Эшелон

***

11 лет назад. 10 сентября 2005 год. Долорес распахнула глаза в пять утра двадцати восьми минут, и в ту же секунду поняла: сегодня что-то случится. Это не было похоже на обычную утреннюю тревогу, когда просыпаешься с мыслью «я что-то забыла» или «сегодня важный отчет». Нет. Это было глубже. Темнее. Словно кто-то невидимый провел холодным пальцем вдоль позвоночника, оставляя после себя дорожку из мурашек. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, где играли блики от уличного фонаря. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Просто кошмар, — выдохнула она в тишину спальни. Слова повисли в воздухе, не развеяв тревоги. Голос прозвучал хрипло, неубедительно, словно даже собственное тело не поверило этой жалкой попытке самоуспокоения. Долорес села на кровати, откинула спутанные темные волосы с лица и посмотрела на фотографию на тумбочке. Дочь смеялась в объектив, показывая молочный зуб, который вот-вот должен был выпасть. Бриэль. Ее свет. Ее единственная радость в мире, который давно перестал быть добрым. *** Кухня встретила ее привычным полумраком. Кофеварка зашипела, выпуская пар, и этот звук показался единственно правильным во всем мире. Долорес машинально завязала волосы в тугой пучок — настолько туго, что кожа на висках натянулась, прогоняя остатки сна. — Мамочка? — тонкий голосок из детской заставил ее вздрогнуть. — Я здесь, милая. Спи, еще рано. Но Бри уже шлепала босыми ногами по паркету. В пижаме с единорогами, взлохмаченная, с сонными глазами, она забралась на табуретку и уставилась на мать с той особенной детской серьезностью, от которой у Долорес всегда сжималось сердце. — Ты грустная? — Нет, солнышко. Я задумчивая. — А что такое «задумчивая»? — Это когда думаешь о важном. — Обо мне? — Бри склонила голову набок, копируя жест матери. Долорес рассмеялась — впервые за это утро. Подошла, присела на корточки и поцеловала дочь в теплую макушку, пахнущую сном и детским шампунем. — Всегда о тебе. А теперь давай собираться. Тетя Клэр обещала испечь печенье. — С шоколадной крошкой? — глаза девочки вспыхнули. — С самой большой шоколадной крошкой в мире. *** Клэр жила в двух кварталах, в уютном домике с палисадником, где цвели розы. Она ждала на крыльце, скрестив руки на груди, и при виде машины подруги сразу нахмурилась. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — без предисловий заявила она, принимая Бри из рук Долорес. — Спасибо за комплимент, — усмехнулась та. — Ты, как всегда, дипломатична. — Я серьезно, Долли. Что случилось? Долорес замялась. Сказать подруге, что ее мучает дурное предчувствие? Что она боится идти на работу? Что уже несколько месяцев пытается вывести своего начальника на чистую воду? — Работы много, — соврала она. — Новый проект. Отчеты. Клэр прищурилась. Она знала Долорес с самой школы, и врать ей было бесполезно. — Ты не поэтому трясешься, как осиновый лист. — Клэр понизила голос, покосилась на Бриэль, которая уже рассматривала розы. — Это из-за… из-за того центра? Опять эти люди? — Клэр, прекрати. — Я не прекращу. Ты стала другая в последние месяцы. Дерганая. Бледная. Ты что-то нашла там, да? В этих ваших пробирках и бумажках? Долорес молчала. Солнце уже поднималось над крышами, окрашивая небо в розовато-золотистый, и этот свет казался насмешкой над тем, что творилось у нее внутри. — Просто пригляди за ней, — сказала она наконец. — Если я задержусь… — Ты никогда не задерживаешься. Ты всегда забираешь ее ровно в шесть. — Если я задержусь, — повторила Долорес тверже, — покорми ее ужином. Уложи спать. Сказку она любит про дракона, который боялся темноты. Клэр