Наследница

      Пять дней пролетели как один. Каждый из них был наполнен подготовкой, сборами, бесконечными обсуждениями планов и тревожными взглядами в календарь. Жора развесил в своей комнате карты, схемы, распечатки со спутниковыми снимками. Лёха таскал из спортзала всё, что могло пригодиться — фонарики, верёвки, даже старую бейсбольную биту припрятал в рюкзак. Даша практически переселилась к Полине, помогая с ребёнком и следя за её состоянием. А Марта… Она почти не спала эти ночи. Ворочалась, вставала, смотрела в окно на тёмный город и думала о том, что через несколько дней может случиться то, чего она боялась и ждала одновременно. Двадцать третье мая. Вечер. Они собрались в комнате Жоры в последний раз перед выездом. За окнами гудел ветер, предвещая грозу. На столе лежали карты, фонарики, рации, какие-то амулеты, которые Жора наспех собрал по инструкциям из интернета. — Выезжаем в четыре утра, — говорил Лёха, размахивая руками. — К пяти будем на месте. До сторожки пешком часа полтора, если по той тропе, которую Жора нашёл. Засядем в лесу, будем ждать. — Полина приедет с нами, — добавила Даша. — Я её уговорила. Она не пойдёт одна в этот лес, мы будем рядом. Вова молча смотрел на Марту. Она сидела в углу, поджав ноги, и в свете настольной лампы её лицо казалось ещё бледнее обычного. — Март, — тихо позвал он. — Ты как? Она подняла на него глаза. Серые, обычные глаза, под которыми пряталось что-то древнее и страшное. — Я не хочу, чтобы вы ехали, — сказала она вдруг, и в комнате повисла тишина. — Что? — переспросил Лёха, не веря своим ушам. — Мы столько готовились! — Я знаю, — Марта встала, прошлась по комнате. — Я знаю, что вы готовились. Знаю, что хотите помочь. Но вы не понимаете, с чем мы столкнёмся. — Мы уже сталкивались, — напомнила Даша. — В парке. Мы видели её. — Вы видели тень, — жёстко поправила Марта. — Эманацию. Часть её силы. А завтра вы увидите её саму. Настоящую. В полную силу. На её земле, в ночь, когда она ждала двадцать лет. И я не знаю, смогу ли защитить вас. Она остановилась посреди комнаты, обвела всех взглядом. — Она убивала. Много раз. Пятнадцать лет она искала подходящий сосуд, и ни одна жертва не выжила. А теперь у неё есть Полина, которая согласилась добровольно. Вы думаете, она позволит нам просто прийти и всё испортить? Она будет биться. Насмерть. — Мы знаем, — твёрдо сказал Вова, подходя к ней. — Мы всё знаем. И мы всё равно едем. — Почему? — выкрикнула Марта, и в её голосе впервые за долгое время прозвучали настоящие эмоции. — Почему вы готовы умирать за женщину, которую даже не знаете? За меня? За всё это? — Потому что ты — наша, — просто сказала Даша. — Слышишь? Ты, Вова, Жора, Лёха с его битой, даже Полина — вы мои. Моя семья. А семью не бросают. — Я не просила об этом, — прошептала Марта. — А мы и не спрашивали, — усмехнулся Лёха. Жора поднял голову от ноутбука. — Статистически, шансы на выживание группы выше, чем у одиночки. Мы идём. Марта смотрела на них — на этих странных, шумных, совершенно нелогичных людей, которые готовы были идти за ней в самое пекло. И в груди у неё разливалось что-то тёплое, почти забытое. То, что она не чувствовала со времён детства. — Если кто-то из вас погибнет, — тихо сказала она, — я себе этого не прощу. — А если погибнешь ты, — возразил Вова, обнимая её за плечи, — мы себе не простим, что не пошли. Так что давай без вариантов. За окном сверкнула молния. Гроза приближалась. Марта вздохнула, закрыла глаза на секунду, а когда открыла их, в них горел тот самый холодный, решительный огонь. — Хорошо. Но тогда делаем всё по