Высшая Воля

      — Господин Гедалия, позвольте последний вопрос?              — Касательно того, почему тот мужчина убил Кристиана?              — Да.              — Почему же ты сам не посмотрел? Судьи ведь способны читать память и тех, кого видят в воспоминаниях других.              — Я не решился увидеть, что именно было в голове того психопата. Подумал, что не смогу сдержаться, если он сделал это просто забавы ради.              — Что ж. Я расскажу тебе.       

      После разговора Гедалия отпустил Алтера, и тот, стараясь избегать мест с большим количеством Судей, добрался до своего зала. В Вередиктуме не существовало единого правила касательно поведения дефектных: кто-то из них продолжал общаться с другими, не стесняясь своего положения, а кто-то, наоборот, начинал замыкаться. Алтер был из вторых. Верховные Судьи никоим образом не афишировали состояние своих младших коллег, защищали их тайну, предоставляя шанс самим выбирать, кто будет знать об их недуге. Когда огромная серебряная дверь позади Алтера захлопнулась, он устало прислонился к ней спиной, закрыл глаза и поднял голову, плотно сжимая губы. Причиной тому стала смерть Кристиана: его убийца оказался вором, копировавшим печально известного Анри Пранзини, которого в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году казнили за схожее преступление. Пранзини зарезал куртизанку, горничную и девочку двенадцати лет, — дочь горничной, — а после обезглавил их троих. И всё это только ради кражи драгоценностей. Алтер никак не мог выкинуть из головы тот факт, что подражатель хотел проделать с Крисом то же самое, но не успел, так как сам умер в ожесточённой схватке.              — Псих… Чёртов ублюдок… — Ал говорил тихо, почти шептал сквозь зубы с яростным, глухим негодованием.              Почему бы не начать копировать поступки спасателей или просто благородных душой людей? Отчего же человечество иногда так сильно любит тьму, считая свет «скучным» или «обыденным»? Причин было великое множество. Алтер за все свои годы пришёл к выводу, что нет одной единственной. Кому-то свет, добро и забота были знакомы с рождения, поэтому казались чем-то неотъемлемым, повседневным. По этой причине людям и хотелось чего-то нового, они даже не осознавали, к чему могут привести их желания. У кого-то не было выбора, кто-то родился в такой среде. А кто-то просто любил причинять боль и сеять хаос. И это самое страшное. То, что невозможно искоренить.              «А я кинулся защищать всех людей мира, будто они маленькие дети, которые просто разок оступились. Случай с Крисом меня немного отрезвил». — Ал отошёл от двери и неспешно побрёл вперёд, глядя на огромные весы, украшающие судейский зал.              Ему нестерпимо сильно хотелось прямо сейчас отправиться в Ад, достать душу этого психопата-подражателя, а затем самолично убить его. Потом ещё раз, ещё и ещё, пока тот сам не начнёт задыхаться от боли. По телу Ала пробежала лёгкая дрожь, он стиснул зубы и качнул головой, сбрасывая наваждение.              Нет.              Он больше не должен поддаваться своим желаниям, последний Суд это крайне хорошо показал. Он и так доставил проблем даже Раю и в особенности — серафимам, которые теперь оказались вынуждены вернуть душу Криса обратно и отдать на Суд другому Судье. Достаточно уже приносить всем вокруг страдания.              «Какие громкие мысли, однако, для того, кто вообще не верит, что способен исправить ситуацию». — Алтер вяло, тихо усмехнулся сам себе.              Затем подошёл к трибуне и встал за неё, поставил руки и провёл длинными пальцами по гладкой деревянной поверхности. Он смотрел вниз, словно она могла ему что-то сказать, а после поднял взор: с такого ракурса весы казались ему ещё больше, чем обычно, а трон выглядел таким высоким, недосягаемым. Словно Судья и правда являлся почти что Богом.              «Но разве же это правильно? Должны ли смертные чувствовать себя вот так на своём последнем Суде? Разве не лучше для них видеть во мне друга, а не Высшее существо?» — Он качнул головой.              Его левый глаз прекратил кровоточить: начнёт вновь только в том случае, если Алу станет хуже, это второе кровотечение будет означать неминуемый конец. И чтобы этого не произошло, Алтер пытался придумать, каким же образом начать путь к собственному… Искуплению? Да, пожалуй, это можно назвать и так. Главной проблемой была его верность собственным убеждениям, которые, будто скала, не хотели сдвигаться ни на йоту, а лишь всё больше и больше сжимали его собой, грозясь и вовсе раздавить. Что можно сделать? Начать контролировать свои помыслы? Вероятно. Попробовать вернуть себе веру в правила Судов Вередиктума? А каким образом?              «Может, мне стоит больше общаться с другими Судьями. Всё началось с того, что я стал считать людей равными нам, и если я верну себе уверенность в том, что это не так, то что-то может и измениться». — Он рукой размял шею и встал полубоком к входной двери.              Внезапно та отворилась, и внутрь вошли Катриэль и Эсфир. Алтер при виде них вздрогнул, стушевался, но спустя секунду поднял голову, ибо дал себе наказ больше не опускать её. Достаточно уже убегать от собственных учеников, пора рассказать всё. Ал повернулся к ним и сцепил руки за спиной, немного сильнее, чем нужно. Като и Эс о чём-то переговаривались, но когда заметили наставника, то прекратили разговор и переключились на него. Алтер даже не успел ничего сказать, как рядом с ним оказался Эсфир и с улыбкой положил ему локоть на плечо:              — О, наставник, уже закончил Суд? Как всё прошло?              