Высшая Воля

      В коридорах Вередиктума множество Судей спешили по своим делам: кому-то пора на Суд, кто-то шёл расслабиться в кафе, а кто-то и вовсе остановился у длинного окна с закруглённым верхом и смотрел на меняющееся, вечно движущееся пространство, так похожее на космос. Катриэль спокойно шагал по коридору, лавируя мимо отдельных Судей, которые не успевали замечать, что рядом с ними кто-то есть. С ним шагал невысокий паренёк в коричневом пальто, так похожем на судейскую униформу: новенький в мире Вередиктума. Он быстро перебирал ногами, дабы поспевать за Като, но отвлекался то на картины на стенах, то на виды за окном, из-за чего почти терял своего провожатого из виду. Благо, Като замечал отставание спутника и останавливался, дабы тот не заблудился в толпе. Вот и сейчас он в очередной раз подождал, пока мальчик догонит его.              — Я понимаю, тебе интересно изучить всё вокруг, поскольку ты совсем недавно начал выходить в общие зоны, но прошу, пожалуйста, говори, когда хочешь сделать остановку и посмотреть на что-то повнимательнее, хорошо? — произнёс Като, под конец бесшумно выдохнув. — Мне не хотелось бы потерять тебя, а потом отчитываться перед твоим наставником за такую оплошность.              — Прости, больше такого не будет. — Мальчик подошёл к нему ближе и утвердительно кивнул.              — Спасибо за понимание. — Като кивнул в ответ.              Сейчас он проводил экскурсию для ученика, который свалился своему наставнику как снег на голову. И наставником этим был Карми, никак не ожидавший, что его, по его же мнению, скромная кандидатура ну никак не годилась для воспитания молодого поколения. Присмотр за Като и Эсом он не считал обучением в полном смысле этого слова, ведь Карми не растил их с младых ногтей. Верховные Судьи, видимо, придерживались иных взглядов касательно его способностей. Ученика Карми звали Дорон, что значило «подарок». Весьма символичное имя. Он оказался очень способным и послушным Судьёй, от него никогда не было проблем, и он старался не подводить наставника. А вот сам Карми до сих пор не понимал, что ему делать, как правильно поступить и организовать учёбу, а потому его программа для Дорона выглядела хаотично и нередко не вписывалась в его личный график. Прямо как сейчас: Карми хотел показать ученику Вередиктум, но не смог этого сделать, ибо в последний момент перед выходом в коридоры вспомнил, что должен в кафе помогать с готовкой. Таким образом, он перекинул экскурсию на Като, ибо Эс оказался занят Судом.              «Ему ведь ещё и ста лет нет, не рано ли Карми выводит его в свет?» — думал Като, краем глаза глядя на Дорона, во взгляде которого так и сквозило восхищение. — «С другой стороны, то была методика воспитания нашего наставника. Не нужно их сравнивать».              В груди что-то больно сжалось, и он набрал в лёгкие побольше воздуха, дабы избавиться от этого чувства. Они с Дороном уже осмотрели библиотеку и кафе, теперь шли в сторону тренировочного полигона и оставшихся общественных мест, куда ещё не успели заглянуть. Как только за одним из поворотов стали слышны мощные, резкие щелчки хлыстов по воздуху и голоса Судей, в глазах Дорона загорелся огонь ещё больший, нежели до этого, а когда он оказался на самом полигоне, таком огромном и просторном, на лице его и вовсе появилось светлое выражение, полное восторга. Даже, пожалуй, это можно было назвать благословением. Он смотрел на тренировки старших собратьев со всем вниманием, следил за каждым их движением, ловил взглядом каждый взмах хлыста, не в силах оторваться от сей опасной, возвышенной красоты. Като, глядя на Дорона, не мог сдержать тёплой улыбки: эти эмоции юного Судьи так напоминали ему собственные, когда он впервые посетил полигон. Тогда бои с хлыстами казались ему чем-то непостижимым, невообразимо сложным.              — Катриэль, — тихо произнёс Дорон, не отрывая глаз от сражений, — а как скоро я тоже смогу начать тренировки?              — Это будет решать твой наставник, но обычно Судьи начинают практики после достижения сотни лет.              — Не так уж и долго ждать. — Он ненадолго опустил веки. У Судей ощущение времени было совсем другим.              Они ещё немного походили по полигону, изучая его самые важные части и устройство в целом, а затем направились обратно к коридорам, дабы продолжить экскурсию. На очереди у них оказался Сад, который произвёл на Дорона яркое впечатление, а после путь привёл их к последнему месту: к чёрной двери, в которую то и дело входили Судьи, а также выходили из неё. Некоторые покидали комнату за дверью с мокрыми волосами. Когда Като с Дороном остановились недалеко от неё, последний приподнял одну бровь и спросил:              — А там что? Вижу, некоторые выходят с мокрыми волосами.              — А там фан-сервис, но ещё рановато для его появления, поэтому внутрь мы не пойдём, — ответил Като с непроницаемым выражением лица.              — Что?              — Что? Там душевые и горячие источники.              Дорон кивнул, кажется, всё поняв. На этом их экскурсия закончилась, и теперь Като оставалось лишь сопроводить юного коллегу обратно к залу Карми. Дошли они без особых приключений, иногда обсуждая то, что видели, но по большей части Дорон молчал, пребывая в размышлениях. Наверное, переваривал всё увиденное. Они прошли по общим коридорам, полным народу, а затем свернули в другие, в которых находились личные залы Судей. Здесь было очень тихо, настолько, что в ушах точно стоял бы звон, не рассеивай тишину треск синего огня в факелах, прикрученных к стенам. Като и Дорон шагали ещё около двух минут, прежде чем остановились около одной из величественных дверей. Тогда Дорон повернулся к Като и с лёгкой улыбкой на губах произнёс:              — Премного благодарен, что ты проводил меня сюда. А ещё я хочу сказать огромное спасибо за то, что ты согласился провести для меня экскурсию. Это было не только познавательно, но и вдохновляюще.              — Не стоит, я всего лишь помог близкому другу. — Като с такой же улыбкой махнул рукой. — Кроме того, мне было приятно поучаствовать в воспитании молодого поколения. Правда, надеюсь, что твой наставник всё-таки сможет составить твоё расписание так, чтобы ты видел именно его рядом с собой, а не случайных Судей, — под конец он шумно выдохнул.              Дорон коротко посмеялся:              — Мне тоже этого хотелось бы, так что я обязательно ему передам твои мысли. Что же, ещё раз спасибо за сегодня, теперь я пойду.              — Конечно, всего доброго.              Дорон кивнул ему, подошёл к массивной двери и дёрнул её за ручку. Та поддалась и начала медленно, словно с усилием открываться, и вскоре фигурка маленького Судьи окончательно скрылась за ней. Като постоял ещё пару секунд, скрестив руки на груди и проворачивая в голове прошедший день. Он улыбнулся, а затем неспешно направился к выходу из коридора личных залов.              «Интересно, закончил ли Эс судить заблудшую душу?»                     Он не чувствовал ничего — пустота словно поглощала все его эмоции, ощущения, все движения и даже дыхание. Он не понимал, где находится, не знал даже, кто он такой. Тьма вокруг была густой, вязкой, холодной. Становилось страшно. Очень. Он начал дышать чаще, но что-то не давало ему сделать столь желанный глубокий вдох. Паника, паника, паника.              Внезапно окружение резко поменялось, и в глаза ударил яркий белый свет. Он зажмурился, закрылся от него руками, при этом с облегчением понимая, что они у него всё-таки есть. Наконец, когда он более-менее привык к освещению, опустил руки и осмотрелся: он находился в залитой солнцем комнате, а если точнее, в спальне, явно принадлежавшей мальчику. На это указывали синие стены с нарисованными самолётами, куча раскиданных по пушистому ковру на полу машинок, роботов и фигурок солдатиков. В комнате было много мебели: красивая кровать в форме лодки, белый стол для занятий, такого же цвета шкаф, тумбочки и пуфик недалеко от двери. На каждой стене по одному окну, за счёт чего спальня буквально купалась в солнце. Казалось, родители мальчика постарались сделать так, чтобы их дитя ни в чём не нуждалось.              «Да, точно, я ведь прямо сейчас смотрю на жизнь этого ребёнка», — вдруг пронзила его голову мысль.              Слишком внезапная, будто чужая, насильно появившаяся в разуме. Тем не менее, она казалась такой естественной, как и всё происходящее: он не удивился своему присутствию в незнакомом доме и не хотел задать ни одного вопроса, будто всё и так находилось на своих местах. Он покрутил головой по сторонам и улыбнулся, когда взгляд его зацепился за детские рисунки на одной из стен: кораблики, человечки, самолёты. Наверное, все мужчины рисовали такое в детстве.              «А я? Я рисовал такое?» — подумал он и нахмурился. Слегка заболела голова.              От боли отвлёк грохот за дверью: быстрые шаги, переходящие в бег. Наконец, дверь шумно отворилась, громко ударившись об ограничитель, и в комнату влетел на всех парах мальчик: в чёрной школьной форме, с каштановыми волосами и карими глазами. За спиной у него был рюкзак, который он ещё на ходу снял с себя и кинул, не глядя, на кровать. Глаза мальчика горели вдохновением, он подбежал к своему столу, достал из его ящиков бумагу и фломастеры, а затем принялся что-то зарисовывать, так пламенно, с яркой детской жаждой.              «Ему семь лет, а ещё его зовут Виктор», — ненавязчиво скользнуло в Его голове.              Именно, Его. Ведь теперь Он был здесь наблюдателем, кем-то большим, чем просто человеком. А был ли Он вообще им?              