Высшая Воля

      С тех самых пор, как пришёл с известием брат Алэра, Пиррет беспокоилась. Да, она теперь знала, где её возлюбленный, на какое-то время её тревога утихла, но вскоре вернулась. Она так ждала от него письмо, каждый день проверяла почту, но ничего не находила. Пыталась отыскать Эсма, дабы узнать адрес их больного брата и самой написать, но и здесь её поиски не увенчались успехом: об Эсме Дюране никто не слышал. Это показалось ей странным, но она подумала, что Эсм, возможно, и не каждому торговцу известен, раз уж только недавно начал заниматься бизнесом. Может, он тоже уехал к брату помогать Алэру? Кто знает.              В ожидании прошла неделя. Пиррет сидела дома перед окном, в своей небольшой, но уютной комнате, и занималась вышивкой. В её спальне были приятные глазу светлые стены и таких же светлых оттенков мебель: односпальная кровать, большой шкаф, трельяж с зеркалом, тумбочки, стол и стулья. На трельяже покоились несколько духов, какие-то флакончики и прочие дамские безделушки, не слишком дорогие, но добротные, из магазина её отца. Всё находилось в завидном порядке, каждой вещице отводилось своё место. Там же, и на тумбочке у кровати, и на подоконнике стояли вазы с цветами, дополняющие комнату не только своей красотой, но и чудесным запахом. На противоположной стороне от кровати находился рабочий стол Пиррет, там лежали книги, исписанные бумаги и пара блокнотов: всё это было нужно ей для учёбы. Стоит отметить, что и здесь царила чистота. Атмосфера здесь была такой лёгкой, воздушной, точно светлая аура. Хотелось дышать глубже и любоваться пускай и не дюже богатым, но всё равно прекрасным убранством.              Сегодня отец Пиррет уехал на встречу с партнёрами в один из районов Парижа, а брат с друзьями отправился к берегу Сены за какими-то развлечениями. Сама она решила провести день в спокойствии дома, пока выдалась возможность хотя бы немного побыть одной. Ну, относительно одной: их служанка хлопотала на кухне, но не трогала хозяйку, и на том спасибо. Настроение Пиррет колебалось где-то между нормальным и беспокойным из-за Алэра, ей постоянно казалось, что она словно упускала нечто из виду, но никак не могла понять, что именно.              В открытое окно дул приятный летний ветер, приводя в себя. Пиррет тонкими пальчиками аккуратно вытащила иглу из вышивки и посмотрела на результат: половина фиолетового ириса уже была почти готова и выглядела замечательно. Пиррет улыбнулась при виде чего-то, что сделала своими руками. Она положила вышивку себе на колени, решив отдохнуть, легонько откинулась на спинку большого мягкого стула, на коем сидела, и посмотрела в окно: там пылал жизнью дневной Париж, то и дело мелькали дамы с собачками, джентльмены, носились экипажи и омнибусы, поднималась пыль от дорог, потревоженных многочисленными колёсами.              «Хороший сегодня денёк», — подумала Пиррет, переводя взгляд на голубое небо.              Настроение её, казалось, стало лучше. Пиррет в целом было легко порадовать, ведь она любила простые вещи и события гораздо больше, чем вычурные и замысловатые. Правда, в следующую секунду разум её посетили другие мысли: стоит, наконец, придумать, какой подарок сделать к возвращению Алэра. Взгляд персиковых глаз упал на вышивку. Нет, нет, это не подойдёт, слишком банально, да и будет просто пылиться на полочке, а Пиррет хотелось, чтобы возлюбленный пользовался подаренной вещью, чтобы чувствовал её заботу даже тогда, когда они будут далеко друг от друга.              «Самое первое, что приходит на ум — связать шарф, но это тоже такой распространённый подарок», — размышляла она, внимательно глядя куда-то сквозь людей на улице. — «Тогда… Как насчёт нашего увлечения фотографией? Я могу сделать для Алэра чехол для фотоаппарата, вышитый бисером. Точно! Такие делают для документов, так почему нельзя для фотоаппарата? Тем более, он постоянно с ним ходит. Вот и пришла идея. Думаю, что до его приезда я успею закончить».              Пиррет с улыбкой поднялась на ноги и быстрым шагом пошла на кухню: сказать служанке, что им в срочном порядке нужно выйти в магазин, дабы купить всё необходимое.       

      Минула ещё одна неделя. Пиррет вместе с братом и отцом присутствовала в гостях у их хороших знакомых, семьи Лансье, которые являлись ещё и главными партнёрами отца по торговле. Вечер проходил чудесно: так мирно и тепло, под неспешные, иногда весёлые, иногда серьёзные беседы, которые помогали расслабиться и ненадолго забыть о реальности. Они сидели в ярко оформленной, средних размеров столовой за длинным тёмным столом, над которым висела красивая люстра. К слову, питалась она от электричества. Супруги Лансье были дружелюбными и общительными, а потому за ужином не возникало неудобных пауз. Но их сын отличался молчаливым нравом и больше налегал на еду, чем на укрепление отношений с детьми Ганьер. Денис усиленно пытался его разговорить, но из этого толком ничего не выходило. Пиррет же по большей части либо просто поддерживала беседу общими фразами, либо отвечала на вопросы, которые ей задавали. Ей нравилась семья Лансье, и их сын, её ровесник, казался ей натурой больше спокойной, нежели замкнутой. Обычно такие люди раскрываются в близких кругах, а рядом с чужими предпочитают сохранять энергию для более важных дел.              Всё это было занимательно, но в голове Пиррет уже безвылазно засела мысль об Алэре. Где же он сейчас? Почему не пишет писем? Где его брат Эсм? Прошло две недели, а от возлюбленного не видно ни единой весточки. Он точно в воду канул, и Пиррет не могла понять, как же ей его найти. Она хотела сама поехать в Новый Орлеан, но её остановил брат. Сказал, что это хоть и небольшой, но всё же город, и вряд ли Пиррет чего-то добьётся, поехав туда без знания нужного адреса. Она парировала тем, что можно расспросить местных жителей, уж наверняка они знают историю о своих обедневших аристократах и подскажут, где их искать. Нет, это не сработало. Ни брат, ни отец не позволили ей поехать, лишь успокаивали тем, что Алэр, должно быть, просто погряз в уходе за братом, и с этим делом невозможно быстро разобраться.              «Ну, или он просто сбежал», — бросил отец невзначай, без особого умысла.              И эта фраза обожгла Пиррет, точно живое пламя. В тот день она сильно обиделась на отца, ведь была абсолютно, без единого сомнения уверена, что Алэр никогда в жизни так не поступил бы с ней. У его молчания наверняка была причина, и очень важная, иначе быть не могло. Пиррет продолжала ждать его, ходила на почту, начала шить чехол для фотоаппарата. И верила, что вскоре, одним летним днём Алэр обязательно придёт к ней, ведь он просто не мог лгать. Она знала, как сильно он любит её, а он — как она любит его, и это знание давало ей уверенность в своей правоте. Нужно лишь ждать.              Пиррет невероятно сильно скучала по нему, хотела услышать его, обнять, да хотя бы почерк увидеть, но этим желаниям не было суждено сбыться. Иногда ночью горло её сжималось от грусти, иногда слёзы застилали взор, но она не сомневалась, знала, как люди знают о зелёном цвете травы, что её ожидание, её мучения закончатся, что это ещё одно испытание, которое они обязательно пройдут. Ведь где-то там, далеко, Алэр точно так же ждёт встречи с ней. Пиррет старалась отвлекаться на свою обычную жизнь: клиенты и партнёры отца, подруги, деловые поездки и прогулки, брат и фотографии, которые она продолжала делать по урокам Ала и преуспевала в этом всё больше. Походы в гости, как, например, к семье Лансье. Это помогало ей не впасть в печаль и не думать о самом дурном и плохом, что только могло прийти в голову. Да и нервы её расслаблялись.              В свободное время она продолжала шить чехол, вкладывая в него всю свою душу и всю любовь, что становилась лишь крепче.       

