Наследница

      Вова смотрел на неё, и его мир рушился. Всё, что он знал, всё, чему верил — ложь. Но в её глазах, разноцветных и прекрасных, была такая боль, такая глубина отчаяния, что он не мог просто возненавидеть её. — Ты... — Вова не мог подобрать слов. — Ты всё это время... ты была той, кого мы искали? Той, кто убивал? — Нет, — в голосе Марьяны — уже не Марты — мелькнула боль. — Я не убивала. Я пыталась вернуть маму. Каждая из этих женщин должна была стать сосудом для неё. Но ни одна не выдержала. Ни одна, пока я не нашла Полину. Она повернулась к столбу, где стояла связанная девушка. — Полина согласилась добровольно. Она устала, она хочет покоя. А я дам ей этот покой. И мама наконец вернётся. Понимаешь? Спустя двадцать лет я смогу её обнять. Услышать её голос. Быть с ней. — Ты сошла с ума, — выдохнул Вова. — Ты убиваешь людей! Неважно, добровольно или нет — ты их убиваешь! — Они не умирают, — покачала головой Марьяна. — Они просто... уходят. Освобождают место. А мама займёт его и будет жить. Счастливо. Как не могла жить из-за того проклятого пожара. Из-за отца, который её предал. — Мар... Марьяна, — с трудом выговорил Вова, — послушай себя. Ты говоришь как монстр. А я знаю тебя. Я знаю ту, кто собирала нас всех вместе. Кто защищала Дашу от тени. Кто любила... — Замолчи! — выкрикнула она, и от её голоса свечи заколебались. — Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, каково это — видеть, как мать горит заживо! Не знаешь, каково это — быть одной в лесу, учиться выживать у старухи, которая взяла тебя только потому, что пожалела! Не знаешь, каково это — прятать свои глаза, своё лицо, свою суть, чтобы люди не шарахались! Она подошла к нему близко-близко, и он увидел, что по её щекам текут слёзы. — А ты... ты заставил меня поверить, что можно жить иначе. Что можно быть просто Мартой. Просто девушкой, которую любят. Ты разрушил мою защиту, Вова. Своей добротой, своей глупой, тёплой, человеческой любовью. И теперь я должна выбрать. Либо ты, либо мама. Она отступила, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я выбрала маму. Вова смотрел на неё и видел сломанную девочку, которая так и не смогла пережить ту страшную ночь. Которая двадцать лет несла в себе боль, превратившую её в то, чем она стала. — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Какое бы ты ни носила имя. И я не дам тебе это сделать. Потому что если ты убьёшь Полину, ты убьёшь и себя. Ту Марту, которую я полюбил. Она не выживет после этого. Марьяна замерла. В её глазах мелькнуло что-то — сомнение? Боль? Надежда? А потом снаружи донёсся звук. Тихий сначала, потом всё громче. Чей-то голос. Женский. Старый. Напевающий колыбельную, которую Вова никогда не слышал, но которая отозвалась в нём ледяным ужасом. — Мама, — прошептала Марьяна, оборачиваясь к двери. — Мама идёт. Голос из леса становился всё громче. Колыбельная, древняя и тягучая, проникала сквозь стены, сквозь землю, сквозь саму реальность. Вова чувствовал, как от этого звука холодеет кровь, как сердце начинает биться в каком-то чужом, нечеловеческом ритме. — Мама идёт, — повторила Марьяна, и в её разноцветных глазах вспыхнул такой свет, такой восторг, что Вова на мгновение забыл, где находится. Перед ним стояла не убийца, не монстр — маленькая девочка, которая двадцать лет ждала встречи с матерью. — Марьяна, — позвал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Остановись. Ещё не поздно. Она обернулась к нему. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но в них уже разгорался тот холодный, решительный огонь, который он так хорошо знал. — Поздно, Вова. Ритуал уже начался. Его нельзя остановить. — Можно! — он дёрнулся в верёвках, забывая о боли. — Всё можно остановить, пока ты не сделала последний шаг! Посмотри на меня! Посмотри на них! — он кивнул на Лёху, Жору, Дашу, всё ещё лежащих без сознания. — Эти люди пришли сюда ради тебя! Ради Марты! Ради той, кто стала им другом, сестрой, семьёй! Ты хочешь всё это разрушить? Она молчала. Её глаза — один зелёный, другой голубой — смотрели на него без выражения. Но где-то в глубине, в самой глубине, ему показалось, что что-то дрогнуло. — Зачем ты тогда спасала Дашу? — выкрикнул он, чувствуя, что нащупал нить. — Когда на неё напали в парке, ты могла пройти мимо. Ты могла дать ей умереть. Но ты не дала. Ты вытащила её! Почему? Тишина. Только треск свечей и тяжёлое дыхание где-то в углу. — А Полина? — продолжал Владимир, не давая ей уйти в это молчание. — Ты же пыталась её предупредить. Ты пришла к ней, когда поняла, что она следующая. Ты рисковала собой, раскрывала себя, только чтобы она не оказалась здесь. — Он кивнул на пустой алтарь, на котором ещё не лежала жертва. — Зачем? Голос, наконец, прозвучал. Тихий, сломанный, почти детский: — Потому что она мать. У неё сын. — Вот видишь! — Владимир рванулся в верёвках, не чувствуя, как они впиваются в кожу. — Ты помнишь! Ты помнишь, что такое любить! Что такое защищать! Это не та, другая, это ты! Твоя мать умерла, чтобы ты жила. Не для того, чтобы ты стала этим! Она вздрогнула. Словно пощёчина. — А Даша? — не останавливался он. — Даша, которая тебя терпеть не могла, которая постоянно язвила, которая была для тебя никем? Ты могла дать ей сгнить. Но ты вытащила. Почему? Молчание. А потом шёпот, едва различимый: — Она... она просто была отвлекающим маневром. Она не заслужила. — НИКТО не заслужил! — закричал Владимир. — Ни Анна, ни Катя, ни те женщины до них! Они были людьми! Живыми, глупыми, ошибающимися людьми! И та, что внутри тебя, это знает! Потому что она сама человек! Она хочет остановиться! Она не хочет больше убивать! Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно — ту ниточку, за которую цеплялся из последних сил. — Вспомни, как мы сидели у тебя на кухне, — тихо сказал он, меняя тактику. — Как ты учила меня заваривать этот свой дурацкий ромашковый чай. Как мы молчали вместе, и это было лучше любых разговоров. Как ты впервые улыбнулась — по-настоящему, а не уголками губ. Это была ты. Не она. ТЫ. Она сделала шаг назад. Её лицо исказилось, будто два разных существа боролись внутри неё за контроль. — Зачем ты всё это говоришь? — прошептала она. — Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. — Я понимаю одно, — твёрдо сказал Владимир. — Там, в том пожаре, ты заперла дверь, чтобы спастись. Ты сделала выбор. Ты выжила. Твоя мать хотела, чтобы ты жила. Не так. Не ценой крови. А просто — жила. Дышала. Смеялась. Плакала. Любила. — Он посмотрел ей прямо в эти страшные, прекрасные разноцветные глаза. — Я люблю тебя, Марта. Обеих. Всю. И я не уйду. Даже если ты сейчас... сделаешь это. Я останусь здесь. С тобой. Потому что ты — это всё, что у меня есть. И я не хочу терять тебя снова. — Я хочу вернуть маму! — выкрикнула Марьяна, и в её голосе прорвалась такая боль, что у Вова защемило сердце. — Двадцать лет, Вова! Двадцать лет я вижу во сне, как она горит! Двадцать лет я слышу её крик! Я не могу больше! Не могу! — А Полина? — тихо спросил он. — Её сын будет видеть такие же сны. Её муж, который только начал меняться, сойдёт с ума от горя. Ты хочешь подарить кому-то ту же боль, что носишь сама? Марьяна замерла. Её губы дрогнули. — Я... я не хочу никому причинять боль. Я просто хочу, чтобы мама вернулась. Чтобы всё стало как раньше. — Не станет, — жёстко сказал Вова. — Никогда не станет. Ты не ребёнок, Марьяна. Ты взрослая женщина, которая любила, дружила, жила. И ты знаешь, что мёртвых не вернуть. Даже такой ценой. — Но бабка Агафья говорила... — Бабка Агафья ошибалась! — перебил он. — Или врала. Или сама не знала правды. Посмотри на те жертвы, Марьяна. Они