Эс старался держаться своего обычного поведения. Като тем временем подошёл к ним, но выглядел немного подавлено. Он не сводил пронзительного, казалось, проникающего в душу взгляда с Алтера, и тот поначалу отвёл глаза в сторону, но всё же вернул взор обратно. Посчитав, что более нет смысла тянуть время, Ал начал, слабо посмеявшись:              — Ну… Как тебе сказать. Я отправил душу не туда, куда нужно.              В зале воцарилось гробовое молчание. Катриэль помрачнел. С лица Эса пропала улыбка, он слегка побледнел и на шаг отошёл от наставника, осторожно, не до конца понимая смысл его слов.              — Подожди, ты о чём? Ты буквально не туда душу отправил? Ложный вердикт, что ли?              Алтер собрался с мыслями и всё им рассказал. Начал с того, как с самого начала Суда засомневался, как начал бороться с собственной слабостью. И как, в конце концов, проиграл ей. Рассказал и о том, что его состояние становится хуже, поведал, как оно менялось на протяжении этих недель. Като и Эс слушали внимательно, безотрывно, так, словно больше никого не было в этом мире, кроме их наставника. Катриэль скрестил руки на груди и периодами покусывал нижнюю губу, иногда глядя то куда-то в окно, то на наставника. На некоторых моментах он выглядел так, будто сейчас сорвётся и начнёт говорить на повышенных тонах, но молчал. Эсфир был бледен, как мел. Он тревожно теребил судейские медальоны на своей длинной цепочке, не перебивал наставника, но и не мог просто стоять: то засовывал руки в карманы пальто, то убирал пальцами свои чёрные волосы назад, то просто медленно выдыхал, стараясь контролировать состояние. Когда Алтер подошёл к концу рассказа, то закончил его словами:              — …и теперь господин Гедалия будет посещать меня иногда и смотреть за моим состоянием.              Какое-то время ещё висела тягостная, плотная тишина. Алтер не торопил учеников и не спешил сам. Наконец, Эсфир решил первым высказаться:              — Наставник, ты… Зашибись, конечно. — Он повернулся вбок и поднял брови со вздохом. — Ты почему раньше не сказал?! Почему постоянно скрывал своё состояние от нас?! Мы и так чувствовали, что с тобой что-то не так, но ты говорил нам, что всё нормально, вот мы и верили тебе. Зачем ты кормил нас ложными обещаниями? Скажи ты раньше, мы могли бы что-то изменить. Ты… Господи, какой же ты любитель оберегать нас от всего, да так, что потом ещё хуже становится.              Алтер печально качнул головой:              — Нет, Эс, что бы мы ни сделали, я всё равно пришёл бы к тому, в чём уверен сейчас. Я достаточно хорошо себя знаю.              — Тогда почему просто не отключил свои чувства к Пиррет? — вмешался Като. Взгляд его был холодным. — Ты изначально не хотел сближаться, ну так старался бы лучше. А сейчас почему не отключаешь чувства? Эта способность точно смогла бы всё изменить. Она нужна для баланса разума и сердца в Судье, разве ты забыл?              — Я больше не могу их отключать. Такое бывает с Судьями, когда они слишком «очеловечиваются»: эта способность отмирает, пока Судье не станет лучше. А что касается Пиррет, то должен признать, что не так уж и сильно я, значит, был готов отрезать ей любые пути ко мне.              Алтер говорил чуть сдавлено, но уверенно. Сейчас, когда всё уже летело в пропасть, он ощущал, что больше не испытывал никакого желания лгать. Когда Като услышал ответ наставника, он, казалось, пришёл в ярость, но только вновь повернул голову к окну. За него высказался Эсфир:              — Ладно, я понимаю, ты прочитал её личность и тогда начал потихоньку влюбляться. Но если бы ты…              Если бы что? Лучше следил за собой? Больше старался думать головой? А так можно, когда дело касается любви? Тем не менее, Эс закончил после короткой паузы:              — Если бы ты хотя бы сразу сказал нам…              — Я не знал, будем ли мы с ней вместе, а сообщать о простом коротком романе мне не хотелось. Я подумал, что моим ученикам такое не стоило бы знать обо мне. Хотел сделать всё, как положено. Да уж. — Ал положил руку себе на шею, вымученно улыбнувшись.              Они вновь замолчали. Каждый из них понимал, что любовь нередко лишает рассудка, отключает здравый смысл, а также незаметно меняет влюблённого, настолько, что он сам не в состоянии увидеть эти изменения до определённого момента. Катриэль закрыл глаза и задумался: он считал, что не было никакого смысла винить наставника, ибо что случилось, то случилось. Сейчас у них появилась задача куда важнее, и времени на её исполнение оставалось не так уж много: им нужно было выправить состояние Ала до того, как он окончательно утонет. А Като считал, что это случится, если они с Эсом не вмешаются. Для него было очевидно, что наставник в одиночку не способен выстоять, это доказал его последний Суд. Ещё в прошлый раз Като поклялся действовать более радикально, если наставнику станет хуже, и, видимо, момент этот настал. Но что лучше предпринять? Господин Гедалия уже запретил Алтеру спускаться в мир смертных, стоило ли тогда идти туда и стирать память Пиррет? Может, и нет. А что, если сам факт того, что там внизу его ждёт любимая девушка, начнёт играть с наставником ещё более злую шутку? А если наоборот, это будет лишь сильнее стимулировать его к исправлению? Катриэль не мог решить. Он хоть и сказал про радикальные методы, но не собирался сломя голову нестись и убивать любовь Ала окончательно, при этом не оценив ситуацию и не прикинув возможные исходы событий. Требовалось сосредоточиться на решении, но всё же… Като не мог унять эту боль в своей груди, жгучую, яростную. Она мешала ему думать, ему хотелось от всей души отругать наставника, повысить голос за то, что тот опять, опять и опять продолжает так по-дурацки замалчивать что-то важное. Так было со стражами, так было с Казнью, а теперь так происходит сейчас. «Если бы, а вот если бы», то и дело мелькало в сознании, но Като решительно отметал эти мысли, полностью осознавая их бесполезность. Нет больше никаких «если бы», всё, они приплыли к окончательному варианту.              