Высшая Воля

      Сознание постепенно возвращалось, и первым ощущением стала нудная головная боль, а за ней — саднящая резь в левом глазу. Алтер поморщился и медленно разлепил тяжёлые веки, виски запульсировали. Он приподнялся, щурясь от неприятных ощущений по всему телу, и осмотрелся вокруг: тёмная комната, два маленьких окна, ковёр на полу, каменные стены. Где это? Что вообще произошло? Ал неспешно принял сидячее положение и вновь завертел головой по сторонам, но отвлёкся на новое чувство: ему показалось, будто его спина прикрыта одеждой лишь частично, по ней ходил прохладный воздух комнаты. Он вывернул руку назад и попробовал коснуться её. Пальцы нащупали длинную прорезь почти от шеи и до самой поясницы. Лишь тронув её, Алтер вспомнил, что случилось.              «Ах да, я ведь оскорбил учеников, напал на Карми, хотел поубивать остальных Судей, — он прислонил руку к левой части своего лица, — а потом случилось то, что уже точно не позволит меня спасти».              Он отнял руку: она оказалась в крови. Его глаз периодами так и сочился ею. Алтер глухо усмехнулся, и в звуке этом слышалось одно сплошное отчаяние. Вокруг висела равнодушная, гнетущая тишина, от которой становилось так плохо, что хотелось выть. Ал сделал длинный вдох и выдох, даже не зная, о чём именно следует сейчас думать. То ли о том, что его явно поместили в комнату ожидания, то ли об исходе всех его стараний. Впрочем, была и ещё одна тема, его волновавшая: чистый на данный момент разум. Возможно, когда он напал на Карми, его судейские устои и мораль окончательно рухнули, чем и вызвали такую бурную реакцию организма и выброс наружу накопившихся эмоций.              «Так вот что испытывают Судьи, когда путь назад для них закрывается». — Он качнул головой, глядя вниз, на красный ковёр, единственное яркое пятно в этой мрачной клетке.              Теперь его сознание более-менее успокоилось и более не подавало никаких признаков агрессии или безумия. Точно сломавшийся механизм, который уже не сможет сделать что-то ещё после своего взрыва. Видимо, господин Гедалия тем ударом хлыста воздействовал на Ала, благодаря чему сейчас он не бушевал, как в припадке, а мог хотя бы немного посидеть спокойно. Он больше не чувствовал себя Судьёй, да и не хотел. В его голове до сих пор царил ужасный кавардак, но это не имело никакого значения. Ничего больше не имело значения.              Алтер поднялся с кровати и мельком оглядел себя: весь в крови, будто его потрепали дикие звери. Да уж… Он снял с себя пальто и кинул на подушку, после чего прошёлся туда-сюда, понятия не имея, что делать. Он ходил инстинктивно, бессмысленно, точно заключённый по камере и даже не пробовал выйти из комнаты: знал, что закрыт. Так прошло несколько минут, прежде чем замок в двери повернулся, и она открылась. Алтер замер, с пустым выражением и без интереса глядя на гостя. Им оказался господин Гедалия с маленьким мешком в руках. Выглядел Верховный неважно.              — Вижу, ты проснулся, — произнёс он негромко, проходя глубже в комнату.              — Только чтобы вскоре уснуть вечным сном. — Ал натянуто, одними уголками губ улыбнулся.              Гедалия на это ничего не ответил. Ему было не слишком приятно говорить о таких темах столь открыто с тем, кто хорошо осознавал своё положение. Он вытянул руки с мешком вперёд:              — Вот, это чистая одежда, твоя уже совсем никуда не годится. Не хотелось бы, чтобы ты сидел здесь весь в крови.              Алтер равнодушно перевёл взгляд на мешок и не поспешил его взять. То ли поразмыслил, не моргая, то ли попытался сложить слова Верховного в единое предложение, и только после этого взял мешочек и заглянул внутрь: там были белая рубашка и такого же цвета брюки. Ал вновь вяло усмехнулся: в такой одежде был Мешулам, наставник Жизель, когда его вели на Казнь. Руки Ала на мгновение затряслись, но тут же прекратили.              — Вот и мне пришло время надеть этот белоснежный наряд, да? — он говорил мёртво, немного хрипло.              А затем начал расстёгивать рубашку, дабы надеть свой похоронный костюм. Ему было всё равно, что он находился в комнате не один.              — К сожалению, Алтер. Мы так и не смогли помочь тебе восстановиться. И я очень сожалею об этом. Ты был замечательным Судьёй и хорошим наставником. Я даже не думал, что у тебя может быть скрытый дефект. — Господин Гедалия с болью покачал головой.              Ал снял рубашку и повернул её к себе спиной, глядя на то тряпьё, в которое она превратилась сзади. А после стал натягивать на себя новую, ничего не отвечая. Просто не знал, что можно сказать, когда всё это обговаривалось уже не один раз. А впрочем, какая разница, всё равно скоро умирать. Но вдруг в глазах Ала возник слабый огонёк жизни:              — А мои ученики? Где они? Им уже рассказали? А Пиррет?              — Пиррет ничего не знает, а твоим ученикам уже всё рассказали. Они… В отчаянии. Им очень нужно увидеться с тобой. Напоследок, — Господин Гедалия не слишком охотно сказал последнее слово, но чувствовал, что это необходимо сделать.              Ал тем временем полностью переоделся и теперь чем-то стал похож на все те души, которые когда-то судил. Во взгляде его появилась ноющая, скребущая душу боль. Он кивнул, соглашаясь на то, чтобы к нему привели учеников. Ему жизненно необходимо было увидеть их, поговорить с ними, извиниться. Сердце его желало встретиться ещё и с любимой, но оставалось смириться, что это невозможно. Достаточно уже об этом мечтать. Немного помолчав, он добавил:              — Сколько мне осталось?              — Сутки.              Сутки. В обыденной жизни это был иногда ужасно большой срок, периодами скучный, окончание которого многие ждали, чтобы поскорее начать новый день. Но в нынешней ситуации для Алтера сутки были мгновением, таким коротким, спешащим. Он повернул голову к окну, вдруг подумав:              «Через сутки я умру».              Господин Гедалия посидел с ним ещё немного, они просто молчали, а потом он ушёл, забрав с собой рваную одежду Алтера, в том числе и бордовое судейское пальто. Правда, Ал остановил Верховного на секунду, вынул из внутреннего кармана совместное фото с учениками и положил его в карман брюк, в которых сейчас был. Даже в своём нынешнем состоянии он не мог забыть о такой важной и родной для него вещи. Господин Гедалия с глубокой печалью выдохнул и направился к выходу. Пока пальто уносили прочь за ненадобностью, Ал чувствовал, как внутри него и так расколовшееся сознание крошится на ещё более мелкие осколки. Сейчас он был готов на что угодно, лишь бы вернуть это пальто назад, этот символ полноправного, действующего Судьи, который позволил бы ему жить.              Оставшись совсем один в комнате, Алтер бездумно уселся на кровать и уставился в одну точку на полу, толком ничего не видя перед собой. Все мысли и эмоции разом покинули его. Он даже не знал, сколько именно так просидел, пока дверь вновь не открылась, и в неё вошли его ученики. Като и Эс выглядели такими потерянными, полными отчаяния, бледными. При виде них сердце Ала ёкнуло, и он подскочил с кровати, подошёл к своим ученикам и крепко, по-отечески обнял их, зарываясь лицом в их плечи. И чувствуя, как сильно они сейчас напряжены. Их объятия длились недолго, и вскоре Алтер отошёл на шаг, вновь обретя безразличный, усталый вид. Сейчас он не мог долго испытывать какие-то эмоции, лишь короткие вспышки.              — Наставник, — тихо, почти шёпотом пробормотал Като, смотря на него с одеревеневшим лицом. — Что же… Что теперь будет?              Глупый вопрос, вызванный большим количеством стресса. Эсфир молчал, лишь поджал губы, силясь хотя бы дольше секунды смотреть на наставника в тех самых одеждах, в которых бывали все осуждённые перед смертью. Периодами его слегка трясло, он старался дышать как можно реже.              — Меня казнят, — без спешки ответил Алтер, решив говорить начистоту. Собственные слова заставили его на мгновение испытать ледяной ужас.              Эс опустил голову, больше не в силах смотреть вперёд, хоть и очень хотел это сделать. Лицо Като же приняло такое выражение, какого у него не было никогда: неописуемый, скорбящий страх, Като на негнущихся ногах подошёл ближе к наставнику.              — Я… Я… — даже голос его, такой низкий и спокойный, стал выше. — Я не могу это принять. Наставник, как же… Как же так вышло? Всё ведь шло неплохо, разве нет?              Эс с удивлением смотрел на друга, впервые видя его в таком состоянии. Обычно Като держался лучше всех, но сейчас его потраченные нервы и накопленный стресс дали трещину на умении сохранять трезвый ум. Ал тоже чуть приподнял брови и положил руку на плечо ученика. От этого жеста Като слегка протрясло.              — Просто ты оказался прав, когда сказал, что моим словам больше верить нельзя. Мы все подумали, что раз господин Гедалия не стал насильно со мной говорить, то всё нормально, и это оказалось ошибкой. Зря ты решил мне поверить тогда. — Ал сильнее стиснул его плечо.              — Я поверил как раз потому что ориентировался на слова господина Гедалии, а не на твои. — Като вновь продрог, глядя на наставника.              Казалось, он уже готов был обвинить Верховного Судью, но разум взял верх, и Като не стал продолжать свою мысль. Повисло молчание. Пустое и тёмное, как комната, в которой они все находились. Эс покрепче стиснул руки, вдохнул, ощущая, как холодная волна накрывает всё тело, и попытался сказать хотя бы что-то, попробовать переломить свой ступор. Да, он мог бы использовать отключение эмоций, но не хотел делать этого. Не та ситуация. Он сглотнул, открыл рот, но так и не смог издать ни звука, а потому тут же закрыл. Слабое, невесомое бессилие начало окутывать его, и Эс вновь отвёл взгляд в сторону, пытаясь, пускай и на йоту, но совладать с тем ужасом, что пожирал его от мыслей о скорой Казни собственного наставника.              Алтер тем временем отошёл к тумбочке и медленно провёл по её деревянной поверхности длинными пальцами, не вкладывая особого смысла в это действие. Като, будто мешок, тяжело сел на кровать и сцепил руки между собой на коленях, положив на них лоб. Больше сказать ему было нечего. Эс всё-таки смог взять себя в руки и подошёл к наставнику и Като ближе:              — А если сбежать? Мы можем хотя бы спрятать тебя где-то?              Голос его звучал чуть сипло, сдавленно. Като резко поднял голову, со сложным выражением на лице глядя на друга из-за его предложения, но говорить ничего не стал. Алтер рассеянно качнул головой и убрал руку с тумбочки.              — Нет смысла. Всех сбежавших Судей всегда находят и казнят на месте. А это побольнее будет с невозможностью отключить боль, чем пару минут потерпеть палку в черепе, — он отвечал так, будто в его словах не было ничего страшного или ужасного.              Эсфир вдруг ощутил, как горло его сжалось, как трудно стало стоять. Он слабо, но с раздражением выговорил:              — Прекрати. Я слышать не хочу от тебя такие рассуждения.              — Прости. — Ал опустил голову.              И вновь тишина. Като переводил взгляд с наставника на Эса и обратно, а сам Эс облокотился плечом о стену, переживая внутри такую же бурю из смешения отчаяния, гнева и невыразимого страха, как и его друг. Они просидели так какое-то время, слушая, как звенит в ушах тишина, а после Алтер прошествовал к окну и вдруг сказал:              — А ещё я хотел бы извиниться. Като, Эс, простите, что я сорвался на вас. Плохой из меня наставник.              — Что?.. — начал Като, словно не расслышав, искренне не понимая, с чего вдруг Ал вообще решил, что ему необходимо извиняться.              — Наставник, пожалуйста, хватит! — не выдержал Эсфир, на эмоциях стукнув рукой по стене. Он стал ещё бледнее. — Не смей так говорить, ради Творцов! И не смей просить прощения!              — Мы никогда не считали тебя плохим наставником. Сам знаешь, ты всегда для нас был самым лучшим, — под конец Като заговорил совсем тихо, почти шёпотом. Для него было невыносимо произносить последние слова в нынешней ситуации.              Алтер пару секунд посмотрел на них, не моргая, а после совсем слабо, но мягко улыбнулся:              — Вот как… Спасибо вам, ребята.              И осторожно опёрся спиной о подоконник, держась за него руками. После слов учеников в его оледеневшем сердце вновь проклюнулось нежное тепло, вдохнувшее в него хотя бы капельку жизни. Он поднял голову вверх, к тёмному потолку, а в сознании его роились одни и те же мысли, принимавшие самые разные формы: о собственной смерти. Пока ещё далёкие, словно Алтер сквозь своё состояние был не в силах осознать их до конца. Но помимо всего этого он думал и о кое-ком ещё. О Пиррет. О любимой девушке, которую он тоже вскоре должен будет покинуть, так и не выполнив данное ей обещание. Оставит её одну, а она даже не узнает, что случилось с её Алэром на самом деле. В груди что-то противно заскрипело, заскулило. Алтер опустил голову и посмотрел на своих ребят:              — Можно я попрошу вас кое о чём?              — Ты можешь просить о чём угодно, — ответил Като, не отрывая лба от своих рук.              Эсфир коротко кивнул, и Ал озвучил свои мысли:              — Пожалуйста, спуститесь в мир смертных, найдите Пиррет и сотрите ей память обо мне. Я хочу, чтобы вы сделали это, потому что она будет страдать в любом случае, какую бы отговорку о моём исчезновении ни услышала. Она слишком чуткий и нежный человечек, чтобы так просто отпустить всё, что было. Приказывать насильно стереть её воспоминания я не стану, поскольку она так ничего и не узнала ни о моей расе, ни о Судьях. Но, пожалуйста, исполните мою просьбу.              Като и Эс молча смотрели на наставника, глубоко задумавшись. Наконец, первый кивнул, опуская глаза в пол:              — Хорошо.              Эсфир предпочёл промолчать. Он был согласен с мнением наставника, но не находил в себе силы сказать об этом вслух. Не хотел признавать, что подобную задумку Алтер никогда не сможет осуществить сам. Такую, казалось бы, простейшую для Судьи вещь. Они с Като решили посидеть с наставником ещё немного, до тех пор, пока их не выгонят от него. Они не хотели уходить, желали остаться рядом до самого конца, пусть и сами были готовы погрузиться в глубочайшее горе от мыслей, что им придётся вот так с ним расстаться. Уже навсегда, без возможности хотя бы увидеть его, услышать или почувствовать родное прикосновение к плечу. Это было тяжело. Настолько тяжело, что хотелось взвыть, но каждый из них держался. Они так и оставались на своих местах, никуда не двигаясь.              «Ещё и Карми останется без меня. Мой чудесный друг, он постоянно был рядом со мной, так поддерживал, так старался. Интересно, придёт ли он попрощаться? Чего это я. Конечно, придёт». — Печальная улыбка легла на губы Алтера.              