все погибли. Их души не освободились, не ушли — они просто исчезли. Ты хочешь, чтобы Полина исчезла? Чтобы её сын никогда больше не увидел маму? Марьяна закрыла глаза. По её щекам текли слёзы, смешиваясь с тушью, с грязью, с той усталостью, что копилась двадцать лет. — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я так устала. Я так хочу, чтобы всё закончилось. — Тогда заканчивай это, — твёрдо сказал Вова. — Но по-другому. Отпусти маму. Позволь ей уйти. И позволь себе жить дальше. С нами. Со мной. Она открыла глаза и посмотрела на него. В их разноцветной глубине боролись надежда и отчаяние, любовь и боль. — Как ты смогла всё это сделать? — тихо спросил Вова. — И что за тень ты использовала? Та, что нападала на нас? Марьяна горько усмехнулась, вытирая слёзы. — Для меня это не составило проблем, — сказала она, и в её голосе звучала такая усталость. — Ведь чёрная тень — это и есть моя душа. Он замер, не веря своим ушам. — Твоя... душа? — Когда я выбралась из того дома, — тихо сказала Марьяна, глядя куда-то в пустоту, — когда увидела пепел и поняла, что мамы больше нет, что-то во мне сломалось. Бабка Агафья говорила, что сила без контроля убивает. Что если не научиться держать её в узде, она вырвется наружу и станет жить своей жизнью. Я не справилась. Часть меня... та часть, что кричала, что ненавидела, что жаждала вернуть маму любой ценой — она отделилась. Стала тенью. Моим вторым «я». Моим оружием. И моим проклятием. — Значит, тень — это ты? — прошептал Вова. — Часть меня, — кивнула Марьяна. — Самая тёмная, самая отчаянная. Она делала то, на что я не могла решиться сама. Искала сосуды. Проверяла. Убивала. А я просто... смотрела. И ненавидела себя за это. Голос снаружи стих. Наступила тишина — звенящая, страшная, полная ожидания. Полина молчала. Только слёзы текли по её щекам, и в глазах была такая глубина отчаяния, что даже у Вовы, привязанного к столбу, перехватило дыхание. Марьяна подняла руки и запела. Это была не просто песня — это было заклинание. Древнее, тягучее, на языке, которого Вова не знал, но который отзывался в каждой клетке тела ледяным ужасом. Слова лились, как вода, как дым, как сама тьма, и с каждым звуком свечи вокруг круга вспыхивали ярче, пламя вытягивалось в высокие, острые языки, касаясь потолка. Символы на полу засветились — сначала тускло, потом всё ярче, пока комната не наполнилась призрачным, мертвенным светом. Воздух задрожал, загустел, стал почти осязаемым. И вдруг Вова увидел. Из груди Полины начало выходить что-то. Сначала просто лёгкое свечение, потом — прозрачная, едва различимая фигура. Та же Полина, только сотканная из света и тумана. Её душа. Она тянулась прочь от тела, медленно, неохотно, будто её вытягивали невидимыми нитями. Рука души — тонкая, прозрачная, с едва заметными пальцами — вытянулась вперёд. К Марьяне. К свободе. К тому, что должно было стать освобождением, но на самом деле было концом. А навстречу ей из груди Марьяны потянулось другое. Чёрная рука. Та самая тень, что нападала на них в парке, что душила Вову, что пугала Дашу. Только теперь Вова видел её иначе — как часть Марьяны. Самую тёмную, самую израненную часть её души, которая двадцать лет жаждала воссоединения с матерью. Чёрная рука тянулась к светлой душе Полины, и Вова понял: если они соприкоснутся, случится непоправимое. Душа Полины исчезнет, а тень займёт её тело, чтобы впустить Ольгу. — Марьяна! — закричал он изо всех сил. — Остановись! Посмотри, что ты делаешь! Это не мама вернётся — это ты убьёшь себя! Ту себя, которую я люблю! Марьяна замерла. Её голос оборвался на полуслове. Она смотрела на чёрную руку, тянущуюся из её собственной груди, на светлую душу Полины. — Я... я не могу, — прошептала она. — Я не могу остановиться. — Можешь! — крикнул Вова. — Ты сильнее, чем думаешь! Ты