побледнела. — Ты меня пугаешь. — Я себя тоже пугаю. — Долорес улыбнулась, наклонилась и поцеловала дочь в щеку. — Вечером позвоню. — Мамочка, а ты придешь? — Бри отвлеклась от роз и посмотрела на мать с внезапной тревогой. — Обязательно, солнышко. Обязательно приду. *** Научно-исследовательский центр «Затмение» располагался в пятнадцати километрах от города, посреди выжженной солнцем равнины. Белое здание, похожее на гигантскую таблетку, блестело на солнце стерильной чистотой. Высокий забор с колючей проволокой, КПП с вооруженной охраной, система распознавания лиц — все это давно стало привычным, но сегодня каждый метр пути давался Долорес с трудом. — Доброе утро, мисс Уолкер, — кивнул охранник, сверяя ее лицо с фотографией на мониторе. — Хорошего дня. — Спасибо, — ответила она, удивляясь, как ровно звучит голос. Пропускной турникет, стеклянная будка, длинный коридор, стены которого были выкрашены в успокаивающе-голубой. Лифт с зеркалами, в которых Долорес увидела свое отражение — осунувшееся, с темными кругами под глазами. Она одернула белый халат, поправила воротник и заставила себя улыбнуться. — Ты справишься, — сказала она отражению. — Это просто день. Один из многих. Считыватель ладони на двери лаборатории пискнул, узнавая ее, и Долорес вошла внутрь. Здесь пахло озоном, реактивами и стерильностью. Ее царство. Тридцать квадратных метров стекла и хрома, где каждая колба стояла на своем месте, где хроматограф тихо гудел, переваривая очередную пробу, где монитор компьютера светился приветственным окном. Долорес села в кресло, провела рукой по клавиатуре и попыталась сосредоточиться на отчете. Пальцы забегали по клавишам, строчки формул поползли по экрану, но мысли были далеко. Она снова и снова возвращалась к тому, что обнаружила два месяца назад. Случайно. По чистой случайности. Она искала данные по стабилизаторам для нового полимера, а нашла закрытый архив. Документы с грифом, которого не должно было быть в гражданском центре. Имена. Даты. Финансовые потоки, уходящие в никуда. И одно название, от которого у нее похолодела кровь:

«Человеческие мутации. Эксперимент 511».

Тогда она не придала значения. Подумала, что это ошибка, сбой системы. Но любопытство — ее вечный двигатель и вечное проклятие — заставило копнуть глубже. Еще одна папка. Еще одна. И вдруг — фотография.

Шан Вэй.

Директор и владелец компании «Затмение». Глаза-щелки, в которых не было ничего, кроме ледяного расчета. И подпись внизу: «Координатор специальных проектов». С тех пор она чувствовала слежку. Сначала мельком — тень в коридоре, взгляд в спину, внезапно замолкающие разговоры при ее появлении. Потом явственнее. А вчера, когда она задержалась после работы, чтобы скопировать еще несколько файлов на флешку, ей показалось, что в архиве кто-то был. Дышал. Ждал. — Хватит, — приказала она себе вслух. — Работай. Но предчувствие, которое преследовало ее с самого утра, не отпускало. Оно сжало грудь ледяными тисками и сидело там, пульсируя в такт сердцу. Шорох. Долорес замерла, не допечатав слово. Пальцы застыли над клавиатурой. Звук повторился — едва уловимый, почти незаметный, но абсолютно чужой в стерильной тишине лаборатории. Кто-то был здесь. Кто-то стоял у нее за спиной. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Медленно, чувствуя, как хрустят позвонки, Долорес повернулась. Он стоял у затемненного окна, прислонившись плечом к стене. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем черном костюме. Лицо — непроницаемая маска, на которой не отражалось ни единой эмоции. Глаза-щелки, в которых плескалась ледяная бездна.

Шан Вэй.

