Высшая Воля

      Като находился в Саду, рассматривал раскрывшиеся бутоны цветов, о которых сейчас так много говорили Судьи. И правда, их красота превосходила все ожидания: они обладали ярким оранжевым цветом, словно солнце, к сердцевине плавно перетекающим в жёлтый. Многие пришли полюбоваться лучезарной диковинкой, поэтому в Саду народу было больше, чем обычно. Карми тоже хотел прийти, но передумал и выбрал вместо созерцания обучение своего ученика. И оно более чем правильно. Като приглашал с собой и Эса, но тот пообещал заглянуть позже, когда появится свободная минутка. Нет, не от Судов. От создания той самой композиции, которую он так хотел написать для наставника. Полностью понимая Эса, Като даже не подумал настаивать на своём предложении и оставил друга в тёплых пучинах вдохновения. И вот теперь он бродил по Саду, по той его части, где ещё были видны дивные оранжево-жёлтые цветы из-за спин других Судей, облачённых в бордовое. Мирное времяпрепровождение, в некоторой степени ленивое. Като шагал по каменной дорожке и думал, вслушиваясь в шум маленького водопада недалеко от себя:              «В последнее время Судов стало немного меньше. Смертные по какой-то причине прекратили умирать с обычной частотой? Конечно, это приятная новость, но любопытно, что за ней стоит».              Он выдохнул и опустил веки. Со стороны входа в Сад вдруг послышался шум, в общем коридоре гул голосов стал громче. Като открыл глаза и повернул голову ко входу. Шум всё нарастал и нарастал, как и явное непонимание Судей, находившихся в коридоре. А затем послышался резкий, бьющий по ушам щелчок хлыста. Ещё, ещё и ещё. К гомону внезапно присоединились отчётливые звуки падения, будто на пол сталкивали мешки картошки. Совсем близко. Поднималась паника.                            Эс играл на скрипке в своём зале, стоя под большим вытянутым окном. Космический свет падал на него, элегантно выделяя красивые черты лица, придавая волосам призрачный серебристый блеск и укутывая его образ вуалью таинственности. Эс играл вдохновенно, виртуозно, с уверенностью и твёрдостью двигая смычком по чёрным струнам. Мелодия, звонким ручейком лившаяся из его инструмента, была такой освежающей, плавной и немного игривой. Ещё пара нот — и её темп начал меняться. Ручеёк превратился в реку, большую и степенную, в ритме композиции заскользили спокойствие и царственность, и как только Эс добрался до самого края этого чистого течения, его скрипка взвизгнула и резко умолкла. Её последний стон пронёсся эхом по сводам судейского зала и исчез во тьме бесконечного потолка. Эс нахмурился и открыл глаза, посмотрел в пол:              «Я смог отразить детство и юность вместе с наставником, но дальше… Нужно отразить его уход из нашей жизни. Это будет сложно, но мне необходимо это сделать. Хотя бы ради себя и Като».              Он вздохнул, поудобнее расположил скрипку на плече и уже хотел положить на неё подбородок, как услышал в коридоре за дверью грохот. Он отвлёкся и повернул голову к его источнику, прислушался. Складывалось впечатление, будто кто-то ворвался в чей-то личный зал и с силой захлопнул дверь. Эс приподнял одну бровь:              «Кто-то поругался, что ли?»              Он отвернулся обратно к окну и собрался продолжить игру, но его внимание вновь привлекли посторонние звуки. Теперь их стало гораздо больше: множество шагов по коридору, явно спешащих, будто бежала группа Судей, открывающиеся и закрывающиеся двери. И, наконец, чьи-то громкие, неразборчивые возгласы. Эс, немного подумав, отложил скрипку на подоконник и направился к двери, намереваясь проверить, что там вообще происходит у остальных. Неужели большой конфликт? Он был на половине пути к выходу, когда дверь в его зал сама отворилась, и внутрь вбежали трое Судей. Эс остановился и внимательно посмотрел на них, понимая: с ними что-то не то. Их лица закрывали чёрные маски, а в их руках — хлысты, все в крови, как и сами Судьи.                            