Юный Виктор продолжал увлечённо, со всем вниманием выводить линии на бумаге, чуть высунув язык и почти не моргая. Весь процесс занял у него минут пять, после чего мальчик резко отложил фломастеры в сторону и взял в руки свой шедевр. Он смотрел на него с таким благоговением, с такой радостью, будто только что получил нечто, о чём мечтал всю жизнь. Его молчаливый наблюдатель подошёл ближе: на листе красовался большой, но кривой, по-детски плоский самолёт белого цвета. Кажется, пассажирский. Мальчик ещё несколько секунд восторженно буравил его взглядом, а потом громко крикнул:              — Мам! Мам, смотри!              И вместе с рисунком побежал к двери.              Его наблюдатель, тот самый Он, моргнул, и окружение вновь изменилось, прямо как в фильме, когда сменяются кадры: теперь Виктор стоял на кухне, рядом со своей мамой, и с широкой улыбкой показывал ей свой рисунок.              — Я из школы шёл, а надо мной самолёт как пролетит! Смотри, смотри! Классный, да?! — Его распирало от счастья.              Мама Виктора, взрослая, но ещё молодая женщина с каре, мягко улыбнулась и оторвалась от своего занятия, — нарезания моркови на разделочной доске, — чтобы взять в руки сокровище своего сына:              — Ого, какой большой! Ты умница, так красиво нарисовал. Покажи папе, когда он с работы придёт.              — Обязательно! Он тако-о-ой огромный был! — Виктор уже перескочил обратно на тему самолёта и расставил руки в стороны, показывая маме, каким размером тот обладал.              Они продолжали свой повседневный, светлый разговор, даже не замечая, что находились в доме не одни.              «Хороший мальчик, любознательный. Так интересуется техникой. Может быть, вырастет инженером». — Улыбался Он, глядя на столь тёплую картину перед собой.              Через секунду окружение изменилось: солнце ещё только начинало вставать над большим городом, на улице было прохладно, и даже воробьи, сидевшие на ветках зелёных деревьев, казались сонными. Теперь Он видел Виктора в окружении друзей: по дороге в школу они болтали о всяком, о чём могут болтать дети, но вскоре их разговор пришёл к самолётам. Конечно, активнее всех эту тему поддерживал Виктор, так рьяно, даже немного навязчиво делясь своим мнением. Иногда он перебивал друзей, иногда не давал им и слова сказать, хотя временами вспоминал, что не один имеет право голоса.              «Очень активный мальчик, но немного зациклен на себе и не всегда слышит других. Ну, он ребёнок, это понятно. И он, и его родители могут это подкорректировать при желании». — Его наблюдатель почесал затылок, отмечая у себя наличие головы. В конце концов, он так и не знал, кем является и существует ли вообще.              Сцены менялись одна за другой: вот Виктору восемь лет, девять, десять. В его взрослении не было ничего особенного, обычные переживания, обычные радости, ошибки, удачи и выученные уроки. Виктор всё так же обожал самолёты и часто рисовал их, начал изучать их строение и читал все документы об этих крылатых машинах, до каких только мог добраться. У него были замечательные родители: любящие, искренние, они души не чаяли в своём чаде и многое ему позволяли и покупали. Что касалось друзей Виктора, то здесь не было всё так однозначно: один, Денис, действительно считал его своим другом и любил проводить с ним время, а второй, Игнат, завидовал чёрной завистью его успехам в учёбе, его увлечению самолётами и его безбедной жизни. То был не настоящий друг, но Виктор об этом даже не догадывался, доверяя ему все свои тайны и мечты.              «Второму мальчику мешает не только зависть, но и характер Виктора: непоседливый, болтливый и чуточку эгоистичный. С таким не каждый может дружить. Первому мальчику, Денису, удалось наладить гармонию с Виктором, а второй уже начинает уставать от этой компании», — Он продолжал размышлять.              Перейдя в средние классы, Виктор не изменял себе: оставался всё таким же открытым, разговорчивым и полным идей. Он не мнил себя выше других, но действительно был сосредоточен на своём благополучии, не всегда замечая настроение остальных людей. В школе всё оставалось прежним, изменилось лишь то, что Виктор завёл себе ещё одного друга: паренька из параллельного класса, тоже любителя техники, правда, не самолётов, а поездов. Они общались всё больше, проводили время вместе всё чаще, и Виктор начинал отдаляться от своих старых друзей. Денису, верному товарищу, было обидно, но он держал всё в себе, а Игнат же использовал сложившуюся ситуацию как предлог, чтобы наконец уйти от этой фальшивой дружбы. Верно будет сказать, что для Виктора их разрыв стал настоящим ударом. Так он впервые познал, что такое уход людей из твоей жизни. И что такое ложь.              — А ты знал, что он так меня ненавидит? — мрачно спрашивал Виктор, сидя на кровати в своей комнате.              — Нет, для меня самого это было шоком, — ответил Денис, с непониманием качая головой.              