Он смотрел на нее с ленивым интересом кота, загнавшего мышь в угол. — Доброе утро, мисс Уолкер, — произнес он тихо, и этот тихий голос прозвучал в тишине лаборатории громче любого крика. — А вы рано. Ценю трудолюбие. Долорес вцепилась в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. В горле пересохло. Она попыталась заговорить, но голос сорвался, пришлось прочищать горло, прежде чем выдавить: — Как вы сюда попали? Вэй усмехнулся. Усмешка не затронула глаз — те остались такими же мертвыми. — Не надо играть в неведение. Это оскорбительно для нас обоих. Вы прекрасно знаете, зачем я здесь. — Я… я вызову охрану. — Вызовите. — Он пожал плечами. — Только дверь заблокирована, связь глушится уже пять минут, а охрана… скажем так, охрана получила указание не обращать внимания на шум в лаборатории номер семь. У них там аврал. Прорыв трубы. Представляете? Он говорил это спокойно, даже дружелюбно, словно обсуждал погоду. Долорес смотрела на него и понимала: он не блефует. Она в ловушке. — Чего вы хотите? — спросила она, удивляясь, как ровно звучит собственный голос. — Хочу? — Шан сделал шаг вперед, поигрывая небольшим пультом в руке. — Я хочу закончить то, что вы, мисс Уолкер, по неосторожности начали. Вы нашли то, что искать не следовало. Вы проявили излишнее любопытство. Вы скопировали данные, которые должны были остаться в архиве. — Я не… — Не лгите. — Впервые в его голосе проскользнули стальные нотки. — Флешка в вашем столе. Черный блокнот, в который вы записываете всё, что считаете важным. Я всё знаю. Я знаю даже, что вы еще никому не рассказали. Решили сначала убедиться? Проверить факты? Похвально. И глупо. Долорес молчала, лихорадочно соображая. Блокнот. Он знает про блокнот. Он лежит на столе, слева, рядом с микроскопом. Если она сможет до него дотянуться… Зачем? Что это даст? — Вы могли бы просто уйти, — продолжал Шан, приближаясь еще на шаг. — Забыть то, что видели. Жить долго и счастливо. Но вы не ушли. Вы копали дальше. А знаете, что происходит с теми, кто копает слишком глубоко? — Их находят с пробитой головой в канаве? — Долорес сама не ожидала от себя такой дерзости. Вэй рассмеялся. Коротко, безрадостно. — Остроумно. Нет, мисс Уолкер. Их не находят в канавах. Они просто исчезают. Взрыв газа. Несчастный случай на производстве. Сердечный приступ. Мир полон безобидных способов убрать ошибку. А вы, простите за прямоту, — ошибка. Та самая, которую нужно исправить. Долорес поняла, что ей не выбраться. Абсолютная, кристальная ясность опустилась на нее, как холодный душ. Страх не ушел, но отступил на второй план, уступив место чему-то другому. Злости. Отчаянию. Любви. — Моя дочь, — сказала она. — Ей пять лет. Она ждет меня вечером. Шан склонил голову, словно размышляя. — Печально. Действительно печально. Но вы должны были думать о ней раньше, когда лезли в закрытые папки. — Она останется одна. — У нее есть ваша подруга. Клэр, кажется? — Он улыбнулся, увидев, как расширились глаза Долорес. — Да, мы проверили. Клэр Лорен МакКой, тридцать один год, незамужем, работает в офисе в Бруклине. Присмотрит за девочкой. А там, может быть, найдется и приемная семья. Хорошая. Обеспеченная. — Вы чудовище. — Я реалист. — Он пожал плечами. — А теперь, мисс Уолкер, давайте закончим этот бессмысленный разговор. Вы знаете, что будет дальше. Взгляд Долорес невольно скользнул влево. К столу. К черному блокноту, в котором были не только формулы, но и имена. Номера счетов. Даты поставок. Все, что она успела расшифровать. Взгляд Вэя проследил за ее движением. Уголок его губ дернулся в усмешке. — Ах да. Блокнот. Спасибо, что напомнили. — Он нажал кнопку на пульте. Стальные двери лаборатории с лязгом заблокировались. Звук