Постепенно он смог вернуть себе хоть какие-то эмоции. И даже не знал, благо это или очередное наказание за совершённый грех: вместе с проясняющимися чувствами стало возвращаться страшное понимание своего положения и огромные, неумолимые сожаления. Он умрёт. Взаправду, вот уже завтра. Никогда не сыграет на скрипке, не обнимет Като и Эса, не увидит Пиррет. Его жизнь оборвётся так просто, с ужасающей лёгкостью, как и сотни, тысячи других за всю историю мира. Алтер вдруг начал бояться. Нет, не столько смерти, сколько того, что она за собой могла повлечь. Он не хотел оставлять своих учеников одних. Кто же позаботится о них? Кто доучит? А как именно скажется на них то, что произойдёт? Не станут ли они сами дефектными? Множество вопросов заполнили его голову, и ни на один из них он так и не смог найти однозначный ответ. Больше всего его сердце сжималось от того, что он даже не узнает, как именно сложилась судьба его ребят, ставшими для него самыми настоящими сыновьями. А что же Пиррет? Он так и не признался ей, они не успели хотя бы немного побыть парой, он не исполнил своё обещание сыграть для неё на скрипке. Всё пошло наперекосяк.              Мрачная, испещрённая трагедией атмосфера так и не менялась. Все трое потеряли счёт времени, но почти одновременно повернули головы к двери, когда услышали, как та открывается. Като и Эс напряглись. Подумали, что это господин Гедалия пришёл забрать их от наставника, но нет. В комнату вошёл Карми. Под глазами его пролегли чёрные круги от переживаний, а на лице была написана сплошная, такая же чёрная печаль. Он обвёл глазами Като и Эса, а после задержал взгляд на Алтере. И на мгновение сильнее сжал губы, увидев его в этом похоронном белом одеянии.              — Смотрю, вы тут все вместе уже собрались, — голос его был ровным, измученным.              — Да, теперь точно все, — безжизненно хохотнул Ал.              Карми натянул уголок губ и со вздохом бухнулся на кровать рядом с Като. Первое время он ничего не говорил, только потирал друг о друга руки и периодами кивал на что-то сам себе. И только чуть позже спросил у друга:              — Ну… Когда?              — Через сутки. Хотя уже и меньше, наверное.              — Ясно. — Опять кивок.              Карми ещё помолчал, жуя нижнюю губу, а затем спросил:              — Почему именно ты, а?              — Потому что не справился.              — А кто тебе мешал справиться?              — Сам знаешь, что далеко не каждый может выбраться из такого. Будешь и перед смертью меня поучать? — Ал склонил голову набок, но в его тоне не было и намёка на раздражение.              Като при его словах стиснул руки сильнее и приподнял голову, кажется, немного успокаиваясь, если это слово вообще можно было применить сейчас. Эс резковато посмотрел на Карми, но не стал вмешиваться. Сам Карми тряхнул головой:              — Нет. Просто не могу смириться с тем, что дефектным стал именно ты. Судья с двумя учениками, который вырастил из них таких же отличных Судей. Как ты вообще мог оказаться дефектным?              Ал с кривой улыбкой пожал плечами. Он уже не хотел думать о том, о чём устал думать на протяжении всего времени, что пытался выкарабкаться из ямы, которую сам под собой и вырыл. Да и толку от этого не было. Больше всего Ал боялся, что кто-то на эмоциях начнёт обвинять Пиррет в случившемся, валить всё на неё, но, благо, никто и словом об этом не обмолвился. Все понимали, что она не виновата ни в чём, хоть и стала катализатором таких ужасных и быстрых изменений в Алтере. Он в целом отмечал, что родные для него Судьи очень хорошо держатся для тех, кто совсем скоро потеряет своего близкого. А что насчёт него самого? А он, всё больше приходя в себя, старался всей душой глушить любые сочащиеся отчаянием мысли, хотя бы пока все не уйдут. Не хотел показаться перед ними слабым или сломленным.              Дальнейшее время они вчетвером сидели молча, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами, дабы не опуститься на дно горя окончательно. Для Ала это были самые драгоценные часы. Когда за окном сменился космический пейзаж, пролетели мимо астероиды, и мелькнула комета, в комнату вошёл господин Гедалия. Все внутренне вздрогнули при виде него, а Алтер почувствовал, как всё в нём мгновенно похолодело. Сейчас он останется совсем один.              — Простите, что вот так отрываю вас всех от Алтера, но время посещения вышло. — Верховный Судья замер в дверном проёме, с тоской глядя на Судей перед ним.              Первым поднялся Карми. Като и Эс так и оставались на своих местах, не в силах побороть желание ещё хотя бы немного побыть рядом с наставником. Карми глубоко выдохнул, медленно подошёл к Алтеру и пару секунд постоял, глядя на него с непроницаемым лицом. Затем коротко, по-братски обнял его, похлопал по спине и негромко произнёс:              — Спасибо тебе за всё, дружище. Спасибо. Ты прекрасный друг и прекрасный Судья. Спасибо тебе за всё.              Ал чуть поджал губы, еле скрывая все рвущиеся наружу чувства, и обнял Карми в ответ, тоже хлопая по спине.              — И тебе спасибо. Если бы не ты, у меня бы вообще настоящих друзей и не было. Ты так много делал для меня, поддерживал, старался, спасибо тебе, мой лучший друг.              Карми как-то сдавленно, чуть порезче вдохнул, тяжело улыбнулся и, посмотрев на Алтера в последний раз, нехотя, почти насильно заставил себя пойти прочь из комнаты. Ал лишь успел заметить, как он опустил голову и быстро провёл рукой по лицу. Что же, теперь их осталось трое, не считая господина Гедалии, который тактично вышел в коридор, оставив дверь открытой. Наконец, Като и Эсу пришлось сдвинуться со своих мест. Вдвоём они подошли к наставнику, такие уставшие, мрачные, замученные. Алтер смотрел на них, и его сердце обливалось кровью, а в горле что-то сжималось. Он уже хотел первым заговорить, как вдруг его перебили, точнее, заставили замолчать. Като резко двинулся вперёд и стиснул наставника в объятиях, которые смело можно было назвать сыновьими. Такие крепкие, тёплые, в них было всё: и адские муки расставания, и железная выдержка, и невыносимые мучения. Като больше не вздрагивал, но тело его так и оставалось напряжённым, деревянным. Алтер на мгновение удивился, ведь Като никогда первым не выражал к нему таких чувств, но удивление его тут же прошло. Сейчас было абсолютно не до этого. Одной рукой он обнял ученика в ответ, а второй сгрёб к ним вставшего столбом, растерянного Эсфир, который утратил над собой контроль, стоило ему понять, что это конец, это последние минуты, когда он видит Ала. Оказавшись втянутым в объятия, Эс коротко, мелко вздрогнул, но тут же обвил руками двух самых дорогих для себя Судей.              — Ал, — начал Като совсем тихо, согнувшись, чтобы ткнуться в плечо наставника. Он впервые звал его по имени. — Мы… Я тебя очень люблю. Ты был самым чудесным Судьёй в моей жизни, и я благодарен тебе за всё, что ты сделал. Ты вырастил нас, ты научил нас всему, показал мир. Ты сам был для нас целым миром. И я… Я не знаю, что делать без тебя…              Он умолк, еле заметно вжал голову в свои плечи, не отрывая её от Ала.              — И даже когда ты был на грани безумия, ты всё равно заботился о нас, всё равно старался делать так, чтобы мы сами не стали дефектными. Тебе самому было, мягко говоря, плохо, но ты всё равно находил силы думать о нас, — а вот голос Эса слабо, совсем слабо, но дрожал. Он говорил почти шёпотом, всё сильнее сжимая руку на спине наставника. — И я тоже очень люблю тебя. Ты для меня как отец. И я никогда не забуду тебя, ты для меня самый главный и важный Судья в жизни. Ал, нам с Като так повезло с тобой. Спасибо тебе за всё. Без тебя мы бы не стали теми, кем являемся сейчас.              