Школа Лисов

Тишина в нашем доме бывает разной. Есть тяжёлая, густая тишина после того, как Тильда наконец засыпает, провалившись в химический сон. В ней слышно, как потрескивают стены, и как твоё собственное сердце бьётся слишком громко, будто пытаясь компенсировать отсутствие других звуков. Есть напряжённая, колючая тишина перед бурей, когда она ещё бодрствует и бродит по дому, что-то бормоча, и ты не знаешь, во что это выльется сегодня. А есть… тихая тишина. Та, что сейчас. Она пришла с ним. С этим рыжим по имени Нил Джостен. Они в комнате Аарона. Дверь приоткрыта. Я сижу в гостиной, чистя старый, разобранный на части паяльник, который, может, когда-нибудь и починю, а может, и нет. Дело не в паяльнике. Дело в том, чтобы руки были заняты, а уши свободны. Я не подслушиваю. Я просто… обеспечиваю периметр. На случай, если Тильда проснётся. Или если Аарону понадобится… ну, не помощь. Он в помощи не признаётся. Но иногда нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Чтобы крикнуть, если что. Из комнаты не доносится ни звука. Раньше, когда Аарон был один, оттуда лился ровный, монотонный шум: скрежет пера по бумаге, щелчки клавиш, перелистывание страниц. Теперь тишина. Потом я слышу сдавленный смешок. Аарона. Короткий, сухой, как выстрел. Потом более громкий, развалящий смех Нила. И снова тишина. Они могут сидеть так часами. Ни слова. Или трещать без остановки. Для меня это загадка. Я не понимаю, что они там находят. Он должен раздражать Аарона. Должен выводить его из себя. И иногда выводит, это да. Но чаще… чаще он его успокаивает. Как будто этот бешеный, неуправляемый ритм Нила, единственное, что синхронизируется с каким-то сломанным метрономом внутри Аарона. Я встаю, чтобы налить воды. Прохожу мимо открытой двери. Мельком вижу их. Они не делают ничего особенного. Аарон сидит за столом, уткнувшись в книгу, но я вижу, что он не читает, он смотрит куда-то в пространство перед собой, а уголок его рта подрагивает. Нил валяется на полу, на спине, забросив ноги на кровать Аарона. Он что-то рисует в блокноте, какие-то каракули, лица, клюшки. На нём… на нём моя кофта. Чёрная, с выцветшим логотипом какой-то мёртвой рок-группы. Я её не носил сто лет. Она валялась на дне шкафа. И сейчас она на нём. Сидит мешковато, рукава засучены, из-под ворота торчит край его собственной, рыжей майки. Что-то щёлкает у меня внутри. Тихий, беззвучный щелчок. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Я останавливаюсь в дверном проёме. Нил чувствует взгляд. Он поворачивает голову, его голубые глаза находят меня. Он не пугается, не оправдывается. Он ухмыляется. - о, Эндрю. А че, паяльник ожил? - Кофта моя. Нил смотрит на себя, как будто только сейчас замечает. - А, да. Замерз чутка. Свистнул из шкафа. Ничего, что я? Ты ж её не носишь. Аарон поднимает голову. Его взгляд быстро скользит с Нила на меня, потом обратно. Он анализирует. Вычисляет уровень угрозы. Он знает, что я не шучу насчёт своего имущества. Знает, что я могу быть… резким. -Он спрашивает, - говорит Аарон, и в его голосе звучит не защита, а констатация. - Вежливо, для него. - Вежливо, - повторяю я, не сводя с Нила глаз. Он не отводит взгляд. В его глазах нет вызова. Есть… открытость. Глупая, бесшабашная открытость. Он действительно не понимает, в чём проблема. Для него взять чужую вещь — это как дышать. Если холодно — надо надеть. Если рядом есть кофта — она становится твоей. В его мире, наверное, так и есть. И в этот момент я вспоминаю. Вспоминаю, как года три назад, в лютую зиму, когда отопление вырубилось, а денег на обогреватель не было, Аарон неделю ходил в школе в одном и том же тонком свитере под курткой. И Нил, на второй день, принёс ему свой огромный, рваный худи. «Держи, ботаник, а то замёрзнешь и сдуреешь окончательно». Аарон отнекивался, говорил, что ему не холодно, что это негигиенично. Но в итоге взял. И носил. И отстирал потом, вернул. И с тех пор они как-то незаметно начали меняться вещами. Ручками. Учебниками. Едой. Эта кофта — просто часть этого странного, немого обмена. Их способ сказать «ты свой» без лишних слов. - Носи. Только не порви. Нил светится, как будто я только что выдал ему медаль. — Не порву, boss. Честное пионерское. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но задерживаюсь. Смотрю на Аарона. Он смотрит на меня. И в его глазах я читаю то, что он никогда не скажет вслух. Спасибо. Не за кофту. За то, что не устроил сцену. За то, что принял это. За то, что позволил этому рыжему идиоту быть здесь, в нашей крепости из страха и долгов, и чувствовать себя как дома. -Через час ужин, - бросаю я через плечо, уже уходя на кухню. - Макароны. Съедите, помойте за собой. И чтоб ни звука. Тильда сегодня… не в форме. - Понял, - говорит Аарон, и его голос снова погружается в тишину комнаты. Я остаюсь на кухне, слушая, как тихий смех и бормотание снова начинаются за стеной. Я сжимаю кулаки, потом медленно разжимаю. Эта кофта… это не просто вещь. Это метка. Знак того, что Нил Джостен вписал себя в нашу жизнь так глубоко, что теперь носит нашу ткань на своей спине. И Аарон позволяет этому происходить. Более того, он, кажется, в этом нуждается. Я вспоминаю его до Нила. Острый, замкнутый, вечно напряжённый, как струна. Говорил только сарказмами и цифрами. Сейчас… он всё ещё говорит сарказмами и цифрами. Но иногда, очень редко, в его глазах появляется что-то похожее на покой. И это «что-то» всегда совпадает с моментами, когда рядом находится этот рыжий дурак в моей старой кофте. Я не понимаю их дружбы. Но я вижу её результаты. И пока этот Джостен делает с моим братом это — пока он заставляет его тихо смеяться в безопасности своей комнаты, пока он прикрывает его от своего ебанутого отца, как сегодня под столом (Аарон в смятении рассказал мне об этом, когда Нил ушёл в ванную) — он может носить хоть все мои вещи по очереди. Он может спать на моей кровати и есть мою еду. Потому что в мире, где наша мать не помнит наших имён, а стены дома пропитаны страхом, тихий смех за закрытой дверью — это самое дорогое, что у нас есть. И если источник этого смеха — взъерошенный рыжий парень в краденой кофте, то что ж. Пусть крадёт. Лишь бы смех не прекращался. Я ставлю кастрюлю с водой на огонь. Звук шипения газа и закипающей воды заглушает тихие голоса из комнаты. Но я знаю, что они там. Два идиота, связанные чем-то большим, чем они сами могут понять. И я, Эндрю Миньярд, буду стоять на страже этой хрупкой, идиотской, совершенно необходимой тишины. Потому что это всё, что у нас есть. И это, чёрт возьми, стоит того. (Следующей будет третья сцена — Понял. Меняю местами для лучшего нарративного потока. Сначала напишу четвёртую сцену (с кофтой) от лица Эндрю Миньярда, чтобы раскрыть лор семьи Миньярдов и его взгляд на связь Аарона с Нилом. Затем — третью, диалоговую сцену на диване. Глава 3: Кофта (точка зрения: Эндрю Миньярд) Тишина в нашем доме бывает разной. Есть тяжёлая, густая тишина после того, как Тильда наконец засыпает, провалившись в химический сон. В ней слышно, как потрескивают стены, и как твоё собственное сердце бьётся слишком громко, будто пытаясь компенсировать отсутствие других звуков. Есть напряжённая, колючая тишина перед бурей, когда она ещё бодрствует и бродит по дому, что-то бормоча, и ты не знаешь, во что это выльется сегодня. А есть… тихая тишина. Та, что сейчас. Она пришла с ним. С этим рыжим ураганом по имени Нил Джостен. Они в комнате Аарона. Дверь приоткрыта. Я сижу в гостиной, чистя старый, разобранный на части паяльник, который, может, когда-нибудь и починю, а может, и нет. Дело не в паяльнике. Дело в том, чтобы руки были заняты, а уши — свободны. Я не подслушиваю. Я просто… обеспечиваю периметр. На случай, если Тильда проснётся. Или если Аарону понадобится… ну, не помощь. Он в помощи не признаётся. Но иногда нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Чтобы крикнуть, если что. Из комнаты не доносится ни звука. Раньше, когда Аарон был один, оттуда лился ровный, монотонный шум — скрежет пера по бумаге, щелчки клавиш, перелистывание страниц. Теперь тишина. Потом я слышу сдавленный смешок. Аарона. Короткий, сухой, как выстрел. Потом — более громкий, развалящий смех Нила. И снова тишина. Они могут сидеть так часами. Ни слова. Или трещать без остановки. Для меня это загадка. Я не понимаю, что они там находят. Аарон — он как миниатюрный, хрупкий компьютер. Весь в схемах и алгоритмах. А Нил… Нил — это лесной пожар в человеческом обличье. Он должен раздражать Аарона. Должен выводить его из себя. И иногда выводит, это да. Но чаще… чаще он его успокаивает. Как будто этот бешеный, неуправляемый ритм Нила — единственное, что синхронизируется с каким-то сломанным метрономом внутри Аарона. Я встаю, чтобы налить воды. Прохожу мимо открытой двери. Мельком вижу их. Они не делают ничего особенного. Аарон сидит за столом, уткнувшись в книгу, но я вижу, что он не читает — он смотрит куда-то в пространство перед собой, а уголок его рта подрагивает. Нил валяется на полу, на спине, забросив ноги на кровать Аарона. Он что-то рисует в блокноте — какие-то каракули, лица, клюшки. На нём… на нём моя кофта. Чёрная, с выцветшим логотипом какой-то мёртвой рок-группы. Я её не носил сто лет. Она валялась на дне шкафа. И сейчас она на нём. Сидит мешковато, рукава засучены, из-под ворота торчит край его собственной, рыжей майки. Что-то щёлкает у меня внутри. Тихий, беззвучный щелчок. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Я останавливаюсь в дверном проёме. Нил чувствует взгляд. Он поворачивает голову, его голубые глаза находят меня. Он не пугается, не оправдывается. Он ухмыляется. — Эй, Эндрю. А че, паяльник ожил? — Лежит кусками, — говорю я. Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Кофта моя. Нил смотрит на себя, как будто только сейчас замечает. — А, да. Замерз чутка. Свистнул из шкафа. Ничего, что я? Ты ж её не носишь. Аарон поднимает голову. Его взгляд быстро скользит с Нила на меня, потом обратно. Он анализирует. Вычисляет уровень угрозы. Он знает, что я не шучу насчёт своего имущества. Знает, что я могу быть… резким. — Он спрашивает, — говорит Аарон, и в его голосе звучит не защита, а констатация. — Вежливо, для него. — Вежливо, — повторяю я, не сводя с Нила глаз. Он не отводит взгляд. В его глазах нет вызова. Есть… открытость. Глупая, бесшабашная открытость. Он действительно не понимает, в чём проблема. Для него взять чужую вещь — это как дышать. Если холодно — надо надеть. Если рядом есть кофта — она становится твоей. В его мире, наверное, так и есть. И в этот момент я вспоминаю. Вспоминаю, как года три назад, в лютую зиму, когда отопление вырубилось, а денег на обогреватель не было, Аарон неделю ходил в школе в одном и том же тонком свитере под курткой. И Нил, на второй день, принёс ему свой огромный, рваный худи. «Держи, ботаник, а то замёрзнешь и сдуреешь окончательно». Аарон отнекивался, говорил, что ему не холодно, что это негигиенично. Но в итоге взял. И носил. И отстирал потом, вернул. И с тех пор они как-то незаметно начали меняться вещами. Ручками. Учебниками. Едой. Эта кофта — просто часть этого странного, немого обмена. Их способ сказать «ты свой» без лишних слов. — Ладно, — говорю я наконец, и мой голос теряет стальную хватку. — Носи. Только не порви. Она хоть и старая, а… ничё такая. Нил светится, как будто я только что выдал ему медаль. — Не порву, boss. Честное пионерское. — И не называй меня боссом. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но задерживаюсь. Смотрю на Аарона. Он смотрит на меня. И в его глазах я читаю то, что он никогда не скажет вслух. Спасибо. Не за кофту. За то, что не устроил сцену. За то, что принял это. За то, что позволил этому рыжему идиоту быть здесь, в нашей крепости из страха и долгов, и чувствовать себя как дома. — Через час ужин, — бросаю я через плечо, уже уходя на кухню. — Макароны. Съедите — помойте за собой. И чтоб ни звука. Тильда сегодня… не в форме. — Понял, — говорит Аарон, и его голос снова погружается в тишину комнаты. Я остаюсь на кухне, слушая, как тихий смех и бормотание снова начинаются за стеной. Я сжимаю кулаки, потом медленно разжимаю. Эта кофта… это не просто вещь. Это метка. Знак того, что Нил Джостен вписал себя в нашу жизнь так глубоко, что теперь носит нашу ткань на своей спине. И Аарон позволяет этому происходить. Более того, он, кажется, в этом нуждается. Я вспоминаю его до Нила. Острый, замкнутый, вечно напряжённый, как струна. Говорил только сарказмами и цифрами. Сейчас… он всё ещё говорит сарказмами и цифрами. Но иногда, очень редко, в его глазах появляется что-то похожее на покой. И это «что-то» всегда совпадает с моментами, когда рядом находится этот рыжий дурак в моей старой кофте. Я не понимаю их дружбы. Но я вижу её результаты. И пока этот Джостен делает с моим братом это — пока он заставляет его тихо смеяться в безопасности своей комнаты, пока он прикрывает его от своего ебанутого отца, как сегодня под столом (Аарон в смятении рассказал мне об этом, когда Нил ушёл в ванную) — он может носить хоть все мои вещи по очереди. Он может спать на моей кровати и есть мою еду. Потому что в мире, где наша мать не помнит наших имён, а стены дома пропитаны страхом, тихий смех за закрытой дверью — это самое дорогое, что у нас есть. И если источник этого смеха — взъерошенный рыжий парень в краденой кофте, то что ж. Пусть крадёт. Лишь бы смех не прекращался. Я ставлю кастрюлю с водой на огонь. Звук шипения газа и закипающей воды заглушает тихие голоса из комнаты. Но я знаю, что они там. Два идиота, связанные чем-то большим, чем они сами могут понять. И я, Эндрю Миньярд, буду стоять на страже этой хрупкой, идиотской, совершенно необходимой тишины. Потому что это всё, что у нас есть. И это, чёрт возьми, стоит того.