этот был похож на захлопывание крышки гроба. Шан отошел от дверей, приблизился к противоположной стене, встал там, скрестив руки на груди. — Знаете, в чем ваша главная ошибка? — спросил он почти дружелюбно. — Вы думали, что правда кого-то спасет. Что справедливость существует. Что если докопаться до истины, мир станет лучше. А мир, мисс Уолкер, не становится лучше. Мир просто есть. И в нем выживают те, кто умеет молчать. Долорес вскочила. Ноги дрожали, но она заставила себя сделать шаг к столу. К блокноту. — Прощайте, мисс Уолкер, — сказал Вэй и нажал вторую кнопку. Взрыв она не услышала. Только почувствовала — ослепительную вспышку света, обжигающую волну воздуха, удар, бросивший ее на пол. Времени не осталось даже на крик. Она упала, прижимая руку к груди. Пальцы сжали кулон с фотографией Бриэль. Прохладный металл, улыбающееся личико, маленькие зубки с щербинкой. — Прости меня, малышка, — одними губами прошептала Долорес. — Я так тебя люблю. А потом свет погас. *** Через минуту Вэй перешагнул через обломки. В лаборатории пахло гарью и горелой плотью. Он не смотрел на тело — незачем. Вместо этого он подошел к столу, поднял с пола обгоревший, но уцелевший блокнот, пролистал несколько страниц. — Умная женщина, — сказал он тихо. — Жаль. Он сунул блокнот во внутренний карман пиджака, поправил узел галстука и вышел в коридор. Двери за ним закрылись автоматически, отрезая место трагедии от остального мира. Через час директор центра «Затмение» выступал перед журналистами с соболезнованиями. Несчастный случай на производстве. Разгерметизация баллона. Талантливый химик, молодая женщина, мать-одиночка. Светлая память. В двух кварталах от города Клэр резала печенье формочками в виде звездочек. Бри сидела на высоком стульчике, болтала ногами и наблюдала за процессом с магическим восторгом. — Смотри, Клэр, у меня тоже получилось! — девочка показывала кривоватую звезду, которая больше походила на инопланетянина. — Красота! — искренне восхитилась Клэр. — Мама обалдеет, когда увидит. — А когда мама придет? Клэр посмотрела на часы. Пять сорок пять. — Скоро, милая. Еще немножко. — Она обещала в шесть. — Бри нахмурилась, вспоминая утренний разговор. — Она всегда приходит в шесть. — Значит, будет ровно в шесть. Ты пока доешь печенье, а потом мы вместе встретим ее у калитки, хорошо? Бри кивнула и сосредоточенно запихнула в рот звезду. Клэр вытерла руки о фартук и посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Красивый вечер. Обычный вечер. Она не знала, что через двадцать минут ее мир рухнет. Ровно в шесть часов телефон завибрировал. Клэр улыбнулась, думая, что это Долорес сообщает, что застряла в пробке. Взяла трубку. — Алло? Это был не голос Долорес. Чужой, официальный, холодный. — Мисс МакКой? Говорят из научного центра «Затмение». Я вынужден сообщить вам страшную новость... Клэр слушала и не слышала. Слова падали в пустоту, разбивались на куски, не складывались в смысл. Несчастный случай. Взрыв. Ваша подруга. Соболезнуем. — Мама идет? — спросила Бри, дергая ее за подол. Клэр посмотрела на девочку. На ее доверчивые глаза, на улыбку, полную надежды. И поняла, что сейчас должна сделать самое страшное в своей жизни. Она не знала, что через одиннадцать лет эта девочка будет стоять у могилы и шептать слова, которых мама никогда не услышит. Что она найдет новых людей, новую семью, новую надежду. Она не знала. Никто не знал. Клэр просто опустилась на колени, обняла Бри и заплакала. — Мама... мама не придет сегодня, малышка. Прости. Прости меня. За окном догорал закат. Обычный вечер. Конец обычного дня. Но для пятилетней Бриэль Уолкер этот вечер стал последним вечером ее детства. ***

Наше время.