Внутри Эса всё умирало, рушилось. Ему приходилось мелко, часто и незаметно вдыхать, чтобы продолжать держать над собой контроль. Он даже не знал, как вообще сможет прямо сейчас отпустить Ала, как посмеет оставить здесь одного.              Сам Алтер после слов учеников почти сдался: всё его тело стало ватным, в груди то и дело поднимались бушующие волны чувств, и ему приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы не вылить их прямо здесь и сейчас. Он ощущал тепло, чувствовал, как его укутывает невероятная, такая родная и семейная забота, впитывал в себя каждое слово Като и Эса. И всё больше не хотел умирать. Он готов был зареветь, но продолжал держаться. Лишь ещё крепче сгрёб своих дорогих ребят, тяжело сглотнул, затыкая поглубже своё горе, и слабым, таким скачущим по громкости голосом начал, то и дело сбиваясь:              — Ребят, я… Я тоже… Люблю вас. Больше всего на… Свете люблю. Вы оба… Для меня такие родные, вы — мои дети, и это чистая правда. — Он сделал паузу, рвано вдохнул через рот и тут же выдохнул, пытаясь успокоиться. — Не знаю, как я жил вообще без вас раньше. Для меня было высшим счастьем быть рядом с вами, и я так горжусь вами двумя. Вы огромные молодцы, оба выросли чудесными Судьями, и я… Я так счастлив, что вы испытываете то же самое.              Под конец голос его утратил всякую силу, и Алтер просто умолк, прижимая к себе Като и Эса. Они трое более не промолвили ни слова — их объятия сами сказали всё остальное за них. Они стояли долго, точно слившись в единое целое, пока господин Гедалия мягко, осторожно не напомнил им о времени:              — Нам уже пора готовиться.              Лишь после этого Като и Эс отошли от наставника, с безжизненными, белыми лицами. Точно их самих собирались казнить вместе с Алтером. Они посмотрели на него, а он кивнул, отвечая им тем же. Глаза у него при этом были влажными. Эсфир закусил нижнюю губу, кажется, сам еле держась, а Като кашлянул, начав дышать чуть медленнее.              — Ну… Тогда… Прощай? — негромко произнёс он Алтеру.              — Да, прощайте, мои родные. Но… — он на секунду отвёл взгляд с какой-то новой тревогой, но вновь вернул на них. —…пожалуйста, берегите себя.              Солгал. Не смог сказать то, что хотел на самом деле.              — Да. — Слегка кивнул Эс, отпуская руку наставника.              После чего они оба вышли в коридор, но обернулись, когда только-только оказались за дверью. Сердце Алтера громко и часто загрохотало, он слабо, но улыбнулся своим ученикам, а затем дверь за ними закрылась. В комнате остался только господин Гедалия.              «Не смог. Хотел спросить, придут ли они на мою Казнь, но не стал. Если спросил бы, они б точно пришли, даже если для них это было бы невыносимо. Не хочу заставлять их страдать ещё больше», — думал Ал, еле стоя на ногах.              Он доплёлся до кровати, грузно опустился на неё и позволил себе закрыть лицо руками, медленно водя по нему ладонями. Сейчас, когда ученики ушли, он в полной мере ощутил на себе всю тяжесть одиночества, почувствовал, насколько же нестерпимо, почти панически хотел рвануть за ними, остаться рядом, как не хотел бросать. И не хотел доживать отведённые ему часы совсем один. Когда он готов был утонуть в этих мыслях, на его плечо легла рука господина Гедалии:              — Ты сильный, Алтер, куда сильнее, чем ты думаешь. Ты хорошо держишься.              — Да был бы толк от этой моей силы раньше. — Он снова неровно вдохнул, убирая руки от своего серого лица.              — Мне жаль, что так вышло. Каждый раз так больно, когда приходится приводить сюда нового Судью. — Гедалия закрыл глаза и приподнял голову.              Алтер только кивнул. Говорить ему больше не хотелось, но он был благодарен Верховному Судье за поддержку. В конце концов, он не был обязан это делать, но делал по своей воле, оставался рядом по мере возможностей и даже утешал. Да, Вередиктуму действительно очень повезло с Верховными, со всеми тремя. Даже с жестковатой Меирой, которая, тем не менее, тоже радела за каждого Судью, и об этом все знали. Спустя время Гедалия начал отходить обратно к двери и уже около неё произнёс:              — Прости, Алтер, к сожалению, мне пора идти.              — Всё в порядке, я понимаю. — Ал качнул головой, глядя на него.              — Хорошо. Когда всё будет готово, за тобой придёт Йехезкель. — Господин Гедалия неслышно выдохнул и собрался выйти, взявшись за ручку двери, но остановился, когда услышал, как позади Алтер вдруг резко приподнялся.              — Погодите, можно задать два последних вопроса? — Во взгляде его мелькнула надежда. — Что будет после моей смерти с моими учениками? Их передадут кому-то? А что же Пиррет? С ней сейчас всё в порядке?              Господин Гедалия повернулся к нему и ответил:              — Не тревожься, с ней всё хорошо, она в добром здравии. А твои ученики точно не останутся без присмотра, мы найдём им достойного учителя.              Во всём облике Ала мелькнуло облегчение. Он ещё немного подумал над словами Гедалии, сделал какие-то выводы и вяло улыбнулся:              — Тогда хорошо. Спасибо, что ответили.              А затем остался в полном одиночестве посреди маленькой тёмной комнаты, ставшей для него настоящей клеткой перед собственными похоронами. Ал боялся. Очень. Он ощутил, как всё тело напряглось, похолодело, как страх начал окутывать противной, липкой пеленой. Когда рядом никого нет, сдерживать мысли становилось невыносимо сложно. Они заструились безудержным, тревожным потоком, наслаиваясь друг на друга, перебивая и преобразуясь почти в панические. Его утешало лишь одно: то, что с его дорогой семьёй всё будет хорошо, когда его не станет. Это даже успокаивало, но не настолько, чтобы смириться со своей судьбой. Ал поставил руки назад, на кровать, и запрокинул голову вверх, закрыв глаза. Его волосы сверкнули золотом под слабым светом. Пальцы начали холодеть, неметь, но Алтер старался не зацикливаться на этом, иначе точно не сможет успокоиться. Он думал. Нет, не о том, что привело его сюда, а о том, доволен ли он вообще тем, как прожил эту жизнь.              «Учился у любящей наставницы, хоть она и была той ещё чудачкой, у меня было любимое увлечение, был прекрасный друг, я вырастил двух сыновей и даже был рядом с девушкой, которую люблю и которая любила меня. Если не считать того, что под конец я окончательно свернул с пути, то я прожил весьма хорошую жизнь. Насыщенную и яркую. Совру, если скажу, что жалеть не о чем, но и вспомнить много чего хорошего можно». — Он открыл глаза и уставился в потолок. — «Вот бы мне сейчас скрипку. Хоть под конец жизни сыграл бы на ней».              На губах его возникла тень печальной улыбки. Но даже несмотря на весь мрак, холод и отчаяние, терзавшие его и так измученную душу, было то, что грело Алу сердце, заставляя его трепетно сжиматься. Воспоминания о Като, Эсе и Пиррет. Он выпрямился, сел поудобнее на скрипучей кровати и вытащил из кармана брюк совместное фото с учениками. Ему пришлось поджать губы, чтобы окончательно не сдаться под напором нахлынувших чувств при виде их лиц. Теперь ему только и оставалось, что смотреть, думать, и ждать своего конца. Словно бы ничего и не изменилось с того момента, когда он пытался избавиться от своих дефектов.       