В Вередиктуме начался хаос. Отовсюду слышались крики, щелчки тысячи хлыстов и гул от разрушений. Большая, даже огромная группа Судей в чёрных масках внезапно атаковала своих сородичей, нещадно убивая всех, кто попадался на пути. В общих коридорах, на полигоне, в кафе, в личных залах — везде гремела яростная битва. Не осталось ни одного сантиметра родины Хранителей Земли, которую не оросила кровь её детей. Потери шли с обеих сторон: пол устилали трупы изуродованных, искалеченных хлыстами как обычных Судей, так и повстанцев в масках. Вередиктум нещадно ломался: многие применяли силу гравитации, тем самым нанося ущерб всему вокруг. Крошились в песок колонны залов, переворачивались столы в кафе, с невыносимым грохотом падали стены коридоров, оставляя за собой руины, освещаемые космосом. Особенно большие обломки придавливали Судей, и за секунду до того, как они выбирались из-под завалов с помощью гравитации, их убивали собственные сородичи. Повстанцы не жалели сил, зверствуя над телами поверженных противников: они всеми силами старались не просто стереть физическую оболочку своего рода, они стремились окончательно убить его, разрубить ту самую Разумную Пустоту, которая и являлась настоящим Судьёй. Если это не выходило сделать, они злились, свирепели ещё больше и атаковали с новой силой. Суматоха, кровь, щелчки и звуки раздираемой плоти — всё слилось в единое месиво, среди которого иногда становилось невозможно разобрать, кто друг, а кто враг. Судьи не чувствовали боли, каждый из них предусмотрительно отключил в себе способность ощущать её, а потому кричали они не из-за отрубленной ноги или выбитого глаза, они кричали от ярости, от непонимания и шока. В первые минуты битвы повстанцы успешно лидировали: они застали собратьев врасплох, благодаря чему выиграли для себя преимущество, но затем ситуация стала стремительно меняться. Обычные Судьи вступили в схватку с изменниками, беспощадно карая их. Особенно жаркий гнев у них вызвал призыв одного из повстанцев:              — Искоренить произвол Творцов! Мы изменим суть этого мира!              Это было нападение с целью переворота. Это был бунт, самый первый за всю многомиллионную историю Вередиктума. Казалось, что нападали дефектные Судьи, но этому утверждению противоречил один очень важный факт: Верховные до сих пор не появлялись, а это значило, что им не поступало никаких сигналов об измене. Кто-то орал сквозь толпу и грохот битвы:              — Приведите Верховных! Скорее!              Но всех, кто хотя бы пытался приблизиться к части Вередиктума, где обитали Верховные, беспощадно убивали, как и тех, кто пытался телепортироваться. Кровь лилась рекой, тысячи тысяч Судей теряли свои физические тела и были вынуждены блуждать в небытии, а кого-то уничтожали полностью, не оставляя ни единого шанса на воскрешение. Среди этой крови, среди жестокости и неопределённости, сквозь разруху и завалы незаметно пробиралась куда-то чёрная, как смоль, змея. Её никто не замечал, а двигалась она быстро, проворно, то и дело ныряя в тени и прячась в них. В это же время Катриэль сражался в Саду, там, где на любующихся цветами Судей напали повстанцы. На лице его не отражалось ничего, кроме пугающе холодного, всепоглощающего мрака. Взгляд его сделался колким, полным сдерживаемого гнева. Като сражался резко, не церемонясь с предавшими родину сородичами: в очередной раз он напал на врага первый, будто в танце, начиная зажимать того в угол. Поворот, поворот, прыжок — Като уклонился от удара. Ещё поворот, уход в сторону и уверенный замах — он с силой опустил хлыст и отрубил противнику руку, держащую оружие. Не дожидаясь ответной реакции, Като гравитацией сломал тому ногу, мелькнули фиолетовые нити — отрезал ему вторую, а затем всё той же гравитацией разрушил его скипетр, дабы враг не смог восстановить себя или своих подельников. Кровь летела брызгами, мешали другие участники битвы, но выбирать место посвободнее было некогда. Закончив с одним противником, Като переходил к другому. Иногда он пропускал их удары и на его теле появлялись глубокие порезы, быстро наполнявшиеся кровью. Ему рассекли бровь, сильно ранили шею. Один раз ему сломали ноги, но Судьи рядом успели ему помочь с помощью своих скипетров прежде, чем те выбили у них из рук и уничтожили. Като и сам старался помогать другим, ибо понимал, что подобная битва могла длиться вечность: обе стороны могли как постоянно убивать друг друга, так и лечить, кроме того, никто из них не уставал, а это значило, что единственным путём к победе становилась лишь выдержка. Нужно дождаться прихода Верховных.              «Я не буду убивать предателей: они могут рассказать полезную информацию о том, что им в головы взбрело», — Като думал трезво, рационально, отбросив в сторону любые чувства к собственному народу.              Сейчас совершенно не до этого. Судьи продолжали убивать друг друга в Саду, среди зелёных растений и каменных дорожек. Они окрашивали воду маленького пруда в красный и топтали ногами, уродовали дивные оранжево-жёлтые цветы, которыми любовались буквально пять минут назад. Като пробирался сквозь толпу к выходу: он хотел найти Эса. Хотел убедиться, что с ним всё в порядке, с его единственным оставшимся в живых членом семьи. То было единственное чувство, которое Като никак не мог подавить — страх. Отчаянный, раздирающий изнутри и рисующий в голове самые ужасные образы. Като боялся, что потеряет Эса, а потому хотел любой ценой найти его, даже несмотря на то, что разумом понимал: Эс — сильный Судья, который сможет себя защитить. Под ногами Като то и дело мешались трупы или отрубленные конечности, изувеченные и отрезанные головы, постоянно приходилось следить за обстановкой вокруг, чтобы не оказаться под обломками стен и стволами падающих деревьев, вовремя изворачиваться от проходящих рядом боёв и следить за всеми сторонами разом, избегая особенно горячих стычек и верёвок длинных хлыстов, то и дело проносившихся над головой с тихим свистом. Воздух разрезали фиолетовые нити, уши закладывало от обилия громких звуков, а иногда — от грохота разрушений вокруг. Прорываясь к выходу сквозь сородичей, Като на одно лишь мгновение захотел остановиться, с болью, терзающей изнутри, обернуться на родной Вередиктум, который разрушался прямо на его глазах, но тут же подавил в себе это желание, стёр его из души и сознания.              «Сейчас не время сокрушаться о кирпичах и камнях, у меня семья в опасности». — У Като была совершенно иная цель.              Он ускорился. Выход был уже совсем близко, когда Като почувствовал, как нечто с неописуемой силой, резко сожмало его руку вокруг локтя и вдруг рывком потянуло назад. Не успев вовремя удержать равновесие, Като рухнул на пол, и это нечто протащило его за собой лицом вниз ещё пару метров, прямо по крови и острым останкам плит. Местами особенно опасные углы пропороли его одежду, оставили длинные, короткие, глубокие и мелкие порезы. Тем не менее, Като так и не выпустил из рук свой хлыст, крепко сжал его пальцами. Когда движение прекратилось, он стиснул зубы и поднял голову, дабы увидеть, кто посмел помешать ему. Его руку опутал чужой хлыст, который держал Судья в чёрной маске. Плечи повстанца странно дрожали, будто он то ли беззвучно смеялся, то ли плакал, то ли просто трясся от только ему ведомых причин. Като чувствовал, как внутри него начал закипать гнев, такой холодный, но в то же время обжигающий не хуже огня. Лицо его на секунду скривилось от волны негатива, он быстро поднялся на ноги, схватил рукой, которую опутали, хлыст противника и изо всех сил рванул на себя, надеясь сбить изменника с ног или хотя бы отобрать его оружие.              Не повезло: повстанец разгадал его план и направил на Като купол гравитации, чтобы раздавить его. Като успел среагировать, ощутил, как давление вокруг него слишком сильно сгущается, а потому мгновенно окружил себя собственной силой гравитации. Столкнувшись, два купола просто исчезли, оставив после себя неприятную ударную волну. Като терял терпение, но держал себя под контролем: ему нужно идти, он не собирался тратить время на этого Судью. Но у его противника явно были другие планы: когда ударная волна прошлась по небольшой площади вокруг, поднялись в воздух клубы пыли, мелкие камешки и ветки, заслоняя обзор. Повстанец всё же отпустил руку Като, но отступать уж точно не собирался: между ними завязался бой. В каждом движении Като ощущался вес, мрак и ледяное спокойствие, сейчас он использовал в своём стиле элементы готики и виртуозно смешивал их с нотами хастла, добиваясь тем самым неудержимых, жёстких и в то же время свободных выпадов. Его противник умело ловил почти каждый из них, парировал то хлыстом, то гравитацией, не уступая ни в скорости, ни в технике сражения. Вдвоём они кружились в смертельно опасном, агрессивном танце, успевая избегать других участников битвы. В конце концов, их равносильное противостояние сдвинулось с мёртвой точки: улучив подходящий момент, повстанец зашёл за спину Като, в слепую зону, буквально на одну секунду, и направил силу своей гравитации в одну точку — в руку.              