Семнадцатое октября всегда было особенным днем. Не праздничным — Бри никогда не могла назвать этот день праздником. Но особенным. Днем, когда воздух становился гуще, время тянулось медленнее, а внутри поселялась тяжесть, от которой невозможно было избавиться. Она проснулась в шесть утра — за час до будильника. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит город. Где-то внизу сигналили машины, кричали люди, текла обычная жизнь. А здесь, в этой комнате, время словно застыло. — С днем рождения, мам, — прошептала Бри в тишину. Ответа не было. Не было уже одиннадцать лет. *** Завтрак прошел в обычном режиме. Тони читал новости на голографическом экране, Пеппер обсуждала с Джарвисом расписание встреч, Хэппи молча жевал блинчик и поглядывал на часы. Бри ковырялась в тарелке, делая вид, что ест. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметила Пеппер, наливая ей сок. — Просто не выспалась, — соврала Бри. — Может, не поедешь в школу? — предложил Тони, отрываясь от экрана. — Поспишь днем, отдохнешь... — Нет. Я поеду. Тони и Пеппер переглянулись. Этот взгляд Бри поймала, но промолчала. Они уже научились читать ее настроение, эти двое. Иногда лучше, чем ей хотелось бы. *** В школе было шумно. Бри лавировала между учениками, стараясь не обращать внимания на взгляды. Она привыкла к ним за эти недели. Любопытство, жалость, равнодушие — смесь, которую приходилось проглатывать каждый день. На первой перемене Томас поймал ее у шкафчиков. — Идем, — сказал он без предисловий, хватая ее коляску за ручку. — Куда? — удивилась Бри. — В тихое место. Там поговорим. Он привел ее в кабинет музыки. Здесь было пусто и тихо — идеальное место для разговора, который не предназначен для чужих ушей. — Ну? — спросил Томас, усаживаясь на подоконник. — Как ты? — Нормально. — Бри, я знаю, какой сегодня день. Хватит врать. Она посмотрела на него. Томас смотрел в ответ своими честными, теплыми глазами, в которых никогда не было жалости. Только забота. Только дружба. — Плохо, — призналась она. — Паршиво. Я ненавижу этот день. — Я знаю. — Каждый год одно и то же. Я просыпаюсь и думаю: может, сегодня будет легче? А не становится. — Станет, — сказал Томас уверенно. — Не сегодня. Не завтра. Но станет. Я рядом, помнишь? Бри кивнула, сглатывая комок в горле. — Помню. ЭмДжей нашла их через десять минут. Она просто появилась в проеме двери, окинула взглядом эту сцену и, кажется, все поняла без слов. — Держи, — сказала она, протягивая Бри шоколадку. — Помогает. Бри фыркнула. Невесело, но искренне. — Ты невыносима. — Знаю, — кивнула ЭмДжей. — Но я не исправлюсь. Смирись. *** После школы Бри не стала ждать Хэппи. Написала ему короткое: «Я сама сегодня» и, не дожидаясь ответа, покатила к метро. Она не заметила, что за ней кто-то следит. Не заметила, как фигура в синей толстовке выскользнула из школьных дверей через минуту после нее и нырнула в тот же вагон метро, только в другой конец. Питер не знал, зачем он это делает. Просто не мог иначе. *** Кладбище встретило ее сырым ветром и запахом прелой листвы. Небо хмурилось, готовое пролиться дождем, но пока держалось. Бри катила по гравийной дорожке, оставляя за собой след из примятых камешков, и чувствовала, как с каждым метром внутри становится все холоднее. Она остановилась у знакомого надгробия.

Долорес Мэри Уолкер. 1975–2005.

— Привет, мам, — сказала Бри тихо. Она положила цветы — белые хризантемы, любимые мамины. Поправила ленту. Провела пальцем по буквам, выбитым в камне. — Я пришла. Прости, что долго. Ветер трепал волосы, бросал в лицо холодные капли. Бри смотрела на фотографию — мама улыбалась, молодая, красивая, счастливая. Такой она и запомнила ее. Такой и хотела помнить. — Много всего случилось, мам. Ты не поверишь. Я теперь живу с Тони. Да-да, с тем самым. Он оказался неплохим отцом. Представляешь? Она говорила долго. Рассказывала про Тони, про Пеппер и Хэппи, про школу, про Томаса и ЭмДжей. Про доктора Чо и надежду, которая появилась там, где ее быть не могло. Дождь начался внезапно — тяжелые капли застучали по ободку коляски, по камням, по листьям. Но Бри не