      Прошёл вот уже двадцать один день с тех пор, как Алэр уехал присматривать за больным братом. Пиррет к этому времени почти закончила чехол. Она ходила со служанкой по территории Набережной наций, фотографировала элегантные, живописные виды с моста Александра III на здания Выставочного павильона, которые выстроились в ряд, приковывая взгляды всех парижан. Сильный ветер растрёпывал её волосы и платье, но она упорно никуда не уходила, несмотря на просьбы служанки. Отмахивалась от аргументов о простуде и поломанной причёске и продолжала сохранять на плёнке всё больше уникальных произведений архитектуры, которые, вероятно, никогда не удастся увидеть вновь. Выставка тянулась отсюда и почти до Эйфелевой башни, так что на сегодня у Пиррет с собой было очень много плёнки. Кроме того, эта фотосессия являлась для неё жизненной необходимостью.              Вокруг гуляло много людей и не только, они ходили по выделенным для пешеходов дорожкам, а чуть дальше ездили по проезжей части туда-сюда экипажи с лошадьми. Горожане заметно оживились, многие обсуждали поражающие красотой экспозиции Выставки, царствующий в них стиль ар-нуво и особенно участие Российской империи, ближайшей союзницы Франции. Не сходили с уст прохожих и речи о первой линии метро в Париже и Олимпийских играх, на которых допустили участвовать женщин. Для Пиррет всё это были знакомые, оговоренные по сто раз темы, ведь она должна была быть в курсе событий, как дочь торговца, но, несмотря на то что она находила все эти новости удивительными и интересными, они не могли помочь ей убрать тяжёлые думы.              «Его нет двадцать один день. Почему же он не отправит мне хотя бы одно письмо? И где его брат Эсм? Что происходит?» — так и крутилось в голове.              Она была на нервах. Не знала, что делать, куда податься и к кому обратиться. Все её мысли оказались поглощены возлюбленным, который просто пропал в один момент, словно его никогда и не было. Если поначалу Пиррет списывала всё на то, что он действительно занят заботой о брате и не успевает сесть за письмо, то сейчас, по прошествии такого количества времени, она всё сильнее начинала сомневаться в своём первом предположении. Алэр не из тех людей, кто мог без зазрений совести испариться и не думать о том, что его пропажа вызовет панику у родных и близких. Он прекрасно знал, насколько Пиррет переживает за него, а потому в любом случае постарался бы написать хоть строчку, хоть пару слов, но дал бы понять, что с ним всё в порядке, дабы она не надумывала себе самое ужасное. С другой стороны, раз не пишет, значит, действительно не может, но тогда почему именно у него не выходит? Что может мешать ему там, на родине? Таким образом, Пиррет вновь и вновь заходила в тупик в своих размышлениях. Она не думала о том, что Алэр мог оставить её или бросить. Совершенно точно нет. Её страшило то, какая причина не позволяла ему с ней связаться. Случилось что-то плохое? Или же и правда здоровье брата не позволяет выделить и пару свободных минут? Возможно, это действительно было так и, возможно, Пиррет стоило успокоиться и не фантазировать лишнего, но её смущала одна деталь:              «Я не понимаю, куда делся Эсм. Он тоже будто сквозь землю провалился. И никто в городе не слышал о таком дельце. И вроде бы всё это можно объяснить тем, что он уехал либо вслед за Алэром, либо куда-то по работе, а отсутствие информации можно объяснить тем, что он ещё мало кому известен, но мне постоянно кажется, что здесь что-то не так. Не знаю, душой это чувствую. Не могу даже объяснить, в чём причина. Словно над Алэром висит какая-то большая опасность. Может быть, у меня уже помутился разум от тревог?»              Она поджала губы, чувствуя комок в горле. Неизвестность, смешанная с дурным предчувствием, её пугали, вводили в ступор и сеяли панику в сердце. Пиррет медленно вдохнула и глубоко выдохнула, успокаивая свою разволновавшуюся душу. Это не помогало унять мысли полностью, но хотя бы немного делало легче. Она старалась прятать от горничной свои эмоции, а потому продолжала и продолжала фотографировать, пусть и делала абсолютно одинаковые кадры. Больше всего на свете Пиррет боялась потерять Алэра. Он стал для неё и опорой, и новым миром, в котором она была готова остаться навсегда. Безусловно, она готова ждать столько, сколько потребуется, хоть двадцать дней, хоть сто, лишь бы знать, что с Алэром всё хорошо, что он ухаживает за братом, но не сам лежит где-то в тёмной комнате, нуждающийся в помощи, а сообщить ей об этом даже не может.              Опять начало накатывать. Пиррет резко шмыгнула носом и легко мотнула головой. Всё, хватит, не нужно пугать себя ещё больше. Вместо этого нужно продолжить искать хотя бы Эсма или, на крайний случай, способ прошмыгнуть мимо семьи и служанки, а затем сесть на поезд до Нового Орлеана. Пиррет начинала думать об этом, но никак не могла сложить план побега воедино. Требовались деньги, необходимо было собрать хоть какие-то вещи, а сделать это без вопросов со стороны семьи сложно. Да и служанка постоянно ходит следом.              «Даже поехать к нему не могу. Ужасная из меня спутница жизни». — Она с досадой опустила фотоаппарат.              Её милое личико стало мрачнее тучи. Взгляд персиковых глаз лёг на Сену, усыпанную маленькими, бойкими волнами, а затем Пиррет направилась вперёд по мосту, стуча каблуками, и грустно сказала служанке, поспешившей следом за ней:              — Давай сходим к Эйфелевой башне. Там, должно быть, очень красиво сейчас.              Хотя никакие красоты мира сейчас не могли её порадовать.       