моему плану. Никакой самодеятельности. Когда войдём в лес — слушаете только меня. Если я скажу бежать — бежите, не оглядываясь. Если скажу прятаться — прячетесь и не высовываетесь, что бы ни случилось. Это не игра, это война. — Есть, командир, — козырнул Лёха. Даша улыбнулась, Жора кивнул, а Вова просто сжал её руку. Они были готовы. Четыре утра. Город спал, когда старенький микроавтобус, который Лёха одолжил у знакомого тренера, выехал за пределы. В салоне сидели все: Вова за рулём, рядом Марта, сзади Даша, Полина с сумкой, где лежали вода и еда, Жора с ноутбуком, подключённым к какому-то автономному питанию, и Лёха, сжимающий бейсбольную биту и смотрящий в окно с мрачной решимостью. Полина молчала всю дорогу. Она была бледная, но держалась. Даша держала её за руку, изредка сжимая в утешающем жесте. — Ты как? — тихо спросила Даша. — Боюсь, — честно ответила Полина. — Но боюсь не столько её, сколько того, что не смогу отказаться. Когда увижу… когда она начнёт говорить… я боюсь, что снова поверю. — Мы будем рядом, — пообещала Даша. — Мы не дадим тебе поверить. За окнами светало. Лес приближался, тёмный, настороженный, полный тайн и опасностей. Где-то в его глубине ждала та, что когда-то была рыжей девочкой с разноцветными глазами. Та, чьё имя теперь звучало как проклятие. Марьяна. И сегодня всё должно было закончиться. Машину оставили в полукилометре от места, замаскировав ветками. Дальше шли пешком, стараясь ступать как можно тише, хотя сухие ветки предательски хрустели под ногами. Лес встречал их настороженной тишиной — ни птиц, ни зверей, только тяжёлый, спёртый воздух, от которого кружилась голова. — Здесь, — прошептал Жора, сверяясь с навигатором. — За тем поворотом. Дом появился внезапно — старая лесная сторожка, сложенная из почерневших брёвен, с покосившейся крышей и тёмными провалами окон. Он выглядел не просто заброшенным — он выглядел мёртвым. Ни огонька, ни звука, ни движения. — Она внутри? — одними губами спросил Лёха, сжимая биту. — Не знаю, — так же тихо ответила Марта. Её глаза сканировали дом, лес, каждую тень. — Будьте наготове. Они подошли к двери. Вова толкнул её — та со скрипом отворилась, открывая тёмный проём. Изнутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у Марты сжалось сердце. — Заходим, — скомандовала она. — Все сразу. Не разделяться. Они вошли внутрь. В полумраке проступили очертания пустой комнаты — стол, пара табуреток, икона в углу, давно потерявшая лик святого под слоем копоти и пыли. Никого. — Пусто, — выдохнула Даша. И в этот момент дверь за их спиной с грохотом захлопнулась. Лёха рванул к ней, дёрнул ручку — заперто. Снаружи донёсся тихий, леденящий душу смех — женский, высокий, безумный. — Она здесь, — прошептала Полина, пятясь к стене. Тьма в углах комнаты начала сгущаться. Она выползала из щелей, из-под половиц, из разбитой печи — густая, липкая, живая. И в этой тьме зажглись два огонька. Один зелёный. Один голубой. — Марьяна, — выдохнула Марта. Тень рванула к ним. Всё произошло в считанные секунды. Лёха взмахнул битой, но она прошла сквозь тьму, не встретив сопротивления. Жору отбросило к стене невидимой силой, он ударился головой и сполз на пол без сознания. Даша закричала, когда ледяные щупальца обхватили её за горло, и через миг тоже затихла, оседая на пол. — Нет! — заорал Вова, бросаясь к ней, но тьма встретила его стеной, сбила с ног, прижала к полу. Он пытался встать, но силы уходили с каждым ударом сердца. Холод проникал в грудь, в лёгкие, в мозг, заставляя веки тяжелеть. — Вова! — крикнула Марта, но было поздно. Его глаза закрылись, голова