      Прошли ровно сутки с тех пор, как Алтера отправили в комнату, где он дожидался своего конца. Йехезкель стоял в Церемониальном зале, на балконе, предназначенном для Верховного, что должен был вести это событие, и с грустью смотрел, как два палача в чёрных плащах заканчивали последние приготовления: клали раскалённую металлическую печать, ту самую трубку, на стойку и проверяли, всё ли с ней в порядке. Полы были тщательно вымыты, палачи подготовлены, как и весь остальной зал. Наконец, пара Судей в чёрном посмотрели на Йехезкеля и молча кивнули, оповещая, что теперь всё готово. Тот кивнул в ответ и сделал взмах рукой, после чего по всему Вередиктуму пронёсся гулкий, траурный колокольный звон, возвещающий скорое начало Казни.              — Ужасно, — шепнул Йехезкель, отходя вглубь балкона, а затем спускаясь в общий зал.              Для него было очень тяжело идти во главе кровавой процессии, но он понимал, что это его долг, как Верховного, а потому не мог отказаться, да и не хотел этого делать. Как одному из основателей Вередиктума, ему должно было обладать железной волей и умением принимать даже самые жестокие решения, а это, как известно, необходимо воспитывать и взращивать, даже сквозь душевную боль. Из всех троих Верховных Йехезкель реже всего вызывался вести Казнь, просто духу не хватало. Обычно его ставили на неё либо Гедалия, либо Меира. Так произошло и в этот раз. Йехезкель вздохнул, сунул руки в карманы своего синего пальто и направился к коридору, где находилась комната с Алтером. Благо, здесь никогда не бывало подопечных Судей, а потому не нужно было останавливаться и отвечать на вопросы, мол, а что случилось, а кто что натворил. Йехезкель о таком распространяться не любил. Наконец, он дошёл до нужной двери и для начала пару раз выдохнул через рот, и лишь после этого вошёл внутрь: Алтера он обнаружил сидящим на кровати и смотрящим куда-то в пол. В руках у того виднелась фотография. Ал слегка повернул к Верховному голову, с таким замученным, мёртвым взглядом фиолетовых глаз, будто бы его уже не было в живых. Йехезкель ощутил жалость, а особенно сильно она захлестнула его, когда он прочитал память Ала:              «Он всё это время вот так и просидел, совсем себя измучил мыслями».              — Господин Йехезкель, здравствуйте. — Алтер неспешно поднялся с кровати, убрал фото в карман и поклонился. Голос его был равнодушным, спокойным. Он больше не боялся. Устал.              — Приветствую тебя, Алтер. — Йехезкель не ожидал, что тот сам поздоровается. Он подошёл немного ближе, не зная, с чего лучше начать. — Итак, ты готов?              — К такому никогда не будешь готов. — Ал глухо усмехнулся.              Йехезкель на мгновение посмотрел в сторону, поняв, что это было не лучшее решение. Мысленно он отругал себя за эти слова, подумав о том, что хоть и прожил более миллиарда лет, а всё равно не всегда мог понять, что именно лучше сказать в подобный момент. А может, то были издержки возраста, когда ты прожил так долго, что уже начал терять связь с этим миром.              — Понимаю, но я хочу сказать, что ты прожил не зря. И даже сейчас ты сохраняешь мирный нрав свой, что не каждому дано перед кончиной. Многие твои собратья сходят с ума и бранят весь белый свет, а ты, хоть и имеешь в сердце червоточины, но не выказываешь и толики гнева. — Он решил перейти на более официальный и торжественный тон, заодно и себя настраивая на нужный лад.              Но всё равно смотрел на Алтера, на этого измождённого, талантливого Судью, и сердце его стискивала жалость.              — Ну, Вы пока ещё не повели меня в Церемониальный зал. Может, там я начну изрыгать проклятия на всех, кто знает. Вдруг прорвёт от страха. — Ал пожал плечами.              — Сомневаюсь, друг мой. Сомневаюсь. — Йехезкель медленно качнул головой, а затем услышал за дверью шаги ещё двух Судей. То пришли палачи. — Что же, нам пора.              Он взмахнул рукой, и Вередиктум наполнил второй звон колокола, на этот раз призывающий всех прийти на Казнь. Алтер стиснул руки в кулаки. Йехезкель же впустил палачей внутрь. Те прошли и встали рядом с Алом с двух сторон, крепко стиснули его руки выше локтя, блокируя любые попытки вырваться. Алтер и не собирался, но в душе его поднялось смятение, а сердце загрохотало чаще. Это Йехезкель читал в его голове и ощущениях. Оно и не удивительно: невероятно малое количество Судей могли оставаться полностью спокойными перед Казнью.              — Идём? — спросил он у Ала, будто это на что-то влияло.              Тот молча кивнул, стиснул зубы и поднял голову чуть выше, чтобы видеть, куда он вообще шагает. Их процессия началась.       

      На подходе к Церемониальному залу Йехезкель покинул Алтера и палачей, отправился в сторону своего балкона, откуда должен был появиться в начале Казни. Оставшись наедине с молчаливыми Судьями в чёрном, Ал принялся рассматривать их едва виднеющиеся подбородки из-под капюшонов. Судя по широким очертаниям, они оба являлись мужчинами. Интересно, кто же они? А вдруг кто-то из них знаком Алтеру? Например, это мог быть кто-то из клуба садоводов. Эти мысли заставили его слабо, нервно усмехнуться. Наконец, втроём они подошли к массивной двери, а затем та распахнулась перед ними, являя взору траурный, строгий и такой знакомый зал, наполненный множеством любопытных, испуганных, сочувствующих или осуждающих взглядов. Только теперь Алтер был объектом их внимания, а не тем, кто взирал с высоты рядом с ними. Палачи крепче впились в его руки и почти потащили к маленькой арене впереди, хотя Алтер безропотно сам шёл за ними. Сердце его неистово билось, нервы были на пределе, всё внутри похолодело, но Ал не дёргался, даже не пытался, ибо смирился со своим положением и знал, что его в любом случае поймают и вернут для исполнения приговора, пусть он и сможет вырваться из зала. Пока его вели по дорожке между зрительских мест, он быстро, хаотично бегал по ним глазами, выискивая знакомые или родные лица. Он смог узнать главу клуба садоводов и ещё нескольких его членов: все они выглядели ошеломлёнными, печальными. Явно не ожидали, что Алтер окажется дефектным. Сам он, встретившись взором с Лиорой, только еле заметно приподнял уголки губ, не зная, чем ещё ответить на её шок от происходящего. В конце концов, он чуть опустил голову, а затем вновь с дрожащим сердцем принялся всматриваться в лица зрителей, сам не понимая, хочет ли увидеть здесь кого-то из своих близких или нет. Для своей поддержки, возможно, и хотел бы, но Алтер абсолютно точно не желал, чтобы его семья ещё больше страдала, увидев его смерть своими глазами. Лучше пусть они будут как можно дальше от этого ужаса, им и так пришлось достаточно натерпеться. Наконец, он узнал в верхнем правом ряду Карми. Всё в нём замерло на мгновение от этой встречи, что-то в груди ёкнуло. Карми выглядел таким подавленным, беспомощным, эти сутки явно стали для него самыми тяжкими в жизни. Алтер почти физически ощутил боль своего друга, поджал губы и на мгновение закрыл глаза, почти споткнулся от скорости шагов палачей и вновь открыл их, глядя на Карми. Тот ничего не сказал, не сделал, просто молча, убито смотрел на него, почти не шевелясь.              «Друг мой, что же ты делаешь. Не стоило приходить сюда». — Ал глубоко, шумно выдохнул, одним лишь выражением лица стараясь донести это до Карми.              Но тот оставался неподвижен. Алтера вывели на маленькую арену, где уже стояла стойка с подготовленной на ней металлической трубкой, и, увидев её так близко, Ал впервые за всё время пути вдруг упёрся одной ногой в пол. Инстинктивно, сам того не осознавая. Но тут же сам шагнул вперёд, переборов ужас, сковавший его от головы до пят. В голове резко стало пусто. От его остановки палачи слегка напряглись, но ничего не сделали. Путь их был окончен, они вывели Ала на середину арены и замерли, точно каменные изваяния. По залу побежали шёпотки, но Алтер толком не слышал их, весь погружённый в себя. Он вернулся в реальность и вздрогнул от неожиданности, лишь когда сверху, с балкона, полился строгий, мрачный голос Йехезкеля, занявшего своё законное место:              — Приветствую всех пришедших сегодня. Мы собрались здесь, дабы привести в исполнение смертный приговор Судье по имени Алтер. — Сейчас Йехезкель казался совсем другим: собранным, уверенным. — К сожалению, более он не может выносить справедливые вердикты и даровать душам достойную судьбу в загробном мире. Он оказался сломлен собственными думами о смертных и их роли в нашем мире. Вередиктуму больше ничего не остаётся, кроме как казнить Алтера. Это было непростое, тяжкое для нас решение, как и любое, вынуждающее Вередиктум терять Судей. Сегодня все мы скорбим, это трагичный день для каждого из нас.              Алтер слушал его вполуха, и так прекрасно зная, о чём говорят Верховные каждый раз, когда им приходится вести Казнь. Он еле слышно выдохнул и скользнул взором по первому ряду зрителей, который до этого пропустил. А затем прекратил дышать. Оба его ученика, Като и Эс, сидели, глядя на него с белыми, отчаявшимися лицами. Глаза Алтера расширились, он никак не мог отвернуть от них голову, а мысли его наполнились только одной фразой:              «А вы-то куда пришли?! Вам шока до сих пор мало, что ли?!»              Он не мог отрицать, что где-то в глубине души ему стало чуточку спокойнее, ибо умирать, когда рядом есть кто-то родной, всегда проще и легче, но только не для этих самых родных. Ал понимал это, а потому всей душой захотел отругать учеников и прогнать отсюда, не дать увидеть им то кровавое зрелище, какое произойдёт через считанные минуты. Он закусил нижнюю губу, собираясь сказать им это вслух, набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, но в последнее мгновение передумал и только качнул головой. В конце концов, это их выбор, и он ничего не сможет с этим сделать. Раз они решили быть здесь, то никуда не уйдут, как бы он ни просил их. Они не маленькие дети, сами знают, что смогут выдержать, а что сломает их окончательно. По крайней мере, так он очень хотел считать. И сейчас их решением было оставаться рядом с наставником до самого конца. Думая об этом, Алтер не мог не улыбнуться, болезненной, измученной, но такой благодарной улыбкой, говорившей гораздо больше, чем любые слова. Его ученики увидели это. Эс тут же провёл рукой по своему лицу, моргнув, даже с расстояния было заметно, как его трясёт. Като же иногда подрагивал и смог в ответ лишь кивнуть наставнику, скованно и коротко. Алтеру было достаточно и этого. Горло его сжалось, дышать стало сложнее.              — Алтер, желаешь ли ты сказать что-нибудь перед тем, как начнётся Казнь? — прозвучал голос Йехезкеля. Он смотрел на Ала с сочувствием и болью.              Ал поднял к нему голову, немного подумал, а после, прочистив горло, произнёс:              — Благодарю Вас за возможность сказать что-то напоследок. Я хотел бы сказать спасибо всем, кто был рядом со мной на моём жизненном пути. Эти Судьи стали для меня семьёй, моими дорогими близкими. Они стали для меня всем. И мне… Мне хочется, чтобы даже после моей смерти они шли вперёд. Чтобы не тянули горе за собой сквозь столетия и жили полной жизнью, улыбались, смеялись и продолжали нести службу Вередиктуму. Пожалуйста, помните, что это моя жизнь закончилась, а не ваша. — Ал с улыбкой посмотрел на учеников, повернулся к Карми. — А ещё я прошу вас не повторять моих ошибок. Я до сих пор считаю, что прав насчёт своего мнения о Судах и смертных, но прошу вас, умоляю, не идите по этой дорожке. Это неверный путь, искажённый. Не нужен он вам. А ещё я хочу сказать спасибо всем своим знакомым. С вами было интересно проводить время, правда. — Он обернулся, насколько мог, к участникам клуба садоводов, а после вернул внимание на Йехезкеля. — Пожалуй, это всё.              Тот кивнул, прикрыл глаза на несколько секунд, а затем промолвил:              — Прекрасная речь. Очень тёплая и полная заботы. — Он выдержал паузу. — За сим я объявляю начало Казни. Палачи, привести приговор в исполнение.              После этих слов Алтера резковато поставили на колени, а на арене появился третий палач, который взял в руки раскалённую трубку и начал приближаться к Алу. Один из двух палачей, державших его, уверенно, но не грубо оттянул его волосы назад, чтобы они не падали на лицо, и чтобы Алтер держал голову прямо. Они оба вцепились в него железной хваткой. Ал глубоко, беспокойно задышал, а затем ощутил жар металла рядом со своей кожей, с левой стороны, где был заплывший кровью глаз с Триглавом. Понимая, что произойдёт в следующий момент, Алтер изо всех сил стиснул зубы и напрягся.              Первым, что он почувствовал, стал инородный объект, впившийся в его глаз, затем адский, нестерпимый жар, а после пришла невыносимая, дробящая череп боль. Как бы он ни пытался подавить крик, ничего не вышло: из глотки прорвались ужасающие, громкие вопли, которые он никак не мог заглушить. Трубка входила глубже и глубже, разрывая, раздирая его изнутри. Алтер начал дёргаться, вырываться, пытаться убрать голову, но его держали достаточно крепко, чтобы не давать двинуться. Он начал задыхаться от своего рёва, слышал хруст собственных костей в черепе и чувствовал, как противно, тошнотворно запахло его же горелой плотью и кожей. Трубка пробиралась всё дальше, до тех пор, пока не раздался особенно громкий треск: она вышла с другой стороны головы. И лишь тогда крики Алтера начали стихать, его припадочно затрясло, растекшийся мозг более не мог ничего соображать, и спустя несколько секунд адской агонии Алтер почувствовал, как силы покидают его. Мир навсегда погрузился во тьму.              Как он и думал, его мучения продлились лишь пару минут.       