У Эсфира же не получалось принять произошедшие события, не мог до конца осознать их, не хотел мириться с тем, как всё обернулось. Эмоции захлестнули его, не давая толком подумать, не давая начать строить какие-то планы спасения или хотя бы успокоиться. У него всегда так было. Эсу требовалось время, чтобы прийти в себя, в этом его характер остался неизменным. Хоть он и не был до конца уверен, что всё будет хорошо, но свалившиеся новости всё равно очень сильно его подкосили. Эс не знал, что делать со своими чувствами, не понимал, как лучше выплеснуть всю боль и весь тот комок ужаса, что начал расти в нём. Арена Казни, такая холодная и беспощадная, вновь начала вырисовываться в памяти. Крики, кровь, металлическая трубка. Эсфир задышал чуть чаще, тяжело сглотнул и ощутил, как начинают неметь пальцы рук от накрывающей его волны страха за наставника. Он не мог молчать, иначе его просто бы разорвало изнутри. Слова пришли не сразу, ему пришлось долго выбирать, прежде чем сказать:              — Я не знаю. Не знаю, наставник. Вся эта ситуация — это просто… Не знаю. — Он кашлянул, хотя в этом не было никакой необходимости. — Ладно, ладно, хорошо, нам нужно сосредоточиться на том, как тебя вытащить из этого всего. Я просто… Ох, я не могу сейчас толком сосредоточиться, мне хочется сесть и смотреть в стену. Хах…              Он умолк, глядя на наставника. Как и хотел, Эс не отводил от него взгляд, хоть ему это и давалось тяжело. Алтер видел, как ему плохо, а потому подошёл к Эсу и с выражением крайней, ноющей печали положил ему руку на макушку:              — Ну, не нужно меня хоронить прямо сейчас. Я достаточно за тебя посидел, глядя в стену, так что сейчас и правда лучше собраться и подумать, что сделать. Я ведь без вас не справлюсь. Но в то же время не собираюсь взваливать на вас двоих себя. Тащить меня должен я сам.              От его прикосновения Эсу стало лишь хуже, но он не двинулся, на лице его проступило болезненное отчаяние. Алтер так и не убирал от него руку, но чуть повернулся к Като, стараясь и его вовлечь в разговор, дабы он не закапывал сам себя в пучину скорби:              — Като, а ты как думаешь? У меня есть несколько идей, но я не совсем понимаю, с чего начать.              Катриэль нахмурился, когда к нему обратились. Основную волну эмоций он смог подавить, дабы не начинать конфликт заново, но говорил всё равно немного резко, глухо, не в силах отпустить подавленность:              — Тогда расскажи свои идеи, пока я не пошёл и просто не стёр к чертям память Пиррет. Может быть, мы что-то и сможем сделать.              — Что значит «может быть»? — Эсфир глянул на него с лёгким раздражением. Сейчас он слишком буквально воспринимал многие слова.              — Я не в этом смысле, Эс, — Като заговорил ещё тише, втянув воздух сквозь зубы. Он тоже был на грани, но не хотел превращать обсуждение в ругань.              Эсфир после его ответа кивнул, поняв, что своим поведением и сам только делает хуже. Алтер убрал от него руку и теперь стоял, глядя на учеников с адской тревогой. Он совсем не горел желанием просто тащиться за ними, как вагончик, но знал, что без их поддержки хотя бы в начале пути рухнет вниз окончательно. Он не собирался грузить их собой или заставлять постоянно быть рядом и подбадривать, нет. Алтер хотел сам разобраться, но ему жизненно необходимо знать и чувствовать, что он не один, что его семья ещё верит в него. Безусловно, он всей душой желал, чтобы и Пиррет была здесь, стереть ей память он никому не позволит, но он понимал, что сейчас её присутствие здесь не было возможным. Алтер очень скучал по ней, но стойко держался. Сам себе выдал условие, что увидит её лишь после того, как станет достойным жизни Судьёй.              — Так, — он хлопнул в ладони, привлекая внимание учеников на себя, — тогда я, пожалуй, выскажу суть своей идеи. Она состоит в том, что я намеревался заново учиться бытию Судьи. Начать читать базовые книги в библиотеке, общаться с другими собратьями, тренироваться использовать хлыст и так далее. После чего я начну вновь пробовать отключать эмоции. Если у меня начнёт получаться, это будет значить, что я иду на поправку, так скажем. Значит, привычная среда Вередиктума начала брать верх над моими мыслями. Возможно, всё это мне поможет. Да и тем более само осознание того, что меня ждёте вы и Пиррет, — на последнем слове он многозначительно посмотрел на Като, — будет мне огромной поддержкой и мотивацией. Иных путей я на данный момент не вижу. Что скажете?              