следующей мишенью. Или следующей жертвой. — А теперь она нашла ту, кто согласилась добровольно, — закончил Вова, и его лицо исказилось ужасом. — Полина. Братья переглянулись. — Кто такая Полина? — быстро спросил Дмитрий. Марта сжала руку Вовы, останавливая его. — Пока только гипотеза, — сказала она ровно. — Но если она подтвердится, мы сообщим. У нас есть свои методы проверки. Савелий усмехнулся — не зло, скорее с уважением. — Держишь карты при себе? Правильно. В этом деле доверять никому нельзя. Даже нам. Дмитрий собрал бумаги обратно в папку. — Мы будем копать дальше. Радогоща, Ольга, обряды, которые она могла знать. И Марьяна — где она была все эти годы, как выживала. — Он посмотрел на Марту прямо, в упор. — А вы берегитесь. Если она почувствует в тебе угрозу — а она почувствовала, судя по твоим словам, — она не остановится, пока не уберёт препятствие. Ты теперь цель номер один. — Я знаю, — просто ответила Марта. — И последнее, — добавил Савелий, открывая дверь. — Сорок дней. Если она нашла добровольца, ритуал состоится ровно через сорок после сделки. Это число не случайно. В некоторых традициях — время полного очищения сосуда, подготовки его к принятию души. Когда срок выйдет, её уже не остановить. Они вышли из машины под моросящий дождь. Братья уехали, оставив после себя запах табака и чувство ледяной, окончательной ясности. Даша и Лёха тут же подбежали. — Ну что? Что они сказали? — затараторила Даша. Марта посмотрела на Вову. В её глазах был холодный, расчётливый огонь. — Мы знаем, кто она, — тихо сказала она. — Теперь нужно узнать, где она. И как остановить ритуал до того, как Полина станет следующей. — Полина? — переспросил Лёха. — С юрфака, что ли? Рыженькая? Вова кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Она согласилась. Добровольно. Отдать своё тело Марьяне. И через... Он посмотрел на Марту. — Сколько прошло с того дня, как мы были в парке? — Две недели, — ответила та. — Если сделка была заключена тогда же, остаётся двадцать пять. Двадцать пять дней до того, как в лесу, в заброшенном домике, рыжая девушка с разноцветными глазами наконец получит то, что искала двадцать лет. Тело. Жизнь. Возможность снова стать человеком. Ценой чужой души. И они должны были это остановить.