Комната Виктора поменялась за минувшие годы: теперь стены стали зелёными, со взрослыми, симметричными узорами, кровать превратилась в обычную, прямоугольную, а с пола исчезли все игрушки. Но одно оставалось тем же: рисунки самолётов, висящие на одной из стен. Виктор вздохнул, а внутри него кипела злоба, смешанная с разочарованием. Его друг испытывал то же самое, направляя все эмоции на бросившего их товарища, но в то же время в глубине души чувствуя, что этот урок нужен был Виктору. Хотя бы для того, чтобы научиться больше ценить людей вокруг, а не забывать о них, как об игрушках, когда в твоей жизни появляется кто-то новый.              — А мне казалось, что мы с ним так хорошо общались. Я ему рассказывал всё, доверял всё, — с уст Виктора слетел сухой смешок. — Это, выходит, любой может мне в лицо врать.              Денис скривился:              — Ну что ты сразу расклеился? Ещё не хватало, чтобы ты начал ярлыки на всех вешать.              — Наверно. — Виктор пожал плечами, а затем перевёл тяжёлый взгляд на своего друга. — А ты хоть действительно хорошо ко мне относишься?              — Ну, конечно. Ты только не забывай обо мне и не забивай на меня, окей? — Тот приподнял брови, говоря вроде и в шутку, а вроде и серьёзно.              И он не лгал: Виктор действительно был ему дорог, как товарищ, даже несмотря на обиду. Впрочем, именно поэтому Денис и решил намекнуть ему на своё недовольство, надеясь, что им с Виктором не придётся в будущем прощаться так же, как с Игнатом. Виктор, к сожалению, намёк не понял, восприняв просьбу буквально:              — Я на тебя никогда не забивал.              Денис мог бы продолжить этот разговор, но не стал: не решился.              «Опять Виктор не замечает чувств других». — Вздохнул его молчаливый наблюдатель.              После произошедшего Виктор послушал своего друга и не стал относиться ко всему миру с опаской, но, тем не менее, некоторое недоверие по отношению к другим людям у него всё равно появилось. Он начал вести себя осторожнее и уже не доверял все секреты друзьям, где-то глубоко, очень глубоко в душе опасаясь нового предательства.              Время шло, перед Его лицом менялись картинки, бежали одна за другой, то поражая сочными цветами, то заставляя впадать в уныние от серости. Наконец, сцена остановилась: Виктор поступил в университет гражданской авиации, решив стать пилотом. Его дороги с друзьями разошлись по разным профессиям, но они так и продолжали поддерживать связь и встречаться по выходным. В университете Виктор быстро обрёл новых товарищей и с огромным рвением изучал профессию мечты. К сожалению или к счастью, его молчаливый наблюдатель ошибся, и парень пошёл учиться не на инженера. Родители Виктора к его выбору относились по-разному: мама переживала за сына, а вот отец гордился им. Первые три месяца дела у Виктора шли более чем хорошо, но затем начали появляться проблемы: конфликты. Если точнее, один, возникший из-за девушки по имени София, с которой Виктор познакомился на вечеринке своего нового товарища. Довольно типичная и даже обычная ситуация, но для него, ещё не опытного птенца, она казалась ужасно запутанной: им с этим товарищем нравилась София, и когда они поняли это, то дружба их внезапно дала трещину. Каждый пытался завоевать даму своего сердца, а Виктор начал прибегать к не самым светлым методам: в глазах Софии опускал своего оппонента, добавляя к событиям его биографии излишне ярких красок.              «Опять эгоизм в нём взыграл. Никогда бы не подумал, что Виктор опустится до того, чтобы выдумывать о других небылицы». — Покачал головой молчаливый Он.              Хоть Виктор и старался изо всех сил, но девушка всегда держала его на расстоянии, называя другом. Он нравился ей, но лишь как человек. Правда, то была ложь: его молчаливый наблюдатель знал, что София на самом деле питала к Виктору негатив, прекрасно зная, что он очернял своего товарища. Она не испытывала к нему ненависти или отвращения, но и не чувствовала симпатии, предпочитая оставлять его максимум в кругу своих хороших знакомых. София не решалась произнести это вслух, не хотела разжигать конфликт. Кроме того, и товарищ Виктора, тоже боровшийся за её сердце, никак не мог расположить её к себе. Дело не в том, что София была слишком разборчивой дамой, а в том, что у неё уже имелся предмет воздыхания.              «Ох уж эти молодые: я будто мелодраму смотрю».              