Катриэль и Эсфир переглянулись, а затем первый шумно, глубоко вздохнул, оценивая предложенную идею и явно всё ещё думая над тем, действительно ли будет хорошей идеей оставить память Пиррет. Какое-то время он препирался сам с собой в голове, поэтому Эс начал вместо него:              — Мне кажется, что это хороший вариант. Так ты сможешь вспомнить, зачем вообще мы рождаемся и живём. И что для Судьи значит справедливость. Тем более, отсутствие смертных рядом пойдёт тебе на пользу, а общение с собратьями напомнит, что Судьи всё-таки не изверги, которым только бы хлыстом всех лупить.               — Ты до сих пор помнишь, что я сказал тебе после Суда над той женщиной? — Алтер слабо улыбнулся, глядя на ученика.              Тот обвёл взглядом пространство и так же слабо улыбнулся в ответ. Что ж, на этом они и решили остановиться, тем более что ни у Эса, ни у Като не было идей получше, а задумка Алтера вроде как охватывала все необходимые аспекты, которые используются для взращивания молодых Судей. Кроме того, Като и Эс могли бы сами иногда беседовать с Алом о Судах, показывать их ему и стараться заново донести философию Хранителей Земли. С одной стороны, всё это могло показаться пустой тратой времени, ведь понимание Ала о справедливости сильно исказились, но и он, и его ученики продолжали верить, что среда и окружение способны сделать многое в изменении сознания. Раз мир смертных смог, то и Вередиктум должен суметь. Наконец, Като решил вмешаться в разговор:              — Наставник, как я и сказал в прошлый раз, более мне нет веры в твои слова о том, что всё хорошо или всё налаживается. Отныне я буду смотреть исключительно на твоё состояние и твой Триглав, независимо от твоих слов. Хорошо, я принимаю твою идею и, безусловно, буду помогать изо всех сил, сделаю всё, что попросишь, но если опять станет хуже, даже с таким планом, то я спускаюсь в мир смертных и стираю память Пиррет о тебе или же нахожу ей иную кандидатуру.              — Ты, наверное, не очень хорошо понимаешь, как сейчас для меня звучат твои слова. — Алтер сухо усмехнулся. — Но я понял твою мысль. Лишний раз помогаешь мне держать себя в узде, чтобы мой собственный ученик не нашёл моей возлюбленной кого-то ещё.              — Я… — Като вдруг осёкся, его взгляд на мгновение стал таким виноватым, но он быстро скрыл это. — Я говорю о том, что придётся сделать в крайнем случае. Сейчас ты утверждаешь, что любовь Пиррет поможет тебе, и я поддерживаю тебя в этом решении, но, опять же, на слово верить больше не могу. Прости мне мою дерзость, но если всё пойдёт крахом, то твоя жизнь мне будет куда дороже.              Алтер шаркнул ногой, всё это время безотрывно глядя на Като с эмоцией, которую толком невозможно было разобрать. Эсфир молча слушал их, мрачно глядя то на одного, то на другого. После речи Като Ал сцепил руки за спиной:              — Но откуда такая уверенность, что стирание её памяти поможет мне? Даже в самом крайнем случае.              Тон его стал другим, более вкрадчивым, загадочным. Эс, стоя рядом, никак не мог понять, что именно за этим скрывалось.              — Так будут оборваны все твои связи с миром смертных, если окажется, что они лишь тяготят тебя. Сам посуди: если тебе начнёт становиться хуже, значит, любовь к Пиррет не является чем-то, что помогает тебе держаться на плаву. Вероятно, она, наоборот, тянет тебя ко дну. Тогда было бы лучше отказаться от этой любви, а также позволить Пиррет найти счастье, но самому остаться в живых, чем умереть, оставив после себя несчастными твоих родных и близких. В том числе и её, — Катриэль заговорил чуть громче, увереннее, стараясь донести до наставника свою позицию.              Наконец, выражение лица Алтера смягчилось. Он опустил плечи и слегка расслабился, после чего заключил уже обычным тоном, но чуть уставшим:              — Я понял тебя. Да, ты прав. Мне совершенно не хочется, чтобы вы или она страдали.              Более никто из них не проронил ни слова. Эсфир к концу их беседы смог более-менее взять эмоции под контроль и начать трезво размышлять. Он подумал о том, что стирание памяти Пиррет действительно будет последним, самым и самым крайним шагом в их плане, но только вот он сомневался в том, что у Като действительно рука поднимется сделать такое. От взора Эса не ускользнуло, как виновато он выглядел, когда Ал ушёл в оборону и начал спорить. С другой стороны, Като был не из тех, кто разбрасывается пустыми обещаниями. Исполнить-то он исполнит задуманное, только вот потом съест сам себя изнутри, даже если это спасёт наставника. Эсфир вздохнул, постарался переключиться на мысли о том, что никому из них не придётся страдать. С каждым разом ему верилось в это всё меньше, но он не хотел впадать в отчаяние. Пока ещё есть возможность, необходимо бороться за жизнь того, кто для них с Като стал отцом.              — Поддержу, думаю, слова Като, но для начала нужно подумать об исполнении плана. Ты с чего сейчас начнёшь? Да, начинать надо прямо сейчас. — Эсфир скрестил руки на груди и чуть нахмурился, смотря на наставника.              Тот и не думал перечить:              — Пойду в библиотеку и буду читать книги, которые дают маленьким Судьям. Постепенно начну впитывать написанное. Только вот у меня одна просьба. — Он внимательно посмотрел на Эса. — Эсфир, ты не мог бы спуститься в мир людей и сказать Пиррет, что я… Ну… Уехал по делам, например? Она ведь начнёт волноваться о том, что я пропал.              — А, — Эс хотел начать речь о чём-то, но так не высказал мысли вслух и просто ответил, — хорошо, я схожу к ней. Только мне нужно знать, какую именно легенду ты придумал, иначе всё будет звучать крайне странно.              Катриэль в это время слушал беседу друга и наставника, пока последний начал рассказывать, как для Пиррет обозначил учеников как своих ненаглядных братьев. На доли секунды Като подумалось, что наставник не послал именно его к Пиррет по той причине, что он грозился стереть ей память, но Като тут же отбросил эти мысли. Причина могла быть совершенно в другом, да и наставник всё же не дитя малое, чтобы теперь настолько опасаться собственное дитя. Като ведь не какой-то злобный подросток, в конце концов.              Итак, легенда вышла следующая: так как Алтер уже сказал, что сейчас работает с одним из приехавших в Париж братьев, то второй, выходит, на данный момент находится где-то ещё. Допустим, на родине «Алэра», в Новом Орлеане. Тогда оставшийся на родине брат мог бы тяжело заболеть и нуждаться в уходе, поэтому Алэр по доброте душевной отправился на помощь дорогому родственнику, пока второй его брат остался в Париже, ибо именно он заправляет бизнесом и никак не может поехать вместе с Алэром. Звучало вполне себе хорошо. Когда Эсфир запомнил, кто есть кто в этой истории, он исчез в портале из треснувшей реальности, дабы выполнить поручение. В зале вновь повисла тишина, но сейчас она уже не была столь гнетущей. Её нарушил Като, вяло усмехнувшись:              — Значит, по легенде я — твой сифилисный брат?              — Прости, но это одно из самых худших заболеваний, которые только могут быть у человека, поэтому оно очень подходит в качестве причины моего отъезда. — Ал слабо хохотнул. — Я хотел послать вас обоих к ней и придумать иную легенду, как раз вы смогли бы с ней увидеться, но подумал, что Эсу будет полезно самостоятельно её увидеть: если ты хорошо понимаешь человеческую любовь, то Эс у нас не сильно проникся чувствами людей. Я решил, что он, возможно, более глубоко поймёт их, раз уж в этом замешан я. Это хорошо помогло бы ему на Судах. Ты не против, что я оставил тебя тут?              — Конечно же нет. — Като нахмурился, будто наставник задал ему глупый вопрос.              Хотя не мог не признать, что после этих слов ему стало легче. Но всё равно Като поражало одно: даже в нынешнем своём положении Алтер пытался чему-то их научить, мог думать об их будущем, когда его собственное висело на волоске. У них был воистину самый лучший в мире наставник. И от этих мыслей Като стало ещё больнее. Он заглушил боль бесшумным выдохом и спросил:              — Тебе помочь в библиотеке?              — Да, если ты не спешишь никуда.              После чего они направились к массивной серебряной двери, дабы пойти в библиотеку и отыскать необходимые книги. Стоило им уйти, как зал будто бы окончательно погрузился во тьму. Как души троих Судей.       

      Над Парижем висело ясное утро, небо постепенно окрашивалось в яркий голубой цвет, и по нему не плыло ни единого облачка. Дул сильный ветер. На улицах города было довольно людно, разъезжали туда-сюда экипажи, гуляли или спешили по делам многочисленные жители. Среди них был и Эсфир. Он заранее принял облик человека и сейчас направлялся к многоэтажному дому, где жила мадемуазель Пиррет Ганьер. Вместо привычного для себя бордового пальто он выбрал тёмно-синий костюм, цилиндр и трость. Всё-таки ему нужно изображать успешного торговца, так что наряд следовало подобрать соответствующий статусу. Эс без особого интереса шёл по тротуару в среднем темпе, не читая ни прошлое, ни мысли людей вокруг: не до них. В конце концов, сейчас его голова была забита состоянием наставника. Душу гложила нарастающая тревога, отчаяние стремилось завладеть сознанием и убить малейшую надежду на светлое будущее, но Эсфир заставлял себя прекратить поддаваться эмоциям и начать мыслить трезво. Ему казалось, что он смог успокоиться там, в зале, но стоило выйти из Вередиктума в Париж и остаться одному, как чувства нахлынули с новой силой. Эс совершенно не понимал наставника, как бы ни пытался. Не мог даже вообразить, как вообще возможно Судье влюбиться в смертную. Они ведь такие разные, абсолютные противоположности, да и смертные, по его мнению, не самые интересные собеседники или тем более возлюбленные. Эсфир осознавал, что это лишь его позиция, но она мешала ему увидеть картину целиком. Нет, он полностью признавал любовь наставника и Пиррет, но никак не мог до конца вообразить её себе. Не знал, что и как именно могло связывать их. Эс видел несколько смертных, связанных отношениями с Судьями, но его восприятию это не помогло. Он выдохнул и опустил цилиндр чуть пониже на глаза. Настроение сейчас у него было хуже некуда. Он хотел, всем сердцем жаждал верить в успех плана наставника, но в то же время бурные эмоции заставляли его внутри себя сворачиваться в комок от бессилия. Он ничего, абсолютно ничего не смог сделать ради Ала.              Эс поджал губы, вздохнул и остановился напротив многоэтажного дома белого цвета, с чудным цветником впереди и двором позади. Без особого энтузиазма пробежавшись глазами по строению и колоннам, он взобрался по ступенькам невысокого порога, затем дёрнул входную дверь и оказался в общем коридоре, оформленном деревом. Здесь было довольно уютно, чисто и светло. В углу находился закуток за окном с решётками, выделенный специально для консьержа. Прибытие нового гостя не осталось незамеченным, окно закутка тут же отворилось, и Эсфир услышал в свой адрес низкий женский голос:              — Bonjour, месье. Впервые Вас вижу. Простите, Вы к кому-то пришли?              