Като опоздал буквально на мгновение: он лишь услышал, как мерзко и громко хрустнули кости в его локте, ощутил, как плоть словно свернулась в трубочку, а затем опустил взгляд на свою конечность. И успел только уловить, как его рука недолго болталась на куске мяса, прикреплённого к локтю, а затем свалилась вниз с мокрым шлепком. По ней тут же прошлись другие участники битвы, кто-то упал, споткнувшись, кто-то не заметил, как почти раздавил на ней пальцы. Като цокнул языком, недобро сощурился и, не обращая никакого внимания на хлещущую из обрубка искусственную кровь, смог развернуться и ногой оттолкнуть противника в толпу сражающихся. Тот частично заблокировал удар, но всё же был вынужден отойти на несколько шагов назад. И только он собрался вновь напасть на Като, как кто-то из толпы опутал его горло хлыстом, начиная сдавливать всё больше и больше. Понимая, что не может тратить время, Като рванул к выходу: его мобильность снизилась из-за потерянной руки, но он старался бежать настолько быстро, насколько мог. В конце концов, ему удалось вырваться в общий коридор, и здесь дела шли далеко не лучше, чем в Саду: всё та же разруха, клубы пыли, пробитые потолки и лужи крови. Като продолжил бежать:              «Где сейчас может быть Эс? В кафе? На полигоне? Нет… Он занимается написанием мелодии для наставника, а значит, либо в Саду, либо у себя. В Саду его нет, значит, у себя», — размышлял он, не сбавляя хода.              Путь до личных залов был далеко не прост, но в итоге у Като вышло пройти туда. Теперь он нёсся к нужной двери мимо факелов с синим пламенем, многие из которых теперь валялись на полу. Битва уже добралась и сюда: не только в коридоре, но и почти в каждом личном зале раздавались пугающие звуки боя. Като выжимал из себя всю скорость, сердце его бешено колотилось, и, наконец, он добрался до зала Эса. Действовать стоило быстро: он рванул ручку двери на себя и влетел внутрь, затем крепче перехватил оставшейся рукой хлыст и забегал глазами по помещению, выискивая, где же Эсфир.              И нашёл его. Дыхание Като остановилось.              Посреди разрушенного зала, от которого осталось только две стены, среди мёртвых стражей в тусклом свете космоса, под яркими звёздами трое повстанцев окружили Эса. Точнее, то, что от него осталось. Его тело было сильно изуродовано, все конечности оказались оторваны и теперь лежали на полу зала, из его грудной клетки торчали длинные осколки одной из колонн, а нижняя часть лица была вырвана с корнем, оставив болтаться язык. Один из повстанцев держал Эса за волосы, пока второй гравитацией направлял ему в голову ещё одну длинную часть колонн. Они явно пытались уничтожить его истинную форму, которую, судя по всему, никак не могли поймать в фальшивом теле. Като пришёл ровно в тот момент, когда длинный обломок повис в воздухе, а затем полетел прямо в затылок Эса. Раздался ужасающе громкий хруст костей, что-то в черепе Эса звучно чавкнуло, а после один из концов обломка вышел из его лба, ещё больше раскурочивая и так критически повреждённое лицо. Он мёртв.              Мир для Като будто остановился, прекратил существовать. Он не слышал ничего, кроме оглушающих звуков падения тела Эса, когда повстанец отпустил его волосы. Не видел ничего, кроме члена своей семьи, лежащего в луже из собственной крови и собственных кусков плоти. Глаза Като медленно расширились, на какие-то секунды он перестал понимать, что происходит, и где он находится, но затем осознание ударило по нему, будто обломок, которым добили Эса.              «Его убили. Я опять потерял кого-то из семьи. Это опять случилось», — мысли казались слишком громкими, дребезжащими.              Наконец, внутри Като что-то надломилось. Он до скрипа стиснул зубы, задышал тяжело, рвано, а взгляд его из холодного и трезвого превратился в изничтожающе яростный, полный самой глубокой ненависти и рвущей на части боли. Като рассвирепел, напоминая загнанного в угол льва. Недолго думая, он кинулся на троицу повстанцев, стремительно сокращая до них дистанцию. Он не бросился вперёд на одних лишь эмоциях: в своём разуме Като уже прорабатывал план, прекрасно понимая, в каком положении оказался.              «Один против троих я ничего не сделаю, меня просто убьют. Я не могу здесь умереть, Эс точно не хотел бы, чтобы я как идиот кидался на врага, даже из-за его смерти. Нужно придумать, как справиться с ними. Я должен уничтожить их любой ценой, они ответят за то, что сделали!» — Сохранять полное спокойствие для него более не представлялось возможным.              На бегу Като удобнее перехватил пальцами хлыст, быстро и чётко представляя каждый свой следующий шаг. Сейчас судьба ему не простит ни единой ошибки. Когда он оказался довольно близко к повстанцам, те заметили его: все три лица в масках повернулись в его сторону, после чего двое побежали к Като, замахиваясь оружием. Третий остался на месте, явно намереваясь контролировать ситуацию. И когда Като уже был готов ударить по одному из врагов, в его голове вдруг прозвучало громкое, инородное и грозное:              «Довольно!»              Это были не его мысли. Не его голос. Сам не понимая, почему, Като остановился против своей воли, не в силах больше сделать ни шагу вперёд. То же самое происходило и с повстанцами: все трое замерли, будто вкопанные. Через мгновение Като осенило: это голос Гедалии. Как Верховный Судья, он воспользовался своей силой и приказал всем Судьям подчиняться его воле. Будучи по своей природе куклами, управляемыми Разумной Пустотой, они не могли противиться словам создателей. Но Като пытался. Когда его взгляд неосознанно лёг на изуродованное тело Эса, гнев внутри полностью затмил собой любые голоса разума, а боль в душе только усилилась, скребя по сердцу грязными когтями. Като смотрел на замершую перед ним троицу с неописуемой жестокостью во взгляде, беспощадно, просчитывая любые возможности атаковать их. Прямо сейчас, воспользовавшись всеобщей заминкой, он мог напасть на них, пробить одному голову скипетром, второго рассечь хлыстом и рубить, рубить, рубить, пока от него не останется один лишь фарш, а третьего…              «… а его я раздавлю гравитацией, после чего воткну его балку в башку, прямо как они воткнули Эсу».              Глаза его затуманились, он упрямо пытался двинуться хотя бы на шаг, тяжело дыша. Он совершенно не собирался подчиняться Верховному.              «Пади ниц, глупый Судья! Чьим приказам ты перечишь?» — вновь зазвучал в сознании голос Гедалии, на этот раз властный, не терпящий никаких, даже малейших возражений. Такого тона от него ещё никто не слышал.              Като ощутил, как всё тело мигом налилось свинцом, и он непроизвольно рухнул на колени, выронив из рук хлыст. Оружие рукоятью звонко ударилось об пол, прочертило верёвкой в воздухе тонкую, длинную фиолетовую полосу и улеглось на плиты, словно присмиревший зверь. Като не мог дышать: ему будто перекрыли доступ к кислороду. Он пытался вдохнуть, но из груди вырывались только неясные хрипы. Воздух вернулся только тогда, когда Като смирился с приказом Верховного, вышел из тумана ярости и понял, что сейчас точно не тот момент, когда следовало отдаваться эмоциям. Он негромко закашлялся, упираясь одной рукой в пол. Встать с колен так и не выходило, Като мог лишь поднять голову и с открытым, горьким отчаянием смотреть то на тело Эса, то на неподвижных повстанцев.              «Кто-то всё же добрался до Верховных и смог сообщить им о происходящем. Слава Богу, этот кошмар закончился. Но… Эс…» — Он опустил голову, и длинные волосы его повисли вниз, отливая розовыми и синими переливами под светом космоса, и скрывая под собой плотно сжатые губы.              Вередиктум, доселе разрывающийся на части от хаоса, внезапно замер. Повсюду повисла гробовая, мёртвая тишина. Като не знал, что сейчас происходило, и где находился Гедалия и остальные Верховные, но хотел искренне верить, что они в ближайшие минуты уже будут здесь.                            