безвольно упала набок. Тьма замерла. Разноцветные глаза смотрели прямо на Марту. И на Полину, которая стояла у стены, дрожа, но не теряя сознания. Первым пришёл в себя Вова. Голова раскалывалась, во рту был привкус металла, а каждое движение отдавалось тупой болью в затылке. Он попытался пошевелиться и понял, что лежит на холодном земляном полу, привязанный за руки к чему-то тяжёлому — кажется, к ножке старого стола. Вокруг царил полумрак, но глаза постепенно привыкали. Он увидел Лёху — тот был привязан к печной трубе, голова безвольно свесилась на грудь, но грудь вздымалась — живой. Жора лежал у стены, тоже связанный, лицо бледное, но вроде дышал. Даша… Даша была ближе всех, прикрученная верёвками к табуретке, которую кто-то придвинул к стене. Она морщилась во сне, но пока не просыпалась. А в центре комнаты… Вова замер, забыв, как дышать. В центре комнаты, привязанная к толстому деревянному столбу, подпиравшему потолок, стояла Полина. Верёвки опутывали её тело так туго, что, казалось, каждое движение причиняло боль. Вокруг неё на полу был вычерчен круг — ровный, идеально правильный, заполненный странными символами, которые слабо светились в темноте. По краям круга горели свечи — чёрные, толстые, с неестественно высоким пламенем, которое не колебалось, будто не было ни ветра, ни сквозняка. Полина просто стояла, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы. — Полина! — хрипло позвал Вова, дёрнувшись в путах. — Полина, ты слышишь?! Она открыла глаза, посмотрела на него, но ничего не сказала. Только губы дрогнули в беззвучном «прости». И тут Вова увидел Марту. Она стояла у алтаря — старого, почерневшего стола, на котором были разложены какие-то предметы: нож с костяной рукоятью, глиняная чаша, пучки сухих трав. Она смотрела на него, и в её обычно серых глазах было что-то странное. Что-то, чего он раньше не замечал. — Марта! — крикнул Вова, дёргая верёвки. — Марта, что происходит?! Развяжи нас! Мы должны помочь Полине! Она медленно покачала головой. — Не называй меня так, — тихо сказала она. Голос был её, но в нём звучала какая-то новая, пугающая нота. — Никогда больше не называй меня этим именем. Вова замер, не понимая. — Что? Марта, о чём ты? Она не ответила. Вместо этого подняла руку и сняла с глаз контактные линзы — то, что Вова видел сотни раз, но никогда не придавал значения. Думал, это просто для зрения. А потом она щёлкнула пальцами. Воздух вокруг неё дрогнул. По комнате прошла волна — невидимая, но ощутимая, как лёгкий удар тока. И прямо на глазах у Вовы её лицо начало меняться. Мышино-русые волосы потемнели, а потом вспыхнули огнём — буквально на секунду ему показалось, что они загорелись, но нет, это просто цвет вернулся. Рыжий. Яркий, пламенный, как осенний лес. Тот самый, который он видел на фотографиях в документах охотников. А глаза… её серые глаза, в которые он смотрел столько раз, в которые влюбился, которым доверял — они изменили цвет. Один стал зелёным, глубоким, как лесная чаща. Другой — голубым, ясным, как летнее небо. Перед ним стояла его Марта. Те же черты лица, та же линия губ, тот же разрез глаз. Но другая. Настоящая. Та, чьё лицо он видел на старой фотографии из обгоревшего дома. — Марта… — прошептал он, не веря своим глазам. — Я же просила, — мягко сказала она, и в её разноцветных глазах блеснули слёзы. — Не называй меня так. Она сделала шаг к нему, и в свете чёрных свечей её рыжие волосы горели, как пламя того самого пожара. — У меня есть прекрасное имя, Марьяна, Вова. Девочка стояла в холодной ночной траве босиком. Колени были разбиты, на руках — ссадины от рамы окна, через которое она вывалилась за мгновение до того, как крыльцо охватило огнём. Внутри, в доме, кричала мать. И отец. Она слышала оба голоса — один молил, другой проклинал. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Ветки хлестали по лицу, ноги подкашивались. А когда через час она остановилась на краю поля и обернулась, там не было дома. Не было улицы. Не было деревни. Только огромное, багровое зарево в полнеба, от которого у неё внутри всё оборвалось и упало куда-то в бездонную пустоту. Девочка шла потом много часов. Может быть, день. Она не знала. Время исчезло в ту самую секунду, когда за её спиной взметнулось пламя, поглотившее всё, что она любила. Голос матери она слышала только один раз — когда та закричала. Коротко. Страшно. И всё. Голос отца она слышала дольше. Он звал её. Проклинал. А потом захлебнулся кашлем и стих. Она шла вперёд, в лес, в темноту, в новую жизнь, которую не выбирала. И за спиной у неё горело прошлое — такое яркое, что его отблески ещё долго будут мерещиться ей в каждой случайной тени, в каждом отражении, в каждом разноцветном огоньке, который она когда-нибудь увидит. Слёзы кончились в первые минуты, когда она поняла, что мама не выйдет из этого чёрного, дымящегося кошмара. Она просто пошла. Куда глаза глядят. Подальше от этого места. В лес. Ноги в кровь стёрты о корни и камни. Руки в ожогах. Кожа на ладонях вздулась пузырями, лопнула, кровоточила, но боль была где-то далеко, там, где кончалось её сознание. Она шла, пока не упала. Знахарка нашла её на рассвете. Старуха с морщинистым, как печёное яблоко, лицом и внимательными, цепкими глазами возвращалась в свою землянку после ночного сбора трав и наткнулась на маленькое тело, скорчившееся у корней старой сосны. — Ишь ты, — пробормотала она, склоняясь над девочкой. — Живая ещё. Чудо. Она подхватила ребёнка на руки — лёгкую, как пёрышко, страшно худую — и понесла к себе. В землянке пахло сушёными травами, воском и чем-то ещё — древним, тёплым, почти забытым. Старуха уложила девочку на лавку, зажгла свечу и принялась осматривать ожоги. Девочка очнулась, когда та начала смазывать раны какой-то вонючей мазью. Дёрнулась, зашипела от боли, но не заплакала. Только смотрела на старуху огромными глазами разного цвета. — Не бойся, маленькая, — тихо сказала знахарка. — Я не обижу. Ты где взялась? Откуда идёшь? Девочка молчала. Смотрела и молчала. — Есть хочешь? Пить? Молчание. Только взгляд, тяжёлый, недетский. — Как звать-то тебя? — спросила старуха, продолжая обрабатывать раны. Девочка долго молчала. Потом открыла рот в первый раз за много часов и прошептала хрипло, сорванным голосом: — Не помню. Старуха замерла. Посмотрела в эти глаза, в которых плескалось столько боли, сколько иной взрослый за всю жизнь не вынесет. И поняла: имя забыто не просто так. Иногда легче забыть всё, чем помнить то, что случилось. — Не помнишь, значит, — повторила она медленно. — Ну что ж… Бывает. Она закончила с ожогами, укутала девочку в старое, залатанное одеяло и села рядом на табурет. — Слушай меня, маленькая. Меня бабой Агафьей кличут. Я здесь одна живу, травы собираю, людей лечу. Иногда зверей. — Она усмехнулась. — Тебя вот нашла. Будешь жить у меня, пока не окрепнешь. А потом… потом видно будет. Девочка смотрела на неё, не мигая. — А имя тебе новое надо, — задумчиво проговорила Агафья. — Без имени нельзя. Всё равно что без души. Она посмотрела на свечу, на огонёк, дрожащий в темноте. Потом перевела взгляд на девочку. — Знаешь, есть такое имя — Марта. Древнее. По-разному его толкуют. Кто говорит — «госпожа», «хозяйка». А кто — «горькая». — Она помолчала. — Подходит тебе, пожалуй. И горечи в тебе хватит, и силы, чтобы хозяйкой своей жизни стать. Девочка чуть наклонила голову, будто пробуя имя на вкус. — Марта, — прошептала она. — Да, — кивнула Агафья. — Теперь ты Марта. А прошлое… прошлое пусть остаётся там, в пепле. Ты новая теперь. Поняла? Девочка — теперь Марта — кивнула. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то, кроме боли и пустоты. Крошечная искорка жизни. Она выжила. Прошло несколько лет. Марта окрепла, вытянулась, научилась у Агафьи различать травы, слушать лес, чувствовать то, что обычным людям не дано. Она почти не говорила о прошлом, и старуха не спрашивала. Иногда по ночам девочка просыпалась с криком, и тогда Агафья садилась рядом, обнимала её и шептала что-то успокаивающее. А утром они никогда не говорили об этих ночах. Когда Марте было около тринадцати, в землянку пришёл мужчина. Высокий, худой, с усталыми глазами и тёмными волосами, тронутыми сединой. Он был похож на Агафью — те же скулы, тот же внимательный взгляд. — Сын мой, — представила его Агафья. — Петр. В городе живёт, редко навещает. Петр посмотрел на девочку, и в его взгляде мелькнула жалость. — Она из тех мест? — тихо спросил он мать. — Из-за пожара? Агафья кивнула. — Выжила одна. Родителей нет. Петр долго молчал, глядя на девочку. Потом сказал: — У меня в городе квартира. Работа. Я мог бы… если она захочет. Агафья покачала головой. — Не сейчас. Ей ещё учиться здесь, у леса. Сила в ней просыпается, такая, что я и сама не сразу поняла. Ей нужно время. Петр кивнул. — Тогда потом. Когда будет готова. Он ушёл, а Марта стояла и смотрела ему вслед. Впервые за долгое время в её душе шевельнулось что-то похожее на надежду. На то, что где-то есть место, где можно просто жить. Без прошлого. Без кошмаров. Без разноцветных глаз, которые пугают людей. — Он хороший, — тихо сказала Агафья, будто прочитав её мысли. — Не обидит. Когда придёт время, он станет тебе… ну, не отцом, конечно. Но кем-то близким. Марта посмотрела на старуху, и в её разноцветных глазах мелькнул вопрос, который она не решалась задать вслух. — А ты? — спросила она наконец. Агафья усмехнулась. — А я старая. Мне немного осталось. Но я хочу, чтобы ты знала: когда меня не станет, ты не будешь одна. Петя заберёт тебя. Даст фамилию, дом, всё, что нужно. Ты сможешь начать новую жизнь. По-настоящему. — Какую? — прошептала Марта. — Обычную, — пожала плечами старуха. — Учиться будешь, с людьми общаться, друзей найдёшь. Может, даже полюбишь кого. Забудешь всё, что здесь было. Лес, травы, огонь… всё. Марта молчала долго. Потом подошла к Агафье и обняла её — впервые за все годы, что жила у неё. — Я не забуду тебя, — тихо сказала она. — Ну и не надо, — Агафья погладила её по рыжим волосам. — Меня забывать не обязательно. А остальное… остальное пусть остаётся там, где ему место. В прошлом. За окнами землянки шумел лес. Тот самый лес, который принял когда-то маленькую девочку с разноцветными глазами и дал ей новое имя. Новую жизнь. И надежду на то, что однажды боль утихнет. Агафья учила Марту многому. Травы, наговоры, умение слушать лес и чувствовать чужую боль — всё это давалось девочке легко, будто она не училась, а вспоминала то, что знала всегда. Но были вещи, о которых старуха говорила с особой осторожностью. — Сила в тебе большая, Марта, — сказала она однажды вечером, когда за окнами землянки выл ветер и снег заметал лесные тропы. — Больше, чем у меня. Больше, чем у кого-либо, кого я встречала. Но это не только дар — это и проклятие. Люди не любят тех, кто