Вместо ответа Эс кинул равнодушный взгляд на женщину в летах и спокойно произнёс, проходя к лестнице, ведущей к квартирам:              — Да, я записан в этой Вашей книжице посетителей.              Словно под гипнозом та кивнула, более не сказав ни слова и ничего не возразив. Он использовал на ней перезапись памяти, выстроив в её голове всё так, словно совершенно ничего не произошло, и приход Эсфира был чем-то само собой разумеющимся. Судьям не запрещалось так делать, но в то же время их настоятельно просили не увлекаться и не рушить таким образом судьбы смертных. Эсфир взошёл по лестнице на второй этаж и остановился перед тёмной дверью. Он знал, куда идти, ибо наставник ему всё рассказал. Следом он постучал и стал ждать. Благо, из квартиры сразу же начали доноситься торопливые шаги, вскоре дверь открылась, и из-за неё выглянула Пиррет. Лицо у неё было обеспокоенное. Увидев незнакомого мужчину, она как-то раздосадовано, тихонько выдохнула и поспешила поздороваться:              — Bonjour, месье. Вы к моему отцу? К сожалению, его сейчас нет дома, как и брата.              — Bonjour, мадемуазель Ганьер. Нет, я к Вам. — Эс криво усмехнулся.              — Ко мне? — Она удивилась, выходя к нему в коридор. На ней было зелёное платье.              Эсфир внимательно посмотрел на неё: и правда, Пиррет выглядела словно цветок, опоённый солнечными лучами, но Эс поймал себя на мысли, что одной лишь внешности явно не хватило бы для того, чтобы вскружить голову его наставнику. Глядя на Пиррет, он не чувствовал ничего. Совершенно ничего. Лишь думал о том, что эта девушка стала последней каплей, из-за которой сейчас Алтер находился на самой грани. Он не испытывал к ней неприязни, но и симпатизировать не спешил.              — Меня зовут Эсм Дюран, я брат Алэра. Он направил меня к Вам с сообщением. — Эсфир снял цилиндр, поклонился в знак приветствия и выдавил из себя лёгкую улыбку.              Глаза Пиррет тут же блеснули, раскрылись шире. Она с неописуемой тревогой на лице шагнула к Эсу и быстро спросила, забыв про все правила приличия:              — Алэр? С ним всё хорошо? Где же он сейчас? Куда пропал?              — Спокойно, мад’мазель, спокойно. — Эс приподнял брови и сделал жест одной рукой. — С ним всё в порядке. Дело в том, что наш третий брат, младшенький, сейчас очень сильно болеет, ему нужны уход и поддержка, а потому Алэр в срочном порядке поехал к нему в Новый Орлеан, а меня попросил заехать к Вам и сообщить о том, что какое-то время его не будет в Париже. Я бы поехал вместе с ним, да торговля не отпускает: слишком много дел, которые без меня не решить. Собственно, всё.              Он пожал плечами, пристально следя за реакцией Пиррет и пока не заглядывая в её голову. Та, когда услышала, что с Алэром всё в порядке, с явным облегчением выдохнула и стала выглядеть гораздо спокойнее, но стоило ей осознать, по какому именно делу её возлюбленный уехал, она ошарашенно приложила руку к груди:              — Какой кошмар, примите мои искренние пожелания скорейшего выздоровления для Вашего брата. Может быть, я могу чем-то помочь?              — А, — Эс приподнял одну бровь, — нет, благодарю, мы и так сможем справиться.              — Что же, тогда я благодарна Вам за то, что Вы передали сообщение Алэра. Я вся извелась, не знала, к кому обратиться: он так внезапно пропал. Обычно он мне хотя бы письма передавал, если был слишком занят, а тут внезапно ни единого слова за целых три дня. — Пиррет с грустной улыбкой опустила голову. — Я уже подумала, что с ним что-то случилось.              — Как видите, это не так. Он хотел прийти к Вам лично, но не успел, так как ему нужно было бежать на поезд.              — И слава Богу, месье, что с ним всё хорошо, слава Богу! Тогда я буду обязательно ждать от него писем и его самого, конечно же. Ох, прошу прощения, я всё это время держу Вас на пороге, ужас какой. — Она вдруг распереживалась. — Не хотите зайти на чашку чая? Вы, наверное, устали с дороги?              Эсфир отвёл взгляд на слова о письмах, но следом, дослушав до конца, отрицательно качнул головой и надел цилиндр обратно на голову:              — Премного благодарен за гостеприимство, мадемуазель, но разрешите отказаться. У меня ещё осталось много неотложных дел.              — Ох, хорошо, тогда я, конечно же, понимаю. Не буду задерживать Вас. Ещё раз огромное спасибо за весточку об Алэре. — Она поклонилась ему с такой светлой, доброй улыбкой.              Казалось, в ней не крылось ни капли лжи или зла. Эсфир решил это проверить и прочитал всё её прошлое, все мысли, мечты и чаяния. Жизнь человека была довольно короткой, а потому чтение занимало не более секунды. И когда Эсфир увидел всю её душу, все чувства и воспоминания об Алтере, он еле смог сдержать своё удивление. Он кашлянул, будто что-то попало ему в горло, после чего поклонился в ответ:              — Не за что, мадемуазель. Берегите себя. Au revoir.              