      Пиррет вспоминала тот день, когда впервые увидела Алэра в кофейне. Как ей понравился его элегантный, по-мужски изящный облик, тёплая улыбка и проницательный взгляд фиолетовых глаз. Поначалу её заинтересовала его внешность, она сразу подумала, что за ней, должно быть, скрывается очень интересный человек. И не прогадала. Пускай Алэр долго сопротивлялся, но Пиррет удалось заставить его разговориться, а дальше всё само закрутилось. Она и не заметила, как влюбилась в его душу, в его внутренний мир, ум, голос, характер, манеры — во всё. Алэр казался ей таким непостижимым, загадочным, мудрым не по годам. Одно время она даже думала, что он не человек и просто скрывает свою сущность. Это продолжалось довольно долго, а потом сия мысль ушла из головы Пиррет, когда Алэр стал вести себя и рассуждать более… Приземлённо? По-человечески? Подобные слова казались ей грубыми и неправильными, но так оно и было на самом деле. Он раскрывался всё больше и показывал новые грани своего характера. Хотя Пиррет могла сказать, что он начал меняться. Неужели это она так на него повлияла? Обычная девушка, которая этому миру не могла ничем запомниться? Но как бы Алэр ни изменился, Пиррет продолжала любить его всё так же крепко. Когда он стал выглядеть подавленно, когда явно пытался что-то скрыть, она хотела всей душой помочь ему, старалась вывести на разговор, но он постоянно отмахивался. А она всё равно была готова принять что угодно.              «Так может быть, его пропажа связана с тем, что он что-то скрывал?» — подумала Пиррет, сидя на лавочке во внутреннем дворе дома вместе с братом.              Она создавала последние штрихи на чехле для фотоаппарата. Минуло уже двадцать восемь дней. Огромный срок для неё, совсем отчаявшейся. Отец всё чаще стал говорить, что Алэр, должно быть, действительно сбежал, а Эсм, наверное, и вовсе был подставным братом: какой-нибудь знакомый сыграл его. Пиррет не слушала и даже слышать не хотела подобное. И не сомневалась в том, что у Алэра точно была другая причина. Она уже физически не могла думать, голова отказывалась находить какие-то ещё варианты, а сама Пиррет совсем зачахла. Она чувствовала себя такой уставшей, но не собиралась останавливаться. В её душе засело твёрдое намерение поехать в родной город Алэра и самостоятельно его там найти. Это точно даст ей все ответы.              Наконец, Пиррет отложила инструменты в сторону и посмотрела на плоды своего труда: фиолетовый с жёлтым чехол сиял яркими и сочными оттенками, он был таким жизнерадостным, так и приковывал к себе взгляд. Смотря на него, Пиррет лишь ощутила, как в груди свернулся холодный комок. Её подарок готов.       

      Кажется, это был тридцать седьмой или тридцать шестой день. С первыми лучами солнца Пиррет всё-таки смогла уйти из дома с небольшим чемоданом. Она соврала консьержу о том, почему ей нужно отлучиться, а сама поспешила к выходу. Открыла дверь и пулей вылетела наружу, но остановилась на пороге, дабы осмотреться вокруг: Париж ещё спал, на улицах можно было встретить лишь дежурных жандармов, ранних пташек в лице горожан, спешивших на работу, а также зевающих извозчиков, занимающих самые хлебные места. Утро постепенно брало власть над городом, лениво вставало солнце на горизонте, а воздух ещё был таким прохладным, что Пиррет слегка дрожала, одетая лишь в лёгкое платье. Но сейчас её это не волновало.              Убедившись, что её не видит никто из жильцов дома, и что никого из них нет на улице, Пиррет почти бегом направилась к первому же извозчику, дабы он отвёз её к вокзалу Орсе, где она бы села на поезд и отправилась в Новый Орлеан. Благо, извозчик сразу согласился, и спустя пару минут Пиррет сидела в экипаже, глядя на то, как её родной дом становился всё дальше и дальше. Эта картина вызвала в ней тоску, даже боль, но Пиррет оставалась непреклонна. Ей необходимо узнать, что с Алэром, а сидя на месте этого невозможно было добиться. Она удобнее расположилась на сиденье и принялась переводить дыхание от бега. Она впервые делала что-то настолько из ряда вон выходящее. Всю свою жизнь Пиррет была послушной, милой девочкой, но сейчас была готова отбросить всё это и по-бунтарски поехать следом за любимым человеком.              «Это всё влияние Алэра. До него я бы никогда о таком не подумала». — Легко улыбнулась она сама себе.              Ей было страшно, ведь она впервые уезжала так далеко от дома одна. Но это тоже стоило преодолеть во имя правды. В конце концов, извозчик затормозил у нужного места, и Пиррет вместе с чемоданом вылезла из экипажа, ступила на твёрдый асфальт, цокнув каблуками, и осмотрелась вокруг: вокзал Орсе являл собой совсем новое, большое здание, отстроенное специально для Всемирной выставки. Это было красивое сооружение светлого серо-зелёного цвета с множеством высоких оконных арок с лепниной, с детальными статуями людей и царственными головами львов над каждой аркой и, самое главное, с огромными часами на башне, в которой располагался главный вход в здание. Перед вокзалом толпилось много людей: молодые, старые, группами, в одиночку и парами. Пиррет спешно зашагала вперёд, постоянно осматриваясь по сторонам, будто отец или брат могли нагнать её в любой момент. Собственно, так оно и было, поэтому ей следовало уехать как можно скорее, пока родные не заметили её отсутствие. Безусловно, они сразу догадаются, куда она делась.              Пиррет вновь настороженно пробежалась взглядом по ближайшим людям: кто-то стоял у самых дверей разношёрстной весёлой компанией, какой-то деловой мужчина вместе с женой и дочкой бродил по тротуару перед арками, показывая маленькой леди статуи над ними, а кто-то стоял, вероятно, вместе со старшим родственником, ибо до Пиррет доносились обрывки фраз а-ля: «Совсем один там будешь» и «Надо больше вещей положить тебе».              