сильнее этой тени, потому что она — всего лишь часть тебя! А ты — целая! Ты — Марта, Марьяна, кто угодно, но ты — человек, который любит и любим! Остановись, пока не поздно! Чёрная рука дрогнула. Светлая душа Полины замерла в сантиметре от неё. И в этот момент за спиной раздался грохот. Дверь слетела с петель. В проёме стояли Дмитрий и Савелий — охотники, с тяжёлыми пистолетами в руках и решимостью на лицах. — Стоять! — рявкнул Дмитрий, наводя оружие на Марьяну. — Ритуал прекратить! Он выстрелил. Пуля со свистом пролетела через комнату, но Марьяна даже не обернулась. Пуля замерла в воздухе в сантиметре от неё и с глухим стуком упала на пол. — Не смейте вмешиваться! — крик вырвался из круга. Полина, с искажённым от отчаяния лицом, рванулась в верёвках. — Нет, не смей останавливать ритуал! — закричала Поля. — Вы не понимаете! Я сама согласилась! Я хочу этого! Охотники замерли на мгновение, но Савелий уже наводил свой пистолет. — Она не знает, что говорит! — крикнул он. — Тень затуманила ей разум! Марьяна медленно повернула голову. Её разноцветные глаза вспыхнули холодным огнём. Она едва заметно взмахнула рукой — и обоих охотников с невероятной силой припечатало к стене. Пистолеты выпали из ослабевших рук, Дмитрий и Савелий замерли, прижатые к брёвнам невидимой мощью, не в силах пошевелиться. — Не вмешивайтесь, — тихо, но с такой угрозой произнесла Марьяна, что даже Вова, привязанный к столу, похолодел. Она снова повернулась к кругу. Чёрная рука из её груди уже почти касалась светящейся души Полины. Ещё миг — и всё свершится. И вдруг Марьяна замерла. Чья-то рука легла ей на плечо. Женская рука. Тёплая. Живая. — Остановись, доченька, — сказал голос, который она не слышала двадцать лет. — Перестань. Марьяна медленно, будто во сне, повернула голову. Рядом с ней стояла Ольга. Живая, тёплая, настоящая. Те же рыжие волосы, те же разноцветные глаза. Та же улыбка, которую Марьяна помнила с детства. — Мама... — выдохнула она, и слёзы хлынули из её глаз. — Мама, ты здесь... ты вернулась... — Я всегда была здесь, — тихо сказала Ольга, гладя её по щеке. — В твоём сердце. В твоей памяти. В каждом твоём вздохе. Мне не нужно было возвращаться — я никогда не уходила. Чёрная рука, тянувшаяся из груди Марьяны, дрогнула, заколебалась и начала медленно втягиваться обратно. Свет души Полины тоже замер, не приближаясь, но и не исчезая. — Я не приму этот сосуд, — твёрдо сказала Ольга, глядя дочери прямо в глаза. — И никакой другой не приму. Я не хочу, чтобы кто-то умирал из-за меня. Никогда не хотела. — Нет! — крик Полины разорвал тишину. Она рванулась в верёвках с такой силой, что они впились в кожу, оставляя кровавые следы. — Нет, Марьяна! Продолжай ритуал! Ты мне обещала! Ты обещала, что всё закончится! Что я отдохну! Что он поймёт! Не слушай её! Продолжай! Марьяна смотрела на мать сквозь слёзы, и в её глазах была такая мука, что даже Вова, привязанный к столбу, забыл, как дышать. — Мама, — прошептала она. — Почему? Я так долго ждала. Я столько сделала... стольких убила... ради тебя. Почему ты не хочешь? Ольга взяла её лицо в ладони — тёплые, живые, настоящие — и посмотрела в самую душу. — Нам дана сила не для разрушения, доченька, — сказала она тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Не для убийств. Не для жертв. Нам дана сила для спасения. Для исцеления. Для защиты. Я учила тебя этому, когда ты была маленькой. Помнишь? Ты говорила, что помнишь мои уроки. — Я помню, — всхлипнула Марьяна. — Я всё помню. — Тогда вспомни главное, — Ольга улыбнулась сквозь собственные слёзы. — Любовь не требует жертв. Любовь требует только одного — чтобы ты была собой. Живой. Настоящей. И чтобы ты позволила себе жить дальше. Марьяна смотрела на неё, и сила уходила из её тела. Чёрная рука окончательно втянулась в грудь. Свечи погасли — все разом, будто кто-то задул их одним дыханием. Символы на полу потускнели и исчезли. Марьяна упала на колени, закрыв лицо руками, и зарыдала, как маленькая девочка, которая наконец отпустила то, что держала двадцать лет. — Прости меня, — рыдала она. — Прости, мама. Я не смогла. Я не справилась. Я стала чудовищем. — Ты не чудовище, — Ольга опустилась рядом, обняла её, прижала к себе. — Ты мой ребёнок. Ты просто заблудилась в темноте. Но теперь ты нашла дорогу назад. Полина в кругу закричала — отчаянно, безнадёжно, но её крик уже не имел силы. Свет вокруг неё погас, душа окончательно вернулась в тело, и она безвольно повисла на верёвках, обессиленная, раздавленная, потерявшая последнюю надежду. А в комнате, среди свечей, среди связанных и прижатых к стенам людей, мать и дочь сидели на коленях и плакали. Вместе. Впервые за двадцать лет. Вова смотрел на Марьяну — свою Марту, свою девочку с разноцветными глазами — и не мог пошевелиться. Она сидела на коленях, обнимая призрачную фигуру матери, и рыдала так, как не рыдают взрослые. Так рыдают дети, потерявшие всё и внезапно нашедшие обратно. Ольга гладила её по рыжим волосам, что-то шептала, баюкала, как в детстве. И постепенно рыдания стихали, сменяясь тихими, обессиленными всхлипами. Первым пришёл в себя Лёха. Он застонал, пошевелился, пытаясь освободиться от верёвок. За ним заворочался Жора, морщась от боли в затылке. Даша открыла глаза и сразу зажмурилась от тусклого света догорающих свечей. — Что... что произошло? — прохрипел Лёха, оглядывая комнату. Увидел прижатых к стене охотников, Полину, безвольно висящую на верёвках, и Марьяну с Ольгой. — Ни хрена себе... — Марта? — позвала Даша, пытаясь сесть. Верёвки не пускали. — Марта, это ты? Что с тобой? Почему у тебя волосы... Она осеклась, увидев разноцветные глаза. Те самые глаза, которые смотрели на них из тьмы в парке. — Охренеть, — выдохнула Даша. — Охренеть просто. Это... это ты была той тенью? Марьяна подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, опухшим, но в глазах уже не было той ледяной решимости. Только боль и стыд. — Я, — тихо сказала она. — И не я. Тень была частью меня. Самой тёмной частью. Жора, уже успевший оценить обстановку своим холодным аналитическим умом, хрипло спросил: — Ты хочешь сказать, что всё это время мы искали тебя? А ты была рядом? — Да. — Логично, — неожиданно спокойно сказал Жора. — Идеальное прикрытие. Никто не ищет убийцу среди своих. Лёха дёрнулся в верёвках. — Ты чего несёшь, Жора?! Какое прикрытие?! Это Марта! Она нас спасала! Она за нас жизнью рисковала! — Она и убивала, — напомнил Жора. — Факты есть факты. — Заткнись! — рявкнул Лёха. — Посмотри на неё! Она сейчас размазана по полу! Она мать свою двадцать лет не видела! Какие, к чёрту, факты?! Даша молчала, глядя на Марьяну. В её глазах была сложная гамма чувств — страх, недоверие, но и что-то ещё. Что-то тёплое, что не хотело уходить, несмотря ни на что. — Ты... — начала она и осеклась. — Ты правда чуть не убила Полину? Марьяна закрыла глаза. — Правда. — Но не убила, — тихо сказал Вова. Все обернулись к нему. Он всё ещё был привязан к столу, но в его голосе звучала такая сила, что даже Жора притих. — Она остановилась. Сама. Потому что мать попросила. Потому что поняла, что это неправильно. — Мать попросила? — переспросил Лёха, глядя на Ольгу. — Это... это кто? Она настоящая? — Я настоящая, — улыбнулась Ольга. — Настолько, насколько может быть настоящей та, кого двадцать лет носили в сердце. Даша смотрела на неё во все глаза. — Вы... вы призрак? — Я память, — покачала головой Ольга. — Я любовь. Я всё то хорошее, что моя девочка сохранила в себе, несмотря ни на что. И я пришла, чтобы напомнить ей, кто она есть на самом деле. Стена, к которой были прижаты охотники, вдруг отпустила их. Дмитрий и Савелий сползли