А затем поспешил спуститься по лестнице вниз. Пиррет проводила его взглядом, а после с тихим выдохом пошла обратно в квартиру. Пускай она теперь и знала, где её возлюбленный, но до конца её это не успокоило: она тревожилась и за брата Алэра, и за него самого, ведь он, не дай Бог, мог и заразиться, если это было что-то из разряда подобных болезней. Всё ли с ним будет хорошо? Едет ли он ещё сейчас или уже приехал? Сильно ли будет уставать? Но одно она знала точно: к его возвращению ей очень хотелось сделать для него какой-нибудь подарок своими руками. Можно даже и для его братьев: узнать адрес, где сейчас находился Алэр, а затем послать ему свои поделки. Только вот… Адрес она не успела спросить. Пиррет покачала головой и решила пока заняться размышлениями о том, что лучше было бы подготовить.              Эсфир тем временем вышел на улицу и остановился напротив дома, глядя в небеса. Казалось, он проговорил с Пиррет совсем недолго, но солнце за это время успело окончательно подняться, приветствуя своим светом весь мир. В его голове до сих пор мелькали обрывки жизни Пиррет: её детство, юность, её тихий, мечтательный характер и наивность, романтичность и полная уверенность в том, что она ничем этому миру не запомнится. Пиррет была старательной, усердной, умела говорить с людьми, а ещё обладала уникальной интуицией. Да уж, теперь Эсфир осознал, почему она привлекла Алтера. Вся эта воздушность и любовь к лирике — по части наставника, ему такое нравится. Но куда больше Эсфира поразили чувства Пиррет к Алтеру: начавшиеся с обычной симпатии, они постепенно росли, укоренялись, менялись, пока не стали настоящей любовью. Она действительно любила его всем сердцем, переживала за него, чувствовала, что он не обычный человек, понимала, что он скрывает от неё что-то, но всё равно твёрдо хотела остаться рядом, несмотря ни на что. Она не утопала в нём без остатка, но скучала по нему, ждала письма, ждала встреч, думала об их будущем. Любовь к Алтеру сделала её жизнь счастливее, она улыбалась при виде него, волновалась, сердце её билось чаще. Эсфир видел все её эмоции и старался разобраться в них, окунуться, попробовать понять, ибо всё это касалось самого дорогого для него Судьи. Он видел, как они с Алтером частенько ездили на Елисейские поля, посещали театр, кафе, разные мероприятия. И говорили, говорили, говорили. Обо всём на свете, точно между ними не было никаких различий ни в статусе, ни в расе, ни в знаниях. Они оба так хорошо дополняли друг друга, не хотели расставаться надолго, а при следующей встрече вновь находили сотню тем для общения. Иногда эти темы касались их будущего, и тогда Пиррет начинала немного смущаться. Она вообще часто это делала, когда Алтер говорил ей комплименты, обнимал или ещё как-то уделял особое внимание. И Пиррет отвечала тем же, стремилась не просто принимать его любовь, но и показывать свою. Это были очень нежные, мягкие отношения, развитие которых не торопило события. Эсфир вздохнул, закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, после чего молча посмотрел на здание перед собой. В душе его всё смешалось: с одной стороны, он понимал наставника, понимал искренние чувства Пиррет, но всё это было так далеко от него и до сих пор вызывало лишь один вопрос: «Как же Судья и человек могут быть так счастливы, несмотря на свои различия?»              Ему нужно гораздо больше времени, чтобы это осознать.              «Без ста грамм не разберёшься». — Эсфир качнул головой, почесал затылок и вдруг замер. — «А, точно, сто грамм».              Он подумал, что та кофейня, «Rose de café», с которой всё и началось, находится где-то в этом районе. Ему вдруг захотелось зайти туда, посидеть, посмотреть на место, которое так нравилось его наставнику. Возможно, там его мысли станут более ясными. Благо, от дома Пиррет до кофейни было не так уж далеко идти, поэтому Эсфир без особых проблем или траты времени прошёлся вдоль по улице и вскоре вышел к нужному заведению: оно сразу же выделялось среди прочих своим манящим запахом кофе и свежей выпечки. Приятное на внешний вид, с резной деревянной дверью и живыми растениями за окном, оно располагало заглянуть хотя бы из любопытства. Что Эс и сделал. Когда он вошёл в зал, то осмотрелся вокруг: коричневые тона, не сильно просторное помещение, столики, диваны из кожи и множество посетителей, наполняющих кофейню гулом голосов. С помощью чтения прошлого Эсфир узнал, что здесь сейчас расположился конный клуб, который был более чем знаком его наставнику, был и одинокий поэт-дракон у окна, какие-то леди, парочка из молодых девушки и парня. Стоя в месте, что когда-то свело наставника с Пиррет, Эсфир ощутил слабую, почти невесомую тоску, смешанную с чувством уюта. Наверное, так на него действовал сам факт того, что его наставнику нравилось здесь работать. В какой-то мере Эс даже осознавал, почему.              — Bonjour, месье! Добро пожаловать в нашу кофейню, располагайтесь в любом удобном для Вас месте, — выбил из мыслей бодрый голос гарсона. — Сейчас я принесу меню.              Им оказался молодой парень по имени Жюль, тоже знакомый наставника. Эсфир улыбнулся ему в ответ:              — Добрый день. Благодарю.              После чего направился к ближайшему свободному столику с кожаным диваном. Усевшись, он вздохнул, откинулся на мягкую спинку и посмотрел на стойку, за которой буквально недавно Алтер мешал свои напитки. Сейчас там стоял совсем другой человек. Точнее, вампир, который старательно выполнял чей-то заказ, умоляя в своей голове все высшие силы мира помочь ему не напортачить. Кажется, у него ещё не всё выходило гладко. Эс негромко усмехнулся:              «Как жаль, что я не успел увидеть наставника за работой».              