Она слегка улыбнулась этим простым сценам человеческой жизни, затем дёрнула ручку двери главного входа и шагнула внутрь вокзала. Первые секунды Пиррет не сразу поняла, что произошло, но довольно быстро к ней пришло неприятное чувство: что-то не так. Она остановилась и повертела головой по сторонам, наконец, понимая, что именно. Здесь совсем никого не было. Огромное помещение не издавало ни единого звука, ни единого движения. Не дышало. Наверху находился полукруглый стеклянный потолок, сквозь который проходил свет, а внизу — залитые солнцем лавочки для ожидания и окошками с продажей билетов. Пустовали кассы и переходы из одной части вокзала в другую. Пиррет ощутила, как её сердце забилось быстрее от такой странной атмосферы. Может, вокзал ещё не открыт? Да нет, тогда дверь не поддалась бы. Где все? Почему нет даже персонала? По коже Пиррет пробежали мурашки, и она развернулась обратно, желая выйти отсюда, но вдруг почти врезалась во что-то. Точнее, в кого-то. Она испуганно отскочила назад и подняла взгляд: перед ней стоял высокий мужчина в бордовом пиджаке и чёрных брюках, его длинные белые волосы с жемчужным оттенком были заплетены в низкий хвост. Он стоял в тени, куда не попадал солнечный свет, отчего пряди его отливали мрачными, тусклыми переливами, а красно-розовые глаза, казалось, слегка подсвечивались. Он смотрел на Пиррет спокойно, даже безжизненно, но что-то в его взгляде заставляло инстинктивно съёжиться, отойти, будто перед ней сейчас оказался опасный зверь, с которым ей никогда не совладать. И никому это не было дано. Стук сердца звучал в ушах, Пиррет напряглась и сильнее вцепилась руками в ручку чемодана, перед широкоплечим незнакомцем она чувствовала себя совсем беззащитной. Где-то слева зазвучали ещё шаги, и она резко повернулась на звук — приближался ещё один мужчина, но при виде него глаза Пиррет расширились, и она удивлённо спросила:              — Месье Дюран?              То был Эсм собственной персоной. Он подошёл к ней поближе, вяло махнул рукой в знак приветствия и ответил таким мёртвым, уставшим голосом:              — Ага. Простите, что так зажали, мадемуазель, но это ненадолго. Не бойтесь, мы здесь не для того, чтобы причинить Вам вред.              Ниспадающие солнечные лучи золотили его чёрные волосы и синий пиджак. Пиррет растерянно посмотрела на него, а затем осторожно перевела взгляд на незнакомого мужчину перед ней. Ей в голову вдруг пришла маленькая догадка:              — А это… Не Ваш брат ли, случайно?              Эсм кивнул, и второй мужчина отвесил ей лёгкий поклон, наконец выйдя из тени. В свете солнца он уже казался менее угрожающим на вид.              — Прошу прощения, что нам приходится знакомиться при таких обстоятельствах, но Вы правы. Меня зовут Катриэль.              «Странное имя. Он не француз?» — мелькнуло в её мыслях.              Эсм как-то странно зыркнул на него, приподнял бровь, но ничего не сказал. Катриэль невозмутимо смотрел на Пиррет, будто сканируя её, но не холодным или надменным взором, а так, как смотрят врачи на пациентов. Сама она опустила глаза в пол, затем поджала губы, думая. И задала вопрос, который сейчас волновал её больше всего:              — Но если вы оба здесь, то где же Алэр? Я очень волнуюсь за него, он больше месяца ничего не писал и не появлялся. С ним всё в порядке? Пожалуйста, скажите мне.              В её голосе звучала не просто просьба, а самая настоящая мольба. Всё в ней встрепенулось, страх охватил душу, а в груди противно похолодело. Её уже не волновало, что случилось с вокзалом, она жаждала узнать лишь одно. Братья переглянулись. Тяжело, мрачно. Сердце Пиррет рухнуло, и она начала медленно бледнеть. Первым заговорил Катриэль:              — С ним… Всё хорошо. Простите, что не сказали сразу, но он скоро приедет к Вам в Париж. Задержался по семейным делам, поэтому и прибудет позже нас. Всё это время он неустанно ухаживал за больным мной, потому и не мог написать: слишком сильно выматывался. Пожалуйста, простите его за это молчание. Право слово, Эсм мог бы и сказать Вам хотя бы что-то, навестить, а не просто уехать по вопросам торговли и пропасть, не оставив ничего, — последнее он проговорил с лёгким ядовитым налётом, укоряя брата и едко глядя на него.              Тот лишь отвёл взгляд и пожал плечами, не желая вступать в перебранку. Услышав, что случилось на самом деле, Пиррет ощутила, как сердце её и душа становятся всё легче и легче, как жизнь наполняет её изнутри, а тревога уходит прочь. В этот момент она почувствовала настоящее счастье от известия, что с её возлюбленным всё хорошо, и её догадки оказались правдой. Пиррет впервые за долгое время искренне, широко улыбнулась и облегчённо выдохнула, начиная дрожать. Она приложила руку к груди, смотря на обоих братьев с такой благодарностью, точно они спасли её, а не просто рассказали, что к чему. С другой стороны…              Шестое чувство говорило ей, что здесь что-то не так. К чему были эти тяжёлые взгляды? К чему такая странная встреча? И, главное, что происходит с вокзалом? Радость Пиррет начала медленно стихать, а вместо этого внутри собирались сомнения. Она вновь обвела глазами пустое помещение. Пока они говорили, на вокзал даже никто не зашёл. Вдруг Катриэль подошёл к ней немного ближе и произнёс так сочувственно, мягко:              — Вы и правда сильно его любите, теперь я сам это увидел. Это замечательно, что именно Вы были с ним рядом всё это время. Большое спасибо за то, что сделали Алэра счастливым, мадемуазель.              А затем он вдруг поднял руку в чёрной перчатке, будто собирался сделать какой-то жест. Эсм рядом с ними закусил нижнюю губу и упорно рассматривал стеклянный потолок, точно только что Катриэль задел нечто очень важное и болезненное. От Пиррет это не ускользнуло. Происходящее стало ей казаться всё более и более неправильным, и в итоге она отошла на шаг, будто нутром чувствуя: жест Катриэля предназначался ей.              — Скажите… А Алэр действительно ко мне придёт?              В этом вопросе крылось великое множество разных эмоций. Надежда, отчаяние, вера и неверие. Приподнятая рука Катриэля еле заметно дрогнула, но он с непроницаемым лицом ответил:              — Придёт. Думаю, он уже ищет Вас где-то на улицах Парижа. Сейчас Вам стоит отпустить все мысли, а позже вы обязательно найдёте друг друга.              — Вот как. — Пиррет легко улыбнулась, её голос будто бы стал слабее. — Что ж, мне хочется Вам верить.              