      Всё оставшееся время до Казни наставника Като и Эс провели вместе: так и не смогли оставить друг друга в этот тяжелейший период. Они практически не разговаривали, лишь изредка обменивались вопросами о том, удаётся ли другому держаться или уже стало совсем невыносимо. Это были самые страшные, самые болезненные часы в их жизни. Они постоянно, почти без остановки думали, думали и думали о том, что их ждёт совсем скоро. Сознание и тело будто парализовало, ничего не могло привести их в чувства. Като казалось, что нельзя придумать ничего хуже, чем ожидание смерти, но как же сильно он ошибался.              Сейчас, сидя в первых рядах Церемониального зала и глядя на то, как наставнику, его самому родному, самому близкому Судье выкалывают глаз, как проламывают череп и плавят кожу, Като не чувствовал ничего, кроме животного, первозданного ужаса, от которого он впал в самый настоящий ступор, не в силах даже шевельнуться или вдохнуть. Он не слышал ничего, кроме воплей Алтера, не видел ничего, кроме металлической трубки, входящей в его голову. Ситуацию спасало лишь то, что весь процесс проходил боком к тому месту, где сидели они с Эсом, половину обзора перекрывал один из палачей, лишая их возможности полностью увидеть всю Казнь, кровь и муки наставника. Ещё до первого звона колокола Като долго готовил себя к тому, что произойдёт, особенно зная, как именно казнят Судей, но видеть смерть семьи настолько близко в реальности — было в тысячу, в сотни тысяч раз хуже, чем он способен себе представить. Как бы он ни старался контролировать свои эмоции, это стало совершенно бесполезно, стоило надрывающемуся крику Алтера коснуться его слуха. Поначалу Като замер, как и Эс, шокированный, беспомощный. Он даже не знал, как вести себя, не понимал, что делать, не моргал. В первые секунды он просто смотрел, а затем дышать стало невозможно. Мыслей в голове не было абсолютно никаких, один лишь всепоглощающий, пожирающий изнутри ужас. Но спустя несколько секунд одна всё же появилась, такая яркая, яростная, даже полная ненависти:              «Хватит…»              Гнев затмил собой все остальные чувства, затем смешался с ними, снова взял верх и вновь оказался погребён под глубоким отчаянием и шоком. Като чувствовал, как грудь распирает от желания прямо сейчас кинуться на арену и оттащить этих извергов от Алтера, остановить кровавую Казнь, проклясть к чертям весь Вередиктум. Он уже был готов сорваться с места, но тонкие, почти прозрачные остатки воли и разума говорили ему, что так нельзя. Что он лишь ещё больше всё усугубит, если вылетит к наставнику. Вередиктум не виноват. Никто не виноват. Еле-еле сумев вытянуть эту мысль над бездной своего горя, Като крепко, до скрипа стиснул зубы. Он мог сейчас подняться и уйти, он был больше не в силах видеть этот ужас, но не уходил. Как до этого они твёрдо решили вместе с Эсом, они оставались с Алтером до самого конца.              Крики постепенно стихали. Кто-то начал уходить из зала, кому-то стало плохо. А кто-то до сих пор продолжал осуждать Алтера. Слыша где-то за собой такие ядовитые, полные неприязни шёпотки, Като хотел развернуться и врезать со всей силы тем, кто даже в такой момент под животные вопли умирающего находил силы и наглость для недовольства в его сторону. Бушующие, сейчас неподконтрольные эмоции, напичканные доверху кошмаром наяву, хотели вырваться из Като хоть куда-нибудь, пусть хоть в драку с кем угодно, пока они не разорвали его самого на куски. Като продолжал попытки взять себя в руки и ему удалось это сделать хотя бы на йоту, когда он краем глаза наконец заметил поведение Эсфира. Тот весь дрожал, бледный, как смерть, ему было так невыразимо плохо, что Като просто не решился сделать ничего, что могло ещё больше ухудшить его и без этого дошедшее до края состояние. В глазах Эса плескалось горе, его словно убивали вместе с Алтером. Они оба больше не могли здесь сидеть, оба хотели всё это остановить, прекратить, хотя бы зажать уши, но стойко, насколько могли, переносили смерть отца. Где-то глубоко в душе, сквозь безрассудную злость, они осознавали, что это кровавая, убийственная, но необходимость, установленная ещё с древнейших веков. Като хотел стиснуть запястье Эса, чтобы хоть как-то показать, что он рядом, но ничего не вышло: Эс просто откинул его руку, будто змею, кажется, не слишком понимая, что вообще делает.              Наконец, наставник прекратил кричать. Он захрипел, забился в последней конвульсии, а затем обмяк и повис в руках палачей. Окровавленная трубка продолжала торчать из его пробитого черепа, а затем вдруг раздался неприятный чвакающий звук: её вытащили обратно. Осознав, что это и есть конец, Като вдруг затошнило, но он сглотнул ком обратно, а потом глубоко, часто задышал, так сипло, словно при приступе астмы, но тихо, закрыл глаза. Он чувствовал, как его поглощает мрак, как медленно, постепенно уходят все краски мира, как пропадают звуки, эмоции. А вместо них приходит одна лишь сплошная, чёрная пустота. Эсфир рядом с ним молча вцепился одной рукой в свои волосы и до крови закусил нижнюю губу, тело его никак не прекращало потряхивать.              Палач с трубкой отошёл к стойке, а затем исчез вместе с ней из зала. Оставшиеся двое, что держали труп Алтера, слегка приподняли его, аккуратно и осторожно, после чего развернули к Йехезкелю. Тот медленно вышел на самый край балкона и траурно, с сочувствием произнёс:              — Покойся с миром, о Судья, хранитель этого мира.              Он сделал лёгкий жест рукой, и тело Алтера растворилось в воздухе, переместилось туда, где его сделают очередным стражем. Его истинная форма вернулась в круговорот природы. При виде того, как исчезло даже тело наставника, Като не смог и дальше сидеть на месте: в его груди что-то невыносимо болезненно, так адски, воюще свернулось. Он подскочил на ноги и быстрым шагом, почти бегом направился к двери, не заботясь о том, толкнул кого-то или нет. Ему необходимо было уйти отсюда любой ценой. Для него окончательным, ещё более травмирующим штрихом стало то, что существование, личность Алтера просто стёрли с лица мира. Даже тело забрали, чтобы сделать бездушной куклой. Катриэль не сможет попрощаться, как следует, сказать ему последние слова, побыть ещё немного рядом. Алтера полностью уничтожили.              Он вылетел из зала и тут же телепортировался куда-то, сам не зная, куда именно. Его сжигало изнутри горе, пожирало без остатка. Сам того не заметив, он оказался в зале наставника и беспомощно прижался спиной к двери, задрал голову и так сильно стиснул зубы, как только мог. Ему хотелось кричать. Рвать глотку в пустоту, разбить что-нибудь, лишь бы стало легче. Но легче не станет. Ни от чего. Понимая это лучше, чем что-либо ещё, Като продолжал молча стоять у двери, пока его тело не наполнилось мёртвым, серым бессилием. Цвета полностью ушли из его мира. Като медленно сполз спиной по двери и сел на холодный пол, закрыв одной рукой лицо.              Он больше никогда не увидит Алтера. Никогда больше не поговорит с ним, никогда не спросит что-то, не услышит ответ. Никогда не сможет вновь ощутить его музыку, его заботу, душу. Ничего больше не сможет.              Като резко, болезненно выдохнул, и плечи его затряслись. Он ещё глубже спрятал лицо в раскрытой ладони, почти закопался в неё, как в щит, не издавая ни звука.       