Он принялся медленно вертеть головой по сторонам, рассматривая всё вокруг: гостей, растения, перегородку посреди зала, столики и дверь на кухню. Да, действительно, это место очень даже располагало к себе. Эсфир вновь задумался об отношениях Пиррет и Ала, собственно, он из-за этого и пришёл сюда, надеясь понять их хотя бы немного. К нему подошёл Жюль и принёс меню, Эсфир быстро ткнул пальцем в первый попавшийся кофе и более ничего не заказал. Было не до еды. Хотя…              — Подождите, верните меню. — Он передумал и рукой поманил Жюля обратно к себе.              Почему-то ему захотелось с уважением отнестись к этой кофейне, а не спустя рукава или без интереса, как нередко бывало у него, когда дело касалось смертных. Он ещё раз просмотрел всё, что заведение могло предложить, после чего всё же выбрал иной кофе: с молоком и сахаром, а к нему взял маленькую булочку с корицей. Что ж, вот теперь он был доволен своим отношением. Можно вернуться к мыслям. Только вот Эс не знал, с чего начать. Он знал, что за пару часов глубоких размышлений не познает всех красок и смыслов чувств между Судьёй и смертным, но надеялся хотя бы чуть приблизиться к этому. Он всю свою жизнь был несколько далёк от людей, куда дальше, чем наставник. Эс не мог сказать, что любил их или жаждал сблизиться, но и неприязни не испытывал. Ещё с момента путешествия на ярмарку с крестьянами он смог понять, насколько тяжело может быть людям, как они стараются жить, а иногда и выживать. Он уважал их и силу, им дарованную, признавал их эмоции, чувства, таланты и умения, но они всё равно были для него чужими. Он всегда скучал в компании любых смертных, что некоторые Судьи считали проявлением высокомерия, коего в Эсе на самом деле не было ни капли. Причина была банально в разнице между расами, а от того и восприятия этого мира. Поэтому любовь Алтера к смертным всегда являлась для Эса чем-то сложным, непостижимым. Ему даже более был понятен Като, который находился где-то между Эсом и Алом по степени симпатий к ним: он тоже уважал их, но не любил как детей, чтил их жизнь, но ему было интересно с ними, и он понимал любовь между Судьёй и подопечным. В отличие от Эса, которому подобный союз всегда казался крайне неудачным. Конечно, сейчас перед ним был обескураживающий пример отношений между наставником и Пиррет, чистый и нежный, которому нельзя ничего противопоставить. Но именно этот пример являлся причиной того, что Алтер теперь так сильно страдал.              Эсфир со вздохом достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, ту самую, где они все втроём, такие счастливые, смотрели прямо перед собой, не подозревая, что ждало их там, за ближайшим углом, залитым светом солнца. А то оказалось всеразрушающее пламя.              «Сойдись наставник с Судьёй, ничего этого не было бы. Или было бы? Просто сейчас выходит так, что в наставнике всегда скрывался этот изъян, дефект, просто он не встречал ранее смертных, которые вскрыли бы это. Ну… Если б не Пиррет, то, может, кто-то ещё вскрыл? Ай, зачем я вообще думаю об этом, уже всё случилось». — Он держал фото в руках, внимательно, печально рассматривая его, а затем качнул головой.              Вскоре принесли заказанные кофе и булочку. Потянулся непередаваемо чудесный запах, да и внешне придраться было не к чему. Эс заботливо убрал фотографию обратно во внутренний карман, и следом отпил бодрящий напиток. Он хмыкнул, приподняв брови: весьма вкусно.              «Нужно будет попросить наставника приготовить чашечку, когда ему станет лучше», — пронеслось в голове, прежде чем поток размышлений вновь унёс куда-то очень далеко.              Иногда ему казалось, что с ним словно бы что-то не то, раз он не в состоянии проникнуться смертными, но наставник всегда твёрдо говорил ему, что это более чем нормально: каждый Судья сам вырабатывает своё отношение к ним. Конечно, всепоглощающая ненависть и всепрощающая любовь считались дефектами, если они мешали вершить справедливые Суды. С другой стороны, Эс задумался: а так ли сильно ему нужно было проникаться любовью, даже если это касалось его наставника? Ведь и без этого он прекрасно осознавал всю ситуацию. Ответ пришёл сам собой: да, нужно. Просто потому что Эс хотел понять. Понять не только наставника, но и в целом чувства Судей к своим возлюбленным смертным. Эта тема была Эсу чужда, и он хотел это исправить по собственному желанию.              «Даже не знаю, в какую сторону ещё можно подумать. Да, я и правда поражён тем, какие глубокие чувства у Пиррет к наставнику, и он явно отвечает ей тем же, но я будто понять не могу, что из этих фактов должен вынести. Но эффект это на меня сильный произвело, что уж там, я хотя б внимательнее стал к той же Пиррет относиться. Ладно, со временем, может, что-то и начну понимать». — Он в итоге выдохнул, решив не мучать себя ещё больше.              Посиделки в кофейне, где работал Алтер, действительно не принесли ему мгновенных результатов или хотя бы значимых сдвигов, за которыми он и пришёл. Но и ладно уж. Эсфир допил кофе, съел булочку и, оставив чаевые гарсону, направился к выходу из кофейни.              «Приятное место. Но больше здесь задерживаться нельзя: там наставник и Като одни остались, ждут меня». — На сердце вновь стало тяжело.              Уже на улице он зашёл за ближайший угол, открыл портал в Вередиктум и шагнул в него. Портал закрылся так же быстро, как и появился, не дав никому и шанса увидеть это поразительное таинство.