Сия непонятная ситуация длилась несколько месяцев, до тех пор, пока София всё же не сошлась с тем, кто ей всё это время нравился. Так и Виктор, и его товарищ оказались у разбитого корыта. То было второе потрясение для юнца, из-за которого он ещё долго переживал, думал, что же с ним не так, почему София отвергла его, почему предпочла другого. Тогда Виктор, стараясь заглушить собственную боль, стал чаще ходить на вечеринки студентов и налегать там на алкоголь, не найдя иных способов дать выход эмоциям. Пьяная пелена убаюкивала его, дарила обманчивые спокойствие и веселье, помогала забыться. Он пил осторожно, аккуратно, дабы в университете ничего не заметили и не заподозрили. Если бы это случилось, Виктор мог не только получить суровое наказание, но и вовсе вылететь с учёбы, тем самым обрубая крылья своей мечте о самолётах и небе. Как бы ему сейчас ни было больно, но он точно не хотел терять всё это.              «Выбрал самый лёгкий путь. Мне казалось, что ты сильнее».              Вновь замелькали картинки, засуетились многочисленные образы и заскользили мимо Его глаз сцены из жизни Виктора. Хоровод продолжался: второй курс университета, третий, пятый, выпускной и поиск работы. Виктора приняли в авиакомпанию, он смог получить место второго пилота и теперь усердно старался, дабы однажды стать капитаном корабля. Время неумолимо утекало, а в жизни Виктора теперь были одни полёты да алкоголь иногда, вечерами, чтобы никто не видел. Он ни разу не перебрал, ни разу не явился на рейс пьяным, ибо понимал, как много от него зависит. Спустя пять лет он стал капитаном корабля, как и хотел, ведь обладал прекрасными навыками и обширными знаниями, которые не раз доказывал на практике. Сбылась его мечта, чему Виктор был несказанно рад. Родители гордились им, как и друзья. Его мама уже не так сильно беспокоилась о нём и не пыталась отговорить от выбранного пути, она приняла всё, как есть, хоть и продолжала тревожиться за сына.              «Ну, всё у него вроде бы наладилось, только вот он до сих пор одинок и страдает от этого».              Прошло ещё два года. Это был день рождения Дениса, давнего друга Виктора. Весёлой компанией они пили всю ночь напролёт, несмотря на то что на следующий день у Виктора должен был быть рейс. Денис спрашивал его:              — А ты точно сможешь утром нормально самолёт вести?              — Конечно! Я буду, как огурчик! — отвечал Виктор.              Правда, утром он как огурчик не был. Голова его гудела, виски сдавливало тисками, а звуки казались слишком громкими, раздражающими. Виктор выпил таблетки, чтобы прийти в себя и немного облегчить состояние, но сильно лучше ему не стало. Уже будучи в кабине самолёта, он решил не говорить второму пилоту о своём состоянии, ибо знал, что оно ни на что не повлияет, а он, как и всегда, справится с полётом и доставит всех пассажиров в аэропорт в целости и сохранности. Виктор полностью сосредоточился на своей задаче, собрал всю волю в кулак, и вскоре огромная летающая машина поднялась в воздух. Первые часы полёта проходили стабильно, не возникало никаких проблем и, хоть головная боль не проходила, он умело контролировал ситуацию. Так ему казалось. Немного позже обстоятельства начали меняться, погодные условия изменились, стали довольно сложными: поднявшийся сильный ветер и облачность затрудняли видимость. Виктор знал, что сейчас ему необходимо быть особенно, максимально внимательным, он сосредоточился, даже не замечая, как всё постепенно начинало валиться из его рук. На высоте десять тысяч метров он заметил, что контрольные приборы периодически давали сбои, но списывал всё на усталость и головную боль. Внезапно в кабине раздался сигнал тревоги. Второй пилот, молодой парень, в этот момент увидел, что один из основных индикаторов показывал резкое снижение высоты. Виктор чувствовал, как гулко, бешено колотилось его сердце, он пытался сделать хотя бы что-то, но ситуация только продолжала ухудшаться. Ветер усилился, и самолёт начал резко трястись, некоторые пассажиры запаниковали, но стюардессы успокаивали их, убеждали, что скоро всё пройдёт.              Виктор же продолжал свои попытки маневрирования воздушным судном, полагаясь на навыки и опыт. Казалось, он даже не думал снизить скорость и подготовиться к возможным турбулентным условиям. Дрянная, нарастающая головная боль не давала мыслить ясно, не позволяла реагировать на изменения так же бойко, как и всегда. Виктор не замечал, как его концентрация начала ослабевать. Когда они вошли в зону сильной турбулентности, самолёт неожиданно стал терять высоту. Виктор пытался стабилизировать ситуацию, но, казалось, что у судьбы были совершенно иные планы. Второй пилот, растерянный, напуганный, почти в истерике кричал Виктору варианты по восстановлению высоты, но тот слишком сильно сосредоточился на собственных ощущениях и так и не смог уловить момент, когда его внимание было уже слишком рассеянным, чтобы самостоятельно, в одиночку продолжать какие-то действия.              