уходила. Она сидела под этим дождем и говорила, говорила, говорила, пока слова не кончились. — Я скучаю, мам, — прошептала она напоследок. — Очень. Она развернула коляску и покатила прочь. *** На выезде с кладбища она остановилась, чтобы перевести дух. Руки дрожали, глаза щипало то ли от дождя, то ли от слез. Она достала телефон, чтобы вызвать такси, и замерла. Кто-то кашлянул слева. Бри резко повернула голову и увидела его. Паркер стоял в трех метрах, под старым кленом, который почти не спасал от дождя. Промокший до нитки, с растрепанными волосами, прилипшими ко лбу, в дурацкой толстовке, которая насквозь промокла и теперь висела на нем мешком. В руках он держал зонт — раскрытый, но держал его почему-то не над собой, а просто так, будто забыл, для чего он нужен. Он смотрел на нее и, кажется, не дышал. — Паркер? — выдохнула Бри. — Ты что здесь делаешь? — Я... — Он замялся, переступил с ноги на ногу, покраснел так, что даже под дождем было заметно. — Я гулял. Просто гулял. Случайно забрел. А тут кладбище. И ты. Совпадение, да? — Ты гулял на кладбище? В час дня? Под дождем? — Ну... я люблю дождь. И кладбища. Они... успокаивают. — Он говорил и понимал, как глупо это звучит. — Ладно, вру. Я следил за тобой. Но не в криминальном смысле! Просто... ты сегодня была грустная. С утра. Я подумал, может, случилось что. А потом ты уехала одна. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Бри смотрела на него и не знала, что сказать. Он стоял под дождем, промокший до нитки, с зонтом, который держал как-то беспомощно, и смотрел на нее так, будто от ее ответа зависела его жизнь. — Ты идиот, Паркер, — сказала она наконец. — Знаю, — кивнул он. — Часто слышу. Особенно от тети Мэй. Она говорит, что я родился с врожденной способностью влипать в странные ситуации. — И часто ты влипаешь в ситуации, где следишь за одноклассницами до кладбища? — Первый раз, — честно признался он. — Обычно я просто... ну, помогаю людям. По-другому. — Помогаешь? — Ну да. Старушек через дорогу перевожу. Котов с деревьев снимаю. Всякое. Бри фыркнула. — Ты еще и кошачий спасатель? — Вроде того. — Он улыбнулся неуверенно. — Могу показать удостоверение, но его нет. Так что придется поверить на слово. Неловкая пауза повисла между ними. Дождь барабанил по листьям, по асфальту, по его несчастной толстовке. Питер переминался с ноги на ногу и, кажется, собирался с духом. — Слушай, — выдавил он наконец. — Я понимаю, если ты меня прогонишь. Правда. Я сам себя готов прогнать. Но... можно я просто постою рядом? Не буду мешать. Просто... ну, чтобы ты не была одна. Если захочешь, конечно. Бри смотрела на него. На его нелепую позу, на мокрые волосы, на глаза, в которых не было ни капли жалости. Только какая-то тихая, спокойная готовность быть рядом. Что угодно, лишь бы она не была одна. — Иди сюда, — сказала она. — Хватит мокнуть. Он шагнул под навес, встал рядом. Слишком близко? Слишком далеко? Он явно не знал, какое расстояние считается правильным, поэтому замер в нерешительности, и это было так по-питеровски, что Бри невольно улыбнулась. — Ты дрожишь, — заметила она. — Немного. Но я в порядке. Правда. У меня терморегуляция хорошая. — Под дождем? — Ну... обычно хорошая. Сегодня дала сбой. — Он чихнул. — Вот, видишь? Сбой. Бри покачала головой и стянула с себя небольшой плед, который лежал у нее в коляске на случай холодной погоды. — На, — протянула она ему. — Закутайся. — Что? Нет, я не могу, это же твое... — Паркер. Бери. Или я тебя ударю. Он взял плед с таким благоговением, будто это было что-то невероятно ценное. Закутался в него, все еще дрожа, и посмотрел на нее с такой благодарностью, что у Бри внутри что-то дрогнуло. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. Они молчали. Дождь шуршал по крыше остановки, где-то вдалеке лаяла собака, город жил своей жизнью. А здесь, под этим навесом, было тихо и странно уютно. — Знаешь, — нарушил тишину Питер, — мои родители тоже умерли. Когда я был маленький. Бри повернулась к нему. — Я не знала. — Я не рассказываю обычно. Но сегодня... ну, ты поймешь. — Он говорил тихо, глядя куда-то в сторону. — Я живу с тетей Мэй. Она хорошая. Но иногда я просыпаюсь и думаю: а что бы они сказали? Гордились бы мной? Злились? Не знаю. — Тяжело, — сказала Бри. — Тяжело, — согласился Питер. — Но знаешь, что помогает? — Что? — Понимать, что они хотели бы, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты жил дальше. Не застревал в прошлом. Он повернулся и посмотрел на нее — прямо, открыто, без своей обычной неловкости. — Твоя мама тоже хотела бы, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты не винила себя. Чтобы ты жила. Бри почувствовала, как к горлу подступает комок. Она быстро отвернулась, чтобы он не увидел слез, но он, кажется, заметил. И не сказал ничего. Просто стоял рядом и молчал. — Ты странный, Паркер, — сказала она, когда смогла говорить. — Знаю. Но ты уже говорила. — И скажу еще не раз. — Я готов. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Бри захотелось улыбнуться в ответ. Она улыбнулась. *** Дождь постепенно стихал, переходя в мелкую морось. Питер все еще стоял рядом, закутанный в ее плед, и выглядел при этом таким нелепым и милым одновременно, что Бри то и дело ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно. — Питер? — окликнула она. — А? — Ты замерзнешь тут насмерть. Поехали домой. — А ты? Ты не хочешь еще побыть? — Нет. Я уже все сказала. Он кивнул, помог ей развернуть коляску, и они вместе покатили к выходу. Питер шел рядом, чуть сзади, и Бри чувствовала его присутствие каждой клеточкой. Это было странно. И приятно. На выходе с кладбища он вдруг остановился. — Бри, подожди. Она обернулась. Питер стоял, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках край ее пледа. — Я... ну... — Он глубоко вздохнул. — Я хотел сказать... то есть, я не знаю, как правильно... В общем, я очень рад, что ты позволила мне быть здесь. Сегодня. С тобой. Это много для меня значит. Бри смотрела на него и чувствовала, как сердце бьется быстрее. — Ты серьезно сейчас? — А что? — Он испугался. — Я сказал что-то не то? — Нет, Паркер. Все то. — Она улыбнулась. — Я тоже рада, что ты здесь. Иди уже. Он расплылся в улыбке и пошел дальше, чуть ли не подпрыгивая на ходу. Плед волочился за ним по земле, но он не замечал. — Плед! — окликнула Бри. — Ты его потеряешь! Он обернулся, поймал край, закутался плотнее и пошел дальше, уже аккуратнее. Бри покачала головой. Идиот. Самый настоящий. Но улыбка не сходила с ее лица. *** Метро было полупустым. Они сидели рядом — Бри в коляске, Питер на сиденье напротив, все еще в ее пледе, и болтали о всякой ерунде. Питер рассказывал про Неда,который на днях пытался припаять провода в розетке, но чуть не устроил пожар. Бри смеялась, представляя эту картину. — Он теперь боится даже близко подходить к паяльнику, — закончил Питер. — А я ему говорил: не лезь лучше туда! — Ты сам-то умеешь паять? — Ну... — он замялся. — Немного. Иногда у меня получается. Но чаще нет. Но я учусь! — Главное, чтобы без пожаров. — Обещать не могу, — честно признался он. Бри рассмеялась, и этот смех был таким легким, таким настоящим, что Питер замер, глядя на нее. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего. Просто... ты красивая, когда смеешься. Повисла пауза. Бри почувствовала, как щеки заливает краска. — Паркер, — сказала она строго. — Да? — Ты сейчас покраснел так, что тебя видно из космоса. — Я? Нет. — Он приложил руки к щекам. — Ладно, да. Но это из-за пледа! Там тепло! — Конечно, из-за пледа. — Правда! Она закатила глаза, но улыбнулась. *** Он довез ее почти до самой Башни. Помог выйти из метро, проводил до входа, остановился в нерешительности. — Ну, я пойду, — сказал он, все еще держась за ручку ее коляски. — Иди. — Ты точно в порядке? — Точно. — Если что — звони. Я всегда... ну, я рядом. Не в смысле слежу, а в смысле могу приехать. Если надо. — Паркер. — М? — Заткнись. — Понял, заткнулся. Он улыбнулся, наконец отпустил коляску и сделал шаг назад. — Питер, — окликнула Бри, когда он уже развернулся. Он обернулся. — Спасибо. Правда. Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах у него было столько тепла, что у Бри перехватило дыхание. — Всегда пожалуйста, — сказал он тихо. — Спокойной ночи, Бри. — Спокойной ночи, Питер. Он пошел прочь, то и дело оглядываясь. На углу споткнулся о бордюр, чуть не упал, поймал равновесие в последний момент и махнул ей рукой. Бри махнула в ответ и покатила ко входу. В лифте, поднимаясь на свой этаж, она поймала свое отражение в зеркале. Глаза были чуть красными, но на губах играла улыбка. Такая, которую она не могла контролировать. — Дурак, — прошептала она. — Какой же дурак. И улыбнулась шире. *** В комнате Бри долго не могла уснуть. Мысли крутились вокруг сегодняшнего дня — кладбище, дождь, Питер с его дурацким зонтом и теплыми глазами. Она поймала себя на том, что улыбается, вспоминая, как он споткнулся на углу. Чтобы отвлечься, она подкатила к книжному шкафу и достала с нижней полки старый альбом. Кожаный, потертый по краям — мамин. Клэр отдала его ей несколько лет назад, когда она разбиралась на чердаке. «Здесь все, что осталось», — сказала она тогда. Бри открыла альбом на первой странице. Мама в детстве, с косичками и смешными очками. Мама на выпускном, в дурацкой мантии, но счастливая. Мама с дедушкой, который умер еще до рождения Бриэль. Она перелистывала страницы, вглядываясь в знакомые черты. Вот мама на пикнике, с бутербродом в руке. Вот она спит на диване, а рядом сидит маленькая Бри и рисует у нее на руке фломастером. Бри остановилась на фотографии, где мама держит ее на руках. Бри там совсем крошечная, несколько месяцев от роду. Мама смотрит не в камеру, а на нее, и в глазах у нее столько любви, что у Бри сжимается сердце. Она аккуратно вытащила фотографию из прозрачного кармашка, чтобы рассмотреть поближе, и что-то упало ей на колени. Маленький, пожелтевший от времени листок. Вырванный из блокнота, неровный по краям. Бри нахмурилась. Она никогда не видела эту записку раньше. Клэр ничего не говорила о каких-то письмах. Она развернула листок дрожащими пальцами. Почерк был мамин. Спешный, нервный, не такой аккуратный, как обычно. Бри узнала бы его где угодно. « 10.09.2005. Бри, солнышко, если ты это читаешь — значит, я не успела сказать тебе это лично. Прости. Прости за все. Последние несколько недель я чувствую слежку. За мной следят, я знаю. На работе, дома, везде. Я нашла то, что не должна была найти. Какие-то секретные документы, эксперименты, имена. Я не знаю, что это значит, но знаю, что это опасно. Сегодня утром я проснулась с чувством, что все решится. Что сегодня этот кошмар кончится. Я не знаю как — хорошо или плохо. Но я хочу, чтобы ты знала: если меня не станет, это не случайность. Это они. Я люблю тебя, моя девочка. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Будь счастлива. Живи. И не верь тому, что скажут в новостях. Мама » Бри перечитала записку три раза. Потом еще раз. И еще. Руки тряслись так сильно, что бумага ходила ходуном. — Что? — сказала она в пустоту комнаты. — Что это значит? Слежка. Секретные документы. Эксперименты. И самое страшное — «если меня не станет, это не случайность». « Но нам сказали…Клэр сказали... несчастный случай. Взрыв баллона. Ошибка на производстве.» Она смотрела на мамин почерк, на эти нервные, торопливые буквы, и внутри у нее все холодело. Их обманули. Все эти одиннадцать лет они жили с ложью. Маму убили. — Нет, — выдохнула Бри. — Нет, нет, нет... Она сжала записку в кулаке и закрыла глаза. В голове шумело, мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Кто-то убил ее маму. Кто-то заставил их поверить в несчастный случай. Кто-то украл у нее маму, украл у нее детство, украл у нее жизнь. И она узнает, кто это был. Бри открыла глаза. В них больше не было слез — только холодная, ледяная решимость. — Я узнаю правду, мам, — сказала она твердо. — Клянусь. Она аккуратно сложила записку и спрятала ее в карман, ближе к сердцу. Потом посмотрела на альбом, на фотографию, где мама улыбалась ей, маленькой, счастливой. — Я найду их, — прошептала она. — И они заплатят. За окном сиял огнями Нью-Йорк. Город, который ничего не знал. Город, который верил в случайности. Но Бри больше не верила. Она знала правду. И эта правда только начинала открываться.

***