      Ближе к концу Казни Эсфир полностью отключился и перестал воспринимать происходящее. Он слегка пришёл в себя только тогда, когда мимо него опрометью пронёсся Като, задев его ноги. Эс дёрнулся и растерянно сглотнул, тело его стало ватным, а нервы — точно натянутая до упора нить. Он то ли никак не мог осознать реальность, то ли его мозг ради своей безопасности не позволял ему в полной мере задуматься над ней. Вокруг стали расходиться Судьи, зазвучали тихие голоса. Господин Йехезкель ушёл с балкона. И лишь Эс продолжал сидеть на месте, не моргая глядя в пол. Наконец, он ощутил, как что-то стекает по губам и рассеянно прислонил к ним палец — это оказалась кровь.              «А, да, точно, я же прокусил», — словно в тумане подумал он.              А затем поднялся на негнущиеся ноги, бессмысленно осмотрелся в пустом зале, задержал взгляд на красных пятнах на маленькой арене и словно призрак побрёл к двери. Он вышел в коридор и направился прямо, не задумываясь над тем, куда именно идёт. Сейчас весь мир казался ему таким чужим, непонятным, странным. Эс будто через прозрачную плёнку смотрел на Судей вокруг, на длинные коридоры, на космос за окнами. В таком подвешенном состоянии он добрёл до полигона. И остановился там, уставился на тренирующихся Судей и вдруг подумал:              «А вот наставник тоже любил сюда приходить».              И после этой мысли вернулось всё то, что так старательно сдерживало сознание Эса: скорбь, боль, ярость. Дробящие саму душу, ломающие нервы и рвущие сердце в труху. Горло его и лёгкие словно уменьшились в несколько раз, и воздух сквозь них еле-еле проходил. Всю его душу, само его существование охватило такое невиданное доселе, безумное отчаяние, от которого некуда было убежать, некуда деться или спрятаться. Эсу было больно. Настолько, что это чувство изничтожало в нём абсолютно всё. Одно лишь полное осознание того, что Алтер мёртв, поглощало его без остатка. Эсфир ничего не мог с собой поделать: зрение то и дело заволакивал предательский туман. Он развернулся в сторону арены и побрёл к ней. Ему хотелось рухнуть на колени, то ли полностью отдаваясь всем ломающим изнутри эмоциям, то ли наоборот просто смотря в пустоту. Но он не стал делать ничего из этого. Продолжил идти, надеясь, что движение поможет ему хотя бы на грамм почувствовать себя лучше. Шаги его были медленными, неуверенными. Он добрался до круглой арены, но услышал там чьи-то разговоры, а потому направился дальше, куда-то за неё. Может, хотя бы там не будет ничьих любопытных глаз или ушей. Даже в таком состоянии Эс следил за тем, чтобы никто не потревожил его и не увидел.              «И после этого я ещё должен как-то поддерживать эти публичные кровавые Казни? После того, как на моих глазах вот так жестоко убили моего наставника, который даже сопротивления не оказывал? Почему для мирных Судей нельзя придумать что-то другое? Почему они должны настолько страдать даже перед смертью, чёрт возьми?! Ал что, как-то оскорблял их или посылал к чертям, как Мешулам?!»              Чувства, противоречивые, громоздкие, клубились в голове и сердце, не давая возможности трезво мыслить. Он задыхался в них, утопал в светлом прошлом, что теперь окрасилось в чёрные тона. И Эсфир не знал, можно ли вернуть этот свет назад.       

      Сколько прошло времени? Сложно сказать. Кажется, пара часов точно. Эс сидел у задней стены арены, привалившись к ней спиной и глядя на усыпанный звёздами пейзаж перед собой. Основная волна эмоций постепенно улеглась, оставив после себя только пепел, мёртвый и серый. Лицо его не выражало ничего, оно стало пустым, как и вся его душа. Одно лишь в ней крепко сидело внутри: мысль о том, что теперь придётся жить без Алтера. Без его присутствия, наставления, музыки. Без его мечт и надежд. Эсфир закрыл глаза и прислонился головой к стене, посидел так немного, а после начал медленно, неуверенно подниматься на ноги. Он не позаботился о том, чтобы отряхнуть пальто от пыли, и сразу направился к выходу с полигона с одной лишь единственной целью. Он пересёк коридор, вышел в часть, где находились судейские залы, и остановился перед знакомой до треска в памяти двери. Эс вздрогнул и не сразу решился протянуть руку к массивной ручке: вдруг услышал в своей голове голос Ала и мелодию его виелы за дверью, как раньше, когда он был у себя и занимался музыкой. Сбросив с себя наваждение, Эсфир всё же толкнул дверь и вошёл внутрь. Вид тёмного, мрачного зала оказался для него невыносим. Он больше не мог здесь находиться, ему становилось ещё хуже, но сейчас он хотел найти кое-кого, сам не зная зачем. Мёртвым, потухшим взглядом он тяжко прошёлся по колоннам, трону, по огромным весам. Стражей намеренно пропустил. И около одного из окон обнаружил сгорбленную фигуру: Като стоял, низко согнувшись к подоконнику и держась одной рукой за голову. Он не отреагировал на то, что кто-то зашёл. Может, не слышал, а может, просто не хотел ничего слышать. Эсфир неспешно подошёл к нему, равнодушно посмотрел на Венеру за стеклом, а после сухо, пусто произнёс:              — Хорошая справедливость, да?              Като еле заметно дёрнулся, как-то шумно, рвано вдохнул и убрал руку от лица. Его частично скрыли волосы и нависшая сверху чёлка из-за положения головы, но даже так можно было заметить, каким оно выглядело помятым, а выражение на нём — таким безжизненным, покрытым душевной чернотой. Он коротко выдохнул, не глядя на Эса.              — Мне не до этого, — голос его был слишком хриплым.              — Мне будто до этого сейчас. — Эс подвинул его руками, освобождая себе место, и встал рядом, спиной к окну. — А наставнику вообще больше ни до чего.              Они замолчали. Лишь изредка было слышно почти успокоившееся дыхание Като. Он пытался скрыть это.              — Просто, — начал Эсфир, на него опять накатывали эмоции, а потому голос его разок дрогнул, — его больше нет, понимаешь? Что сделал наставник, чтобы заслужить такую смерть? Почему они не могут более гуманно… Совершать что-то, не заставляя мирных Судей ещё больше страдать?              Като ему не ответил. Не хотел. Эс же, впадая в новую волну отчаяния, никак не унимался:              — Что ты молчишь? И сейчас будешь считать, что это справедливо, что так со всеми должно быть? Даже после того, как наставника на твоих глазах убили? Его убили, Като! Ему выкололи глаз, ему проткнули череп, ему… Его…              Эс беспокойно, часто задышал. Казалось, его сейчас совсем захлестнёт. Заметив это, Като деревянным движением разогнулся от подоконника, оказался рядом с Эсом, а после встал к нему совсем близко, почти вплотную, и взял обеими руками за плечи, глядя в глаза.              — Прекрати. Пожалуйста. — На лице его отразилась боль, внутренняя, ноющая.              Тон его был мрачным, очень тихим. Он не требовал, а просил, чтобы Эс не доводил себя ещё больше, пока разум его оставался не в состоянии трезво обдумать всё. Като и сам старался ни о чём не думать, дабы не делать никаких выводов. Эс замер и раскрыл глаза чуть шире, не ожидая подобного жеста. В этом и состояла задумка Като: сделать что-то внезапное, дабы сместить фокус его внимания. Эсфир оторопел лишь на пару секунд, а затем взял друга за запястья и убрал его руки с себя. Он понял его намёк, развернулся лицом к окну и начал кусать нижнюю губу, глядя куда-то в космические просторы. Като отошёл обратно к подоконнику. Они больше не говорили ни о чём, лишь слушали звенящую тишину и пытались собраться. Но каждый из них понимал, что на это потребуется больше, гораздо больше времени, нежели какой-то один день.              Где-то спустя час Эсфир тихо сказал:              — Наверное, теперь нам нужно как-то учиться жить без него, да?              — Да, — глухо ответил Като.              Они так и стояли, не меняя своего положения. Вновь молчание.              — Как думаешь, у нас выйдет? — Эс повернул голову к другу, мёртво глядя на него.              Поначалу Като хотел либо ответить как-то односложно, либо опять сказать, что сейчас ему не хочется ничего обсуждать. Тем не менее, к нему пришла мысль о том, что именно на этот вопрос он обязан ответить. Не только ради Эса, но и ради себя самого. Он тихо, слабо вздохнул и еле заметно кивнул:              — Наставник сам сказал, что ему не понравится, если мы закопаем себя в могилу вместе с ним. Так что у нас нет никакого выбора, кроме как суметь пережить это.              Эс посмотрел на него, потом отвернулся обратно к космосу. Какое-то время помолчал и заключил:              — Наверное.