Она хотела сказать что-то ещё, но Катриэль сделал резкий шаг вперёд и ладонью накрыл лоб Пиррет. Она замерла, точно кукла, не в силах пошевелиться или сделать что-то. Катриэль прошёл мимо неё, так и держа руку на её лбу, а после убрал ладонь и просто испарился, словно его никогда здесь и не было. Эсм ещё несколько мгновений без эмоций смотрел на замершую Пиррет, а потом щёлкнул пальцами, и вокзал пришёл в движение: вокруг тут же появились люди, помещение наполнилось гулом множества голосов. Заработали кассы, заходили поезда, парижане расселись в ожидании на лавочках, принялись стоять у стендов с расписанием и заходили туда-сюда, словно и не пропадали никуда. Когда Пиррет моргнула, пропал и Эсм. Она растерянно осмотрелась по сторонам, будто забыв, что вообще здесь делает, а после изящно приложила руку к губам, вспомнив:              «Точно! Я же хотела поехать в Новый Орлеан и сделать новые снимки местных достопримечательностей! До сих пор не могу поверить, что отец отпустил меня в такую даль одну. Я немного волнуюсь, но всё-таки верю, что справлюсь. Уже не маленькая девочка». — Она схватила свой чемодан и быстрым шагом пошла к кассам, пока ещё не все билеты на поезд раскупили.              Заняла место в очереди и взволнованно, с предвкушением улыбнулась, держа руки сцепленными перед собой. Она почти светилась от радости и то и дело рассматривала убранство вокзала, желая всё здесь зафотографировать до упаду.              «Как хорошо, что я встретила того фотографа, Кристиана, без него я бы и не узнала, насколько же на самом деле интересно делать снимки. Очень жаль, что его убили. Интересный был человек. Я хотела ему в благодарность сделать подарок, но теперь придётся оставить себе». — Настроение Пиррет изменилось, она погрустнела и взглянула на свой чемодан, где лежал новенький, недавно сплетённый её руками чехол для фотоаппарата.              Из груди вырвался слабый выдох, а после она принялась послушно ждать своей очереди. Ей оставалось только верить, что она успеет купить нужный билет, иначе придётся ни с чем ехать домой.       

      Катриэль стоял на улице перед вокзалом в своей обычной форме Судьи. Вскоре рядом с ним возник Эсфир, тоже без маскировки под человека. Никто из смертных вокруг не обращал на них никакого внимания, ведь сейчас они были невидимы для их взора. Все проходили мимо, даже не зная, что прямо перед их носом стояли те, кому было суждено когда-то вынести вердикт их душам. Като молча, мёртво смотрел на вокзал, сцепив руки за спиной. Эс какое-то время делал то же самое, но в итоге вздохнул и перевёл мрачный взор на друга:              — Мог бы и полностью скрыть нашу подавляющую судейскую сущность, знаешь ли. От тебя за версту ею разило, ты напугал этим Пиррет. А ещё… Ну зачем ты ей солгал?              — Про что? — Он не отрывал глаз от творения архитектурного искусства.              — Про наставника. — Эс поморщился, словно вопрос вызвал в нём раздражение.              Позади них беспрерывно подъезжали и уезжали экипажи, встречались и прощались люди. Какая-то мадам в летах медленно ходила перед главным входом, обмахиваясь веером. Като слегка склонил голову набок и, не поворачивая её, перевёл взор на Эса:              — Я не солгал. Пиррет сможет найти себе того, с кем спокойно проживёт всю оставшуюся жизнь. Мне кажется, она этого заслуживает после всего случившегося. Ты так не думаешь?              Тот на мгновение приподнял брови, но тут же нахмурился, задумавшись. Он понимал, что Като сейчас говорил о том, как страдала Пиррет, ожидая Ала, но при этом не теряла надежды и решимости увидеть его. Не теряла любви к нему. Эс перевёл внимание на огромный циферблат часов, внимательно следя за тем, как внушительные стрелки равномерно, чётко и точно отсчитывают время. И лишь после упёр одну руку в бок, собирая свой ответ воедино.              — Может быть. Вообще знаешь, я был очень удивлён, когда прочитал её прошлое и мысли. Она все эти дни переживала за наставника, ждала его и любила. Ещё в прошлую нашу встречу Пиррет вся сияла чистотой и честностью, а сейчас и вовсе ослепила меня этим. Смертная всю душу готова была отдать за встречу с возлюбленным Высшим существом. — Взгляд его стал ещё более печальным, но в то же время чуть более мягким. — Не могу не признать, что за такую любовь можно и с человеком сойтись, пускай это и будет для Судьи лишь мгновение. Зато самое счастливое.              Като повернул голову к другу. Он не ожидал услышать от него такие слова. Эс никогда не понимал любви между смертными и Судьями, но, видимо, произошедшее наделало трещин в его убеждениях. А может, и вовсе разрушило некоторые из них. Для Като было приятно узнать, что Эсфир тоже потихоньку начинает меняться, но сейчас он не мог сказать что-то об этом или ощутить радость в полной мере, ведь всё внутри него было убито горем, точно ядом. За него сказал сам Эс:              — Странно тебе такое от меня слышать, да? Это больше похоже на твои слова. Ты ведь любишь у нас все эти романтические истории. Наставник, помню, таскал тебе иногда разные книжки.              Губы его тронула кривая, полная скорби улыбка. Като отвёл взгляд. Все воспоминания об Алтере причиняли ему не меньшую боль, чем Эсу.              — Нет, не странно. Ничуть, — и поспешил перевести тему. — Для меня странно только то, что ты оставил кучу брешей в своей истории про Эсма, из-за чего Пиррет заподозрила неладное.              Эсфир пожал плечами:              — У меня не было настроения делать всё основательно: голова была забита другой проблемой, знаешь ли. Моя вина, признаю. Впредь буду осторожнее.              Като кивнул ему, и они закрыли этот вопрос. Ещё немного постояли посреди улицы, глядя на смертных вокруг, на вокзал, на голубое небо и белоснежные облака. А затем направились обратно в Вередиктум через портал, прочь от мирской суеты, которая, как ни крути, всё-таки оставалась им чужда. Теперь страницы истории Пиррет для них были закрыты окончательно, как и истории её друзей, знакомых и семьи. Воспоминания всех людей, связанные с Алэром, стёрлись вслед за памятью Пиррет, ведь Катриэль уничтожил данные об Але из всего мира живых, удалив его из сознания той, что была к нему ближе всех. Обычная девушка, которая не считала себя важной или заметной, запомнилась этому миру как та, кто убил Судью, хранителя порядка на всей планете.       