В конечном итоге, самолёт не выдержал нагрузки и начал стремительно падать на землю. Уже ничего нельзя было сделать, никого нельзя было спасти. Пассажиры кричали, кто-то плакал, кто-то молился, а кто-то в оцепенении вжался в сиденье. В кабине пилота помощник Виктора истошно вопил, пытался взять управление на себя, но всё было тщетно. Сам Виктор уже не пытался что-то сделать, он с белым, каменным лицом смотрел вперёд, на неминуемо приближающуюся землю. За секунду до того, как самолёт врезался в неё, он подумал лишь о том, что мама, наверное, не зря постоянно за него тревожилась.              Раздался оглушительный взрыв, и крылатую машину вмиг объяло пламя. Оно не щадило никого, не собиралось отступать и пожирало всё на своём пути. В тот день в самолёте находился двести сорок один человек.              Молчаливый наблюдатель досмотрел эту сцену до самого конца, не отрываясь ни на миг. Он слышал крики выживших людей, чувствовал запах сгоревшей человеческой кожи и видел ненасытное, жадное пламя, готовое стереть в ничто, поглотить даже самую крохотную надежду на спасение. Он стиснул руки в кулаки и закрыл глаза. Губы Его сами собой сложились в тонкую полоску.              «Идиот. Ты утянул за собой стольких людей. Ты никогда не мог усмирить свой эгоизм, никогда. Даже не пытался отучить себя от бутылки, и вот результат. Несмотря на все твои хорошие черты, ты по своей же глупости стал убийцей. Идиот». — Он скрипнул зубами. Его раздирало изнутри отчаяние.              Он стоял посреди пожара, не чувствуя ни жара огня, ни порывы горячего ветра, но стоило Ему моргнуть, как всё в одно мгновение исчезло. Вокруг вновь была одна лишь непроглядная тьма, будто Он находился в комнате с чёрными стенами, полом и потолком. Он не понимал, что происходит, вертел головой по сторонам, но не мог заметить ничего.              — Да будут слова твои тобой же услышаны, смертная душа. — Из ниоткуда и одновременно отовсюду вдруг донёсся высокий мужской голос. Такой спокойный, величественный.              Он отчаянно поворачивался то в одну, то в другую сторону, но спустя секунду до него донеслись шаги, размеренные и тихие. Сердце Его пропустило удар, и Он настороженно посмотрел в сторону звука: к нему шёл мужчина в красных одеяниях, а на голове его был надет капюшон с короной из серых перьев, скрывающий лицо своего обладателя. Незнакомец степенно приближался к Нему, на поясе его с одной стороны висел свёрнутый в кольцо хлыст, а с другой — серебряный скипетр.              — Кто ты? — спросил бывший наблюдатель.              В Его голове роилось множество вопросов, но первым Он решил задать именно этот.              — Я есть Судья загробного мира, и пришёл к тебе с одной лишь целью: хочу собственными глазами узреть, как ты свершишь собственную судьбу. — Мужчина подошёл к нему близко.              Но молчаливый наблюдатель никак не мог рассмотреть его лицо. Непонимание накрывало с головой:              — Судья? Что? В каком смысле «свершишь собственную судьбу»? Объясни, что происходит!              Под конец Он не сдержался, повысил голос и сделал шаг к незнакомцу в бордовом. Голос Его, казалось, поглощала сама тьма, не давая эху и шанса на появление.              — Умолкни, смертный. Благодать моя не бесконечна. — Тон мужчины поменялся, в нём скользнули нотки недовольства. — Ты есть душа, чьё тело находится на одре смертном в мире людском. Как страж загробного мира, я дарую тебе шанс спастись: выбери сам себе приговор, и я исполню его, как того ты пожелаешь.              — Подожди, — до Него начало медленно доходить, и Он нахмурился, не веря сам себе, — я умер? Как я должен выбрать себе приговор, если даже не помню, кто я? — терпение его заканчивалось, а загадки незнакомца раздражали.              Судья невозмутимо продолжил:              — Ты уже знаешь, кто ты. Ты видел себя и жизнь свою грешную. Так вспомни же, о душа, кто ты на самом деле.              Стоило этим словам сорваться куда-то в темноту, как Его голову внезапно, словно порыв ветра, наполнило одно очень важное осознание: он и есть Виктор. Тот самый человек, который погубил столько жизней, который не справился с собственным эгоизмом и так сильно мечтал о небе. Когда память вернулась, Виктор в ужасе распахнул глаза, дыхание его сбилось, и он сделал несколько шагов назад, отрицательно мотая головой. Понимание, такое холодное, наполненное кошмаром, разливалось по всему его телу. Он стиснул рукой волосы и ошарашенно уставился в чёрный пол. Дышал часто, хрипло, будто при астме.              — Ты наблюдал за собственным бытием в мире живых, видел истинное отношение людей к тебе, смотрел на жизнь свою со стороны. — Судья принялся медленно, царственно ходить вокруг Виктора. — А теперь молви, о заблудшая душа, достоен ли ты возвращения?              — Я… Я… — Тот никак не мог поверить в происходящее, не был в силах принять, что жизнь этого эгоистичного, хоть и талантливого человека, принадлежала ему. — Я же… Умер… Как я могу воскреснуть?              — То не воскрешение будет, а отдание в тело бренное твое. Сейчас ты на грани смерти и жизни, но можешь ещё побороться за себя самого. Лишь докажи мне, что достаточно в тебе силы для этого.              — И… Каким образом? — Взгляд Виктора был пустым, напуганным.              — Побори грехи и сомнения свои, заблудшая душа, и тогда я верну тебя в мир живых. — Судья остановился перед его лицом.              Ещё несколько секунд между ними висело молчание, Виктор бегал глазами по черноте под красным капюшоном, но вдруг ощутил, как проваливается куда-то вниз. Нечто ледяное и мерзкое засасывало его вниз, словно в болото. Виктор инстинктивно пытался за что-то ухватиться и в последний момент, перед тем как окончательно уйти под толщу мрака, зацепился обеими руками за край твёрдого пола, того, на котором стоял Судья. Виктор в панике пытался посмотреть вниз или вбок, стараясь увидеть, что именно происходит, и, когда понял, сердце его пропустило удар: в пустоту, в само небытие его утягивали сотни чёрных рук, впившихся склизкими пальцами ему в ноги, в шею, в торс, пытавшихся отцепить его от пола, всё увеличивая свою силу. Виктор держался, как только мог, он пытался ногами отбиться от конечностей, что так рьяно хотели утащить его за собой, но это не давало особого результата. В голове его хаотично мелькали мысли:              «Господи… Господи, я не хочу умирать! Не хочу! Что делать?! Что мне делать, они тащат меня вниз!»              Тем не менее, на задворках сознания Виктора уже появлялось понимание того, что от него требуется: выбраться отсюда, оказаться сильнее тьмы, которая пыталась поглотить его. Он крепко стиснул зубы, почти до скрипа, и напрягся изо всех сил, стараясь скинуть хотя бы с одной ноги противные холодные пальцы, упираясь в твёрдый пол руками и подтягиваясь вверх. Но чем больше он сопротивлялся, тем туже становились тиски чёрных конечностей. Те, что были на шее, начинали сдавливать её, лишали Виктора воздуха и только усугубляли ситуацию. Виктор весь покраснел, глаза его грозились и вовсе вылезти из орбит, но что бы он ни делал, не мог освободиться из цепких пут. Ещё какое-то время он боролся за собственную жизнь, но в последний момент понял, что силы иссякли. Руки его начали соскальзывать с твёрдого пола, Виктор поднял полный ужаса взгляд на Судью, но смог разглядеть под капюшоном лишь прядь чёрных волос и внимательный, сосредоточенный взгляд аметистовых глаз. То было последнее, что Виктор увидел в своей жизни. Руки его ослабли, и он отпустил край пола, тут же резко, мгновенно уходя с головой в черноту склизких рук. Он не кричал, не сыпал проклятиями и не сетовал на судьбу: замер, как заяц в свете фар. Так же, как замер в самолёте за несколько метров до столкновения с землёй.              Когда чёрные руки полностью поглотили Виктора, они медленно исчезли, возвращая обратно твёрдую тьму. Вновь повисла тишина, такая гнетущая, мёртвая. Судья одно мгновение постоял на месте, глядя туда, где только что был Виктор, а затем развернулся и направился в пустоту. Вскоре его фигура, облачённая в бордовый, и вовсе скрылась из виду.              А в это время в мире живых на операционном столе умер капитан рухнувшего корабля. Его звали Виктор.                     Эс телепортировался обратно в свой зал в Вередиктуме. Оказавшись посреди родных стен из белых плит, он выдохнул и скинул с головы капюшон:              «Надо же, он так и не смог простить себе свои же грехи. Ну, что ж, его выбор. Теперь мне предстоит судить его душу на обычном Суде».              И правда, буквально через несколько минут за деревянной трибуной перед огромными чёрными весами возникла фигура Виктора, облачённая в белое. Эс в это время уже сидел на троне, гордо подняв подбородок и вновь набросив на голову капюшон:              «Осталось отправить его душу туда, где ей самое место».                     Бесконечное тёмное пространство над залом, заменяющее собой потолок, разрезал громкий крик боли. На белом полу перед Эсом, держащим в руке длинный хлыст, сидел Виктор, с силой втягивая воздух сквозь сжатые зубы и сминая пальцами белую рубашку на своей груди. Прошла секунда, полная невыносимого напряжения, и его тело вдруг объяло рыжее пламя, голодное, беспощадное. Он замотал головой, пытаясь скинуть его с себя, вновь закричал, ещё более болезненно, страшно, и через мгновение пропал, исчез в адском огне, что перенесло его прямиком в Преисподнюю. Отныне Виктор будет искупать свои грехи целую вечность, пока душа его не исчезнет из этого мира окончательно. В зале воцарилась тишина, которая после отчаянных воплей казалась слишком резкой, звенящей. Стражи в чёрных плащах, стоящие у колонн, как обычно не издавали ни единого звука, не двигались и не дышали. Виктор на Суде вёл себя довольно спокойно, поэтому их участие сегодня не потребовалось. Когда слух привык к обычному молчанию зала, Эсфир снял с головы капюшон и подумал, поднимая брови:              «Я тоже, как Судья, не мог простить этому смертному его прегрешения, ибо не увидел в нём искреннего раскаяния. Тогда понятно, почему он во тьме не справился с собственными сомнениями».              