отличается. Тех, кто выделяется. Она посмотрела на девочку, на её разноцветные глаза, которые даже в полумраке светились своими огнями — зелёным и голубым. — Твои глаза, — продолжила Агафья. — Они красивые. Необычные. Но в этом и беда. Люди будут пялиться. Шептаться за спиной. Бояться. А страх, детка, рождает злобу. Ты уже это знаешь, правда? Марта кивнула. Она помнила взгляды односельчан ещё до пожара. Помнила, как крестились некоторые, когда видели её мать. Помнила шёпот: «Ведьма, ведьма, у неё глаза дьявольские». — Я могу это изменить, — тихо сказала Агафья. — Ненадолго. Но научу тебя, чтобы ты могла делать это сама. Это не навсегда, и не всё можно спрятать. Форму лица, например, не изменишь — слишком глубоко это завязано с тем, кто ты есть. Но цвет глаз… цвет глаз можно скрыть. Она достала из сундука маленькую шкатулку, внутри которой лежали два прозрачных, чуть выпуклых кружочка. — Линзы, — пояснила она. — В городе такие продают, для зрения. Но я их немного… доработала. С ними ты сможешь казаться обычной. А если захочешь снять — снова станешь собой. Марта взяла линзы в руки, рассматривая на свету. — А заклинание? Ты говорила, научишь. — Научу, — кивнула Агафья. — Это простое. Называется «Личина». Оно не меняет тебя по-настоящему, только создаёт лёгкую дымку для чужих глаз. Люди будут видеть то, что привыкли видеть. Русые волосы, серые глаза, обычное лицо. А настоящее останется под этой дымкой, как вода подо льдом. Она взяла руки Марты в свои и начала говорить медленно, по слогам, заставляя повторять: — Vultus mutatur, animus manet. Quod est verum, non evanescit, sed occultatur. Марта повторяла, чувствуя, как по телу пробегает лёгкая дрожь, как воздух вокруг неё будто сгущается, становится чуть плотнее. — Посмотри, — сказала Агафья, протягивая ей маленькое ручное зеркальце. Марта взглянула в него и ахнула. Из зеркала на неё смотрела другая девочка. Знакомые черты лица — те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но волосы, всегда такие яркие, рыжие, теперь были мышино-русыми, тусклыми, обычными. А глаза… глаза стали серыми. Просто серыми. Как у тысячи других людей. — Я… другая, — прошептала она. — Ты та же, — поправила Агафья. — Просто теперь это видно только тем, кто умеет смотреть глубже. А таких мало, поверь. Очень мало. Марта смотрела на своё отражение и чувствовала странное облегчение. Впервые в жизни она могла пройти по улице и не ловить на себе испуганные взгляды. Впервые она могла быть незаметной. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — Агафья погладила её по голове. — Это тебе пригодится, когда пойдёшь в мир. Люди боятся того, что не понимают. А ты… ты должна выжить. Даже если для этого придётся спрятать то, что делает тебя особенной. Она помолчала, потом добавила: — Помни только: это маскировка, не превращение. Если сильно испугаешься или разозлишься — личина может спасть. Учись контролировать эмоции. Это самое важное. Марта кивнула. Она уже знала, что такое контроль. Она практиковала его каждый день с тех пор, как выбралась из того проклятого дома. Вечером, оставшись одна, она долго сидела перед маленьким осколком зеркала, то надевая линзы, то снимая их. Смотрела, как меняется её лицо. И впервые за долгие годы позволила себе улыбнуться. В лесу можно было быть собой. Но в мире людей… в мире людей она станет другой. Мартой. Обычной девушкой с серыми глазами и мышино-русыми волосами. Никто никогда не узнает, что под этой личиной прячется рыжая девочка с разноцветными глазами, чудом выжившая в огне. Никто. Кроме тех, кому она сама захочет открыться.