      Спустя пару дней к Като и Эсу пришёл Карми. Он был в трауре, это становилось заметно по его бледности, сухим разговорам, сдержанности в поведении. Он подошёл к ученикам своего друга, когда те без особого смысла сидели в Саду на скамейке и рассеянно наблюдали за цветением сакуры, окружённые падающими розовыми лепестками. Сейчас здесь было много Судей: все хотели увидеть эту красоту вживую, своими глазами, а не только через воспоминания смертных. Карми не обратил внимания на прекрасное дерево, а начал сразу, коротко и мрачно:              — Господин Гедалия позволил мне забрать вас двоих к себе на обучение. Вам осталось немного доучиться, так что я справлюсь. Вы не против?              Эс первым повернул голову к Карми. В его взоре мелькнуло что-то едва уловимое, похожее на желание отказаться, но по итогу он подумал и всё же кивнул, рассеянно отвечая:              — Конечно не против. Мы никого не знаем так близко, как тебя.              Като рядом тоже кивнул, но так и не произнёс ни слова. Не из-за каких-то мыслей или несогласия, просто не осталось сил на это. Карми присел рядом с ними на лавочку, поставил локти на колени и уставился в землю. Все трое не говорили ни слова, и так понимая скорбь друг друга. В противовес им остальные Судьи бодро обсуждали красивые розовые деревья, чьё цветение было столь мимолётно, но оттого ещё более ценно. Тут и там звучал смех, голоса, доносились разговоры. Жизнь текла своим чередом.              — Хотел узнать, куда его определили после того, как стражем сделали, но господин Гедалия сказал, что не имеет права об этом рассказывать, — вяло произнёс Карми, всё с такой же опущенной головой.              — Вот как. — Эс поджал губы, явно не желая обсуждать эту тему.              Как и Като. Никому из них не хотелось увидеть живой труп наставника, как и думать о том, что теперь он будет где-то стоять и безвольно выполнять приказы хозяина. Слишком мало времени прошло, чтобы они могли хотя бы немного принять это. Карми уловил всеобщее настроение и не стал продолжать. Вместо этого завёл другой разговор:              — А ещё господин Гедалия сказал, что ему нужно поговорить с вами. О зале Ала и в целом о том, что осталось после него. Не сейчас, позже, когда вы будете готовы, но он не может дать вам много времени, потому что зал обязан быть за кем-то закреплён. Простите, что валю всё вот так на вас.              — Ничего, — на этот раз ответил Като.              Он действительно понимал, что эти вопросы нужно решить как можно скорее хотя бы потому, что опустевший зал являлся брешью в Судах над душами и ломал общий порядок их распределения. Алтер умер, но весь свет продолжал жить, и для смертных необходимо было поскорее найти кого-то, кто займёт его место. Всё это Като понимал разумом, но обсуждать такое сейчас, когда прошла всего пара дней со смерти Ала, казалось ему кощунством. Будто они те самые люди, которые после смерти родственника тут же принялись делить его наследство. Такое мерзкое чувство, вступающее в борьбу с рассудком.              Эсфир же откинулся на спинку скамейки и приподнял голову вверх, смотря на стеклянный потолок Сада, закрытый кронами деревьев и листьями растений, в брешах между коими виднелось чёрное небо с множеством точек, маленьких и больших, белых и цветных. Он понимал, что поход к господину Гедалии станет для него настоящим испытанием. Эс не знал, как вообще заставить себя хотя бы смотреть на всё то, что совсем недавно принадлежало наставнику, а их ещё и будут просить забрать куда-то все вещи или отдать, на крайний случай. От любого варианта событий Эс ощущал, как в груди его всё сжималось, как опять начинали захлёстывать эмоции. Оставалось лишь уговаривать себя собраться и, опять держа голову прямо, пойти навстречу будущему.              Карми рядом с ними длинно, шумно выдохнул, так и продолжая сидеть в одном положении и глядя пустым взором куда-то сквозь каменную дорожку, по которой ходили туда-сюда Судьи. Разве что руки он теперь сцепил в замок. Все вместе они никуда не двигались с лавочки, даже не зная, зачем вообще пришли смотреть на розовую сакуру, если сейчас видели лишь чёрно-белые лепестки.       

      Затем потянулись обычные будни. Благо, господин Гедалия вошёл в положение близких Алтера и дал Карми неделю на восстановление, освободив его от Судов. Так как Като и Эс стали его учениками, они теперь учились в зале Карми, оформленном в светлых тонах: общее устройство такое же, как и у тёмных версий, но с той разницей, что в светлых стены и колонны были белыми, придавая помещению большую торжественность и даже немного помпезности. Здесь было больше света, но в то же время от этого бесконечный потолок над головой, уходящий во тьму, казался мрачнее, нежели в залах, где всё и так довольно пасмурно. Эс и Като пока приостановили своё обучение и решили возобновить его позже, когда их мысли и разум смогут более-менее настроиться на учебный лад. Карми они так и не стали называть наставником: он сам попросил их, ибо считал, что в этом нет нужды, ведь он будет лишь закреплять с ними весь материал, а не учить чему-то новому. Эсфир по большей части проводил время на полигоне, играл на скрипке на Арене или просто сидел там один, разглядывая её круглые стены и периодами удушая себя тяжёлыми воспоминаниями или мыслями. Като же почти поселился в библиотеке. Он не читал книги, нет, сейчас они не вызывали в нём интереса, он просто помогал добровольцам следить за порядком и старался отвлечь свою голову от горя, дабы не утонуть в нём окончательно. Им обоим было сложно, без Алтера они будто потеряли частичку самих себя и не знали, что делать с этим дальше, как пережить, как вообще вернуться к обычной жизни после такого.              Карми было не легче. Потеряв друга, он держал эмоции в себе и пытался справиться с ними при помощи путешествий по миру смертных. То ли просто для смены обстановки, то ли для того, чтобы понять, почему Алтер вообще так проникся ими. Передышку от Судов он не считал обязательной, ведь ему не было сложно или тяжко выполнять свои прямые обязанности, но раз сам Верховный Судья предложил отпуск, то почему бы и нет. На Судах, безусловно, Карми проще было забыться и не думать о смерти Ала, но он чувствовал, что ему необходимо осознать её в полной мере, дабы окончательно признать и принять случившееся.       