на пол, тяжело дыша. Дмитрий первым поднялся на ноги, потирая грудь. — Ритуал прерван, — констатировал он, глядя на тёмный круг. — Жертва жива. — Мы всё видели, — добавил Савелий, подходя ближе. Его взгляд был прикован к Марьяне. — Ты могла не останавливаться. Никто бы не помешал. Почему ты это сделала? Марьяна подняла на него глаза. В них была только усталость. — Потому что мама попросила, — просто сказала она. — Потому что она сказала, что не хочет, чтобы кто-то умирал из-за неё. И потому что... потому что я вспомнила, кто я. Савелий долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Что ж... это правильный выбор. — Правильный? — вдруг истерически рассмеялась Полина, висящая на верёвках. — Правильный?! А я?! Что будет со мной?! Ты обещала! Ты обещала, что всё закончится! Вова рванулся в верёвках. — Полина, послушай... — Нет, это вы послушайте! — закричала она. — Вы не знаете, каково это — вставать каждую ночь к ребёнку, когда муж храпит рядом! Не знаете, каково это — тащить всё одной! Она предлагала выход! А вы... вы всё испортили! Ольга поднялась и медленно подошла к кругу. Она протянула руку сквозь невидимую преграду и коснулась щеки Полины. Та вздрогнула — прикосновение было тёплым, живым, настоящим. — Девочка моя, — тихо сказала Ольга. — Я знаю, как тебе тяжело. Я тоже была молодой матерью. Я тоже знала отчаяние. Но поверь мне: то, что предлагала моя дочь — это не выход. Это смерть. Твой сын остался бы без матери. А ты... ты просто исчезла бы. Навсегда. Ты этого хочешь? Полина смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу. — Я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю. — Тебе не нужно знать прямо сейчас, — Ольга погладила её по голове. — Тебе нужно просто жить. День за днём. А там... там будет видно. Даша, всё ещё привязанная к табуретке, вдруг громко всхлипнула. — Я никогда не думала, что буду плакать из-за призрака, — выдавила она сквозь слёзы. — Это так глупо. — Это не глупо, — хмыкнул Лёха, у которого глаза тоже были на мокром месте. — Это... это жизнь, блин. Вова смотрел на Марьяну. Она сидела на полу, обессиленная, раздавленная, но в её разноцветных глазах впервые за долгое время не было боли. Только усталость и робкая, едва зарождающаяся надежда. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Какую угодно. С любыми глазами. С любой историей. Ты — моя. Марьяна улыбнулась сквозь слёзы. Слабо, неуверенно, но улыбнулась. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — И я так боялась, что после всего... ты отвернёшься. — Никогда, — твёрдо сказал Вова. — Теперь никогда. А за окнами поднимался рассвет. Новый день. Новая жизнь. И надежда на то, что даже из самого тёмного пепла может вырасти что-то светлое. — Уходите. Голос Марьяны был тихим, но в нём звучала такая усталость, что никто не посмел возразить. Она медленно поднялась с колен, Ольга поддерживала её за плечи. Разноцветные глаза смотрели куда-то сквозь стены, сквозь время, сквозь всю ту боль, что копилась двадцать лет. — Марьяна... — начал Вова, дёргаясь в верёвках. Она взмахнула рукой — и верёвки исчезли. Просто растворились в воздухе, будто их никогда и не было. Лёха, Жора, Даша, Вова и Полина — все оказались свободны. — Уходите, — повторила Марьяна. — Я приду позже. Мне нужно... мне нужно побыть с мамой. Вова подошёл к ней, взял за руки. Они были холодными, но живыми. — Ты точно... ты вернёшься? Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но впервые за долгое время — светлые, очищающие. — Обещаю. Я просто... я должна попрощаться. По-настоящему. Ольга улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько тепла, что у Вовы защемило сердце. — Иди, мальчик. Я присмотрю за ней. Вова кивнул, сжал руки Марьяны напоследок и вышел. За ним потянулись остальные. Полина прошла, опустив голову. Даша обернулась в дверях, хотела что-то сказать, но только всхлипнула и выскочила наружу. Лёха молча опустил голову. Жора вышел последним, бросив долгий, аналитический взгляд на Марьяну и её мать. Охотники ждали снаружи. Дмитрий и Савелий стояли у крыльца, переглядываясь с каким-то мрачным пониманием. Как только все вышли, Дмитрий рванул дверь и захлопнул её. Лязгнул засов — старый, тяжёлый, который они, оказывается, приготовили заранее. — Вы чего? — Лёха рванулся к двери. — Там же люди! Савелий молча достал из-за пазухи бутылку с бензином и плеснул на стену. Дмитрий чиркнул зажигалкой. Пламя взметнулось мгновенно — сухое дерево вспыхнуло, как спичка. — Нет! — заорал Вова, бросаясь к двери. Дмитрий перехватил его, прижал к земле с неожиданной для его возраста силой. — Пусти! Там Марьяна! Там... — Тварь — есть тварь, — жёстко сказал Дмитрий, глядя ему прямо в глаза. — Хоть раз попробовав убить, она больше не сможет остановиться. Это закон. Мы таких знаем. — Она остановилась! — закричала Даша, пиная Савелия, который держал её за руки. — Вы видели! Она сама остановилась! Из-за матери! — Мать — иллюзия, — сплюнул Савелий. — Её собственное колдовство. Призрак, который она создала, чтобы успокоить совесть. Рано или поздно голос совести стихает, и тварь снова берётся за старое. Лёха с рёвом бросился на охотников, но Дмитрий одним движением скрутил и его, припечатав лицом к земле. — Не рыпайся, парень. Мы знаем, что делаем. Жора не лез в драку. Он стоял в стороне, глядя на горящий дом, и в его глазах отражалось пламя. Он что-то считал, просчитывал, анализировал — и, кажется, впервые в жизни его расчёты не давали ответа. — Пожалуйста! — Вова вырывался, но охотники держали крепко. — Там моя девушка! Там человек, которого я люблю! — Там та, кто убила многих невинных, — отрезал Дмитрий. — И чуть не убила ещё одну. Любовь тут ни при чём. Дом горел. Крыша уже загорелась, пламя вырывалось из окон, пожирая стены с чудовищной скоростью. Внутри что-то рухнуло — судя по звуку, перекрытия второго этажа. — Марьяна! — закричал Вова, вырываясь из последних сил. — Марьяна-а-а! Из огня не доносилось ни звука. Даша упала на колени, закрыв лицо руками. Лёха замер, глядя на пожар, и по его щекам текли слёзы, которых он даже не замечал. Жора просто стоял и смотрел, и впервые за всё время его лицо не было бесстрастным. Охотники отпустили Вову только тогда, когда дом превратился в пылающий костёр, внутри которого уже ничего не могло выжить. Вова рванул к двери, но жар отбросил его назад. Он упал на колени прямо в грязь и смотрел, как огонь пожирает последнюю надежду. — Зачем? — прошептал он, глядя на охотников. — Зачем вы это сделали? — Чтобы спасти вас, — сказал Савелий, убирая пустую бутылку в рюкзак. — И всех остальных, кто мог бы стать её следующей жертвой. — Она была нашей! — закричала Даша. — Она была убийцей, — жёстко сказал Дмитрий. — И вы бы никогда не были с ней в безопасности. Никто бы не был. Охотники ушли в лес, не оглядываясь. Их шаги стихли среди деревьев, оставив пятерых у догорающего пожарища. Вова сидел на коленях в грязи и смотрел на огонь. Рядом плакала Даша, уткнувшись в плечо Лёхе. Жора молчал, глядя куда-то в небо, где поднимался рассвет. — Она обещала вернуться, — тихо сказал Вова. — Она никогда не нарушала обещаний. — Вова... — начала Даша. — Она обещала! Он замолчал, потому что говорить дальше не мог. Горло сдавило спазмом, а глаза щипало то ли от дыма, то ли от слёз. Дом догорал. Пепел поднимался в небо, смешиваясь с утренним туманом. Где-то там, внутри, осталась та, что была Мартой, Марьяной, девочкой с разноцветными глазами, чудом выжившей в одном пожаре и сгоревшей в другом. — Я люблю тебя, — прошептал Вова в пустоту. — Прости, что не уберёг. И пепел тихо оседал на его плечи, на волосы, на разбитое сердце.