Он поправил взлохматившуюся чёлку и уже хотел направиться по своим делам, — например, посетить Сад и после поиграть на скрипке, — но остановился, сделав шаг, когда услышал, как дверь в его зал открылась. Массивная конструкция впустила гостя внутрь, а затем медленно закрылась, сверкнув серебром в тусклом свете космоса. Посетителем оказался Като. Увидев Эса, он пошёл к нему, а на лице его появилась улыбка:              — Привет. Смотрю, ты уже закончил? Как сегодня прошёл Суд над заблудшей душой?              — Привет, два дня уже тебя не видел. — Эс широко улыбнулся в ответ и зашагал к Като. — Да, только что отправил бедолагу на костёр к чертям. Как понимаешь, он проиграл в схватке со своими грехами.              Оказавшись близко к друг другу, они обменялись короткими дружескими объятиями и по-братски похлопали друг друга по спине.              — Печально слышать. Мне казалось, смертные будут более стойкими, когда дело касается их возможного возвращения в мир живых, но, оказывается, многие не могут себе этого позволить. — Като покачал головой и упёр одну руку в бок.              Эс же махнул рукой и зашагал вперёд, к двери, при этом кивком головы зовя друга за собой:              — Они боятся своих грехов, не могут принять их и, понимая, что уже одной ногой в могиле, просто сдаются. Знаешь, это даже вдохновляет на написание новой мелодии. Это будет что-нибудь печальное, с нотками тоски и надежды.              Като шёл рядом с Эсом, даже не спрашивая, куда именно они направлялись:              — Звучит интригующе.              Тот Суд, о котором они говорили, назывался Судом над заблудшей душой, и процесс его проведения совершенно отличался от обычного. На него попадали души, застрявшие между жизнью и смертью по причине того, что их физическое тело находилось на грани гибели, а шансы спасти его ограничивались минутами. Такая душа проходила через особый ритуал: Судья находил её, после чего полностью стирал ей память и заставлял в качестве наблюдателя смотреть на собственную жизнь, которую душа успела прожить, ещё будучи на Земле. Не зная, кто перед ней, она должна дать оценку «незнакомцу», его действиям и мыслям, также она могла слышать все мысли людей вокруг, таким образом узнавая, что другие думали о ней на самом деле. После просмотра всех событий жизни Судья, до этого незримо контролировавший ситуацию, являлся перед душой и возвращал ей память, после чего она должна была пройти последнее испытание: побороть собственные грехи и сомнения, те самые чёрные руки, дабы доказать свою жажду жизни и вернуться обратно в тело. Если душа, даже после всего увиденного, сохраняла силу воли, обычно ей не составляло труда выбраться из холодного болота, а если нет… С ней происходило то же самое, что произошло с Виктором. Судья лишал её возможности возвращения и забирал на обычный Суд, где уже определял, в Ад или в Рай уготован ей путь. Довольно простая, но в то же время невероятно сложная система, где смертному давали шанс самостоятельно решить, достоен ли он жизни.              — Но займусь я этой грустной мелодией после того, как закончу одну очень важную для нас с тобой работу, — произнёс Эс, продолжая разговор. Он потёр ладони между собой.              Като, когда услышал последнюю фразу, повернул к нему голову, а во взгляде его красно-розовых глаз мелькнул свет.              — Ты всё же пытаешься дописать композицию, которую хотел подарить нам с наставником? — он спрашивал аккуратно, чуть тише, чем говорил до этого, ибо понимал, что для них с Эсом это была и вечно будет слишком болезненная тема.              Тем не менее, Эсфир приподнял уголки губ:              — Да, пытаюсь. Подумал, что уже пора набраться храбрости и закончить её.              — Я счастлив слышать это, правда. — Като весь просветлел. Он действительно был рад за своего друга. — Буду с нетерпением ждать, когда ты сыграешь её мне.              — С тебя танец. — Эс шутливо пихнул его в бок.              Като ухмыльнулся и согласно кивнул:              — Ну куда же без этой твоей просьбы. — Он помолчал ещё секунду, а затем на губах его появилась тёплая улыбка. — Постараемся вместе, чтобы наставнику понравилось.              Эс опустил взгляд в пол, но следом ответил ему негромким «угу». Он пока ещё не был уверен насчёт своей затеи, но понимал, что не сможет вечно бегать от желания написать для Алтера мелодию. Сейчас, когда эмоции уже улеглись под налётом времени, стоило попробовать.              Они с Като дошли до огромной двери и вскоре вышли из зала, решив немного поговорить о всяком, пока у них выдалось свободное время. И вновь обитель Эсфира погрузилась в непроглядную тишину.