      В тихой и мирной библиотеке сегодня практически ничего не происходило. Читатели спокойно сидели на своих местах, погружённые в книги, или же внимательно разглядывали высоченные полки, силясь найти нужное произведение. Добровольцы-охранники медленно ходили туда-сюда, кто-то из них был доволен царящей вокруг тишью, а кто-то, наоборот, начинал немного скучать и хотел хоть кому-то сделать замечание, дабы развеяться. Като же в общем тягучем темпе осматривал разные уголки библиотеки, сцепив руки за спиной и периодами помогая посетителям с поисками нужных книг. По большей части в помощи нуждались совсем юные Судьи, но иногда и те, кто уже окончил обучение, тоже не могли сориентироваться в таком изобилии информации. Като досконально знал большинство зон библиотеки, потому для него не составляло труда что-то подсказать. Тем более, эта работа помогала ему немного забыться и отвлечься от той огромной зияющей дыры, образовавшейся в его фальшивом сердце и несуществующей душе. Он прохаживался по второму этажу, рядом с невысокими белыми перилами с лепниной, и смотрел вниз, на бесшумно снующие туда-сюда фигурки своих собратьев. В голове его не было абсолютно никаких мыслей, и он не сразу среагировал, когда услышал рядом приятный женский голос:              — Здравствуй, Катриэль.              Като повернулся к девушке: ею оказалась Жизель. Всё такая же элегантная и серьёзная на вид, только сейчас на её лице застыло выражение печали. Он кивнул ей и коротко ответил:              — Здравствуй. Тебе чем-то помочь?              Настроение её немного изменилось, она еле заметно поджала губы, услышав этот лишённый всяческой воли к жизни, тихий голос Като. Затем отрицательно качнула головой и произнесла, глядя на него с искренним сочувствием:              — Нет. Я пришла выразить свои соболезнования по поводу смерти вашего с Эсфиром наставника. Ужасно, что всё вышло именно так.              Этого Като не ожидал. Они с Жизель были практически не знакомы, только один раз потренировались вместе, но она всё равно посчитала нужным прийти и сказать ему эти слова. Мысленно Като немного удивился, но решил не проговаривать это вслух. Тем более, что он действительно был благодарен Жизель.              — Спасибо за поддержку. У тебя своих проблем по горло, а ты нашла время выразить незнакомцу сочувствие. Ты очень внимательная к другим. — Он слабо усмехнулся, но улыбнуться так и не смог.              Мимо них прошли двое совсем маленьких Судей, они тащили на руках целую гору образовательных книг. Благо, их раса была сильной, и этот вес для них вообще не ощущался. Жизель мельком посмотрела на ребят, а после едва слышно вздохнула:              — Проблемы проблемами, но поддержать кого-то я время точно найду. Мы с тобой и правда совсем не знаем друг друга, но это не мешает мне прийти к тебе. Ты ведь лучший друг Эсфира, а он мой знакомый. Наставник учил вас двоих, а значит, вам обоим сейчас тяжело.              Она приложила руку к груди, и в её бархатном голосе засквозила тень скорби. Она действительно сочувствовала их потере, понимала, что это такое. Като кивнул ей и тронул пальцами витиеватые перила. Взглянул на книжные полки на другой стороне этажа и слегка размяла свою шею.              — Понятно. Ещё раз спасибо тебе. — Он повернул к ней голову и умолк. Кажется, больше ничего не собирался говорить, но всё-таки добавил, попытался вытащить из себя хоть что-то: — Твои дела неплохо?              — Да, я нормально.              — Понятно, — Като выдохнул, не зная, что ещё можно сказать, а потому решил озвучить это. — Прости, я сейчас не в состоянии нормально поддерживать беседу.              — Нет-нет, я всё понимаю. — Она махнула одной рукой, как бы подчёркивая, что ему совсем не за что извиняться. — Я вижу, как ты подавлен, и не прошу болтать со мной о чём-то. Ты главное держись, хорошо?              Жизель подошла к нему ближе, приподняла руку, кажется, собираясь похлопать Като по плечу, но в итоге по какой-то причине передумала: то ли не решилась, то ли посчитала это не совсем уместным. Като заметил жест, но промолчал, хотя и не видел в нём ничего плохого.              — Конечно. Мне иного не остаётся.              Правда, после его отвлекли голоса: юные Судьи с книгами заняли стол недалеко от них двоих и периодами громковато обменивались мнением по какому-то вопросу. Они мигом притихли, когда заметили на себе взгляд Като. Не хотели, чтобы смотритель вывел их прочь. Жизель сцепила руки меж собой, не отрывая взгляда от своего собеседника, а потом сказала:              — Ну, тогда я пойду, пожалуй.              — Хорошо. Береги себя. — Като повернулся к ней, и выражение его лица стало на самую малость мягче.              Жизель кивнула ему в ответ с невесомой улыбкой, развернулась и зашагала к выходу из библиотеки. Сейчас ей требовалось зайти к ещё одному Судье. Като проводил её взором и вернулся к своим обязанностям, пока никто из читателей опять не начал шуметь. Короткая беседа о случившемся помогла ему хотя бы попробовать не уйти в своё горе полностью, а всё же сохранить способность видеть и других вокруг.       

      Сегодня Карми тоже отправился в мир смертных, предупредив перед этим Эса, который пока что был в зале, но собирался уйти на полигон.              — Ты если что скажи Като о том, где я, ладно? — бросил ему Карми, собираясь шагнуть в портал, только что сложившийся из множества трещин.              Эс посмотрел на него, угукнул в ответ и с футляром наперевес шагнул прочь из зала. Когда массивная серебряная дверь за ним закрылась, он постоял пару секунд, медленно выдохнул и пошёл по коридору, полному Судей, к полигону. В голове его не было никаких особых мыслей, только механическая жажда сыграть что-нибудь. Скрипка помогала ему хотя бы на мгновение увидеть нечто похожее на краски мира. Наконец, он дошёл до Арены, где сейчас не было ни души, только пустые каменные кресла да молчаливое поле дуэлей. Эс вытащил инструмент из футляра, аккуратно приложил к своему плечу и зажал подбородком. Он не думал над тем, что именно сыграть, просто выводил первую попавшуюся из воспоминаний мелодию. И, как назло, все они оказывались так или иначе связаны с наставником. Прямо как сейчас. Эсфир медленно провёл смычком по струнам, точно по своей душе, и они отозвались высоким, тоскливым звуком. Он продолжил играть, чуть поджав губы, но остановился, когда его острый слух уловил тихий стук каблуков позади. Он, не убирая скрипки с плеча, равнодушно повернулся к гостю и едва заметно приподнял брови, увидев Жизель. Она стояла рядом с одним из рядов кресел неподалёку и выглядела немного подавленно. Поняв, что её всё-таки обнаружили, она на мгновение опешила, явно не желая срывать исполнение мелодии, но деваться уже было некуда. Жизель сделала пару шагов к Эсу, с искренней печалью в голосе сказав:              — Прости, если помешала, я думала тихо дослушать тебя до конца, чтобы не отвлекать.              — Да нет, ничего. — Он пожал плечами, убирая скрипку.              Жизель продолжила:              — Хотела принести свои соболезнования по поводу случившегося. Мне очень жаль, что так вышло с твоим наставником, — в тоне её скользнула тень боли. — Как ты?              — Так себе. — Эсфир горько усмехнулся и сел на одно из кресел, положил музыкальный инструмент себе на колени. — В полной мере теперь понимаю твои чувства, когда ты потеряла наставника.              — Моя скорбь с твоей не сравнится. — Жизель встала рядом с ним, сцепив руки в замок. Она чуть нахмурилась. — В моём случае нас с Мешуламом не связывались тёплые семейные отношения, у тебя всё совсем иначе.              Эс собрался кивнуть, но в тот же момент передумал. Решил, что это будет невежливо по отношению к Жизель. Он посидел молча, машинально гладя скрипку по корпусу, а после спросил:              — А ты как сама-то?              Она сперва глянула на Эса, затем задрала голову к космосу и приподняла брови, придя к какому-то заключению, которое и озвучила:              — Всё в порядке, не на что жаловаться. В последнее время чаще бываю в основной части Вередиктума.              — А ты Верховным Судьям… — он умолк, даже не зная, стоит ли задавать такой вопрос.              Жизель не торопила его, молча ожидала, когда Эс соберётся с мыслями. В её голове возникли догадки, о чём он мог спросить, но она была готова ответить. Ей особо нечего скрывать. В конце концов, Эс пару раз постучал пальцами по скрипке и всё же выговорил:              — Помогаешь им в Казнях?              Жизель внутренне вздрогнула и отвела взор, хоть и понимала, что примерно это и услышит. Не нравилось ей говорить на эту тему, но она считала, что сейчас не время отмалчиваться. Эсфир нуждался в этом ответе, поэтому она сделала шаг вперёд, дабы посмотреть ему в лицо.              — Нет, я не помогаю им в этом. Выполняю поручения, связанные с душами и с Судьями, но в Казнях никак не участвую, только хожу иногда с госпожой Меирой как кукла, молча слушаю их обсуждения касательно приготовлений. Но поверь, им это тоже неприятно. — Лицо её чуть скривилось, и она качнула головой, как бы подтверждая свои слова.              Эсфир кивнул ей. Что ж, ему стало легче, когда он услышал, что Жизель во всём этом не участвует. Конечно, насчёт Верховных он и так знал, что им не доставляет удовольствия казнить своих подопечных, но лишнее подтверждение этому в виде слов той, кто проводит с ними большую часть жизни, ему было нужно. Эс прислушался к звукам множества тренировок, доносящихся с полигона, а после вернул внимание на Жизель:              — Надо будет нам с ребятами лишний раз вспоминать об этом. — Он повёл одним плечом, а затем поднялся на ноги.              — Знаешь, ты очень сильный, раз заботишься и об их чувствах, несмотря на свои, — негромко произнесла Жизель, отходя назад, дабы дать ему пространство. В её словах чувствовалось восхищение.              Далеко на полигоне вдруг что-то с грохотом сломалось. Жизель и Эс повернули головы, но увидели лишь, как один Судья случайно сломал несколько манекенов, неосторожно взмахнув хлыстом. Зазвучали ещё голоса, кто-то подошёл к нему. Эс вернулся к разговору.              — Ну… Мы все друг друга утешаем несмотря на то, что одинаково страдаем. Такими нас вырастил наставник, даже Карми под это влияние попал. — Он вздохнул и принялся убирать скрипку обратно в футляр. — Наставник всегда твердил, что семья должна держаться вместе, вот мы и держим друг друга за шкирку, чтобы никто не ушёл на дно.              На лице Жизель, помимо печали, появилось едва различимое, светлое выражение, и она одними уголками губ улыбнулась. Семья. Какое хорошее слово, полное значение которого на себе ей не дано было прочувствовать. И дело здесь было не в её расе. Она всё так же тихо ответила, с теплом в сердце:              — Замечательный у вас был наставник.              — Да. Замечательный.              Наконец и на лице Эса появилась тень улыбки. Болезненная, мёртвая, но это было хотя бы что-то помимо бесконечного равнодушия. Он ещё чуть постоял, а затем стал спускаться по ступеням вниз, к выходу с Арены, неся в руке футляр со скрипкой:              — Ладно, я пока пойду. Спасибо, что навестила.              Жизель повернулась к нему лицом, наблюдая за тем, как он постепенно удаляется. Положила руку на одно из кресел рядом.              — Хорошо, до встречи, Эсфир. Держись, — она произнесла это твёрдо, уверенно, стараясь не столько просто приободрить, сколько сказать, что держаться сейчас — единственно верный выход.              Эсфир ей в ответ издал «Ага» и вскоре ушёл с Арены. Жизель ещё ненадолго осталась, слушая, как Судьи на полигоне разбирают гравитацией сломанных манекенов, как тренируются остальные, а затем куда-то телепортировалась.