Гедалия спешно шагал по общим коридорам Вередиктума, с помощью гравитации расчищая себе путь: он осторожно отодвигал в сторону трупы своих подопечных, обломки стен и живых Судей, что не смели ни двинуться, ни произнести хотя бы слово. Он осматривался вокруг и видел лишь разруху, видел множество смертей своих Судей, как физических, так и полных, цеплялся за лица в масках и за отчаяние в глазах стражей мира Земли. Взгляд Гедалии полнился болью, он не мог поверить, что они, трое Верховных, допустили такой катастрофический просчёт и позволили случиться ужасу наяву. Он никак не мог взять в толк, почему не пришёл магический сигнал о наличии стольких дефектных Судей? Неужели все эти повстанцы, устроившие кровавую резню, — дееспособны и до сих пор могли здраво судить смертных? Гедалия резко остановился, его густые белые брови сдвинулись к переносице, и он, оттаскивая с пути большие обломки, подошёл к одному из застывших Судей в маске, затем уверенным движением сорвал её с него и посмотрел в лицо тому, кто осмелился нарушить порядки Творцов: им оказался взрослый мужчина, взгляд которого выдавал нескрываемые, явные пренебрежение и неприязнь по отношению к Верховному. Гедалия медленно выдохнул, давя одним лишь своим присутствием, в глазах его начали подсвечиваться Триглавы: он читал память повстанца. Тот вдруг опустил взор в пол, увидев уверенно стоящего Верховного, который даже за угрозу не считал всех здесь присутствующих. Спесь Судьи сошла на нет, словно её никогда и не было, и теперь он напоминал пойманного за ошейник шелудивого пса. На чтение памяти Гедалии потребовалось несколько секунд и, закончив, он ещё несколько мгновений постоял, с выражением непонимания глядя на повстанца, а затем покачал головой и пошёл дальше, больше не уделив ему и капли своего внимания.              В своих многочисленных группах подчинённых так же ходили и Меира с Йехезкелем, стараясь выяснить как можно больше о происшествии. И если Йехезкель был серьёзен, но даже сейчас не терял душевной доброты, то Мэира была в ярости. Она твёрдой походкой быстро шагала по коридорам, а её полный бешенства взгляд и поджатые губы не сулили ничего хорошего. Она видела, как сильно пострадал Вередиктум, понимала, сколько Судей погибло не только физически, но и полностью, лишившись своего ядра. И, наконец, она была готова разметать на куски всех, кто одет в маски, за один лишь тот факт, что они осмелились устроить подобное. Но дело не только в этом: Меиру бесила, до ужаса выводила из себя их с Верховными невнимательность, то, что некто смог провернуть подобное прямо у них перед лицом. Она тихо рыкнула, а затем резко вытянула руку в сторону и со всей силы ударила кулаком по стене: та мгновенно раскрошилась на мелкие осколки, с адским грохотом отлетая назад. Обломки врезались в невидимый барьер вокруг Вередиктума и подняли клубы пыли. Все Судьи, в этот момент находившиеся недалеко от Меиры, разом вздрогнули, даже те, кто не был причастен к повстанцам. Она медленно опустила руку, глубоко выдохнула и приподняла подбородок, глядя на ближайшего Судью в маске с такой непередаваемой яростью, что он мог ощутить это физически:              — Простой Казнью вы все не отделаетесь. Уж в моих группах — точно, — голос её полнился ядом, царственным высокомерием и жаждой крови.              Меира развернулась на каблуках и пошла прочь, к месту встречи Верховных, ибо больше здесь ей нечего было делать. Она и так уже успела прочитать память многих повстанцев и понимала, откуда у проблемы ноги росли. Кроме того, ей хотелось оказаться рядом с Жизель, которая, под воздействием приказа Верховных, тоже замерла на месте, только в кабинете совещаний глав Вередиктума. Меира была рада, что её помощница не пострадала, но нужно освободить её от воздействия приказа и заодно всё рассказать.              «Она хотя бы не одна там. Исайя за ней присматривает».                            В конце концов, трое Верховных один за одним вернулись в белоснежный зал совещаний, приняв решение на данный момент не освобождать Судей от приказа. Да, это ужасно повлияет на процесс Судов над душами, но отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Жизель стояла недалеко от круглого стола, её стройный силуэт и бледно-розовые волосы освещал тусклый свет из больших окон, она до сих пор не смела двинуться, лишь слегка повернула голову, когда в помещение вошли. А вот рядом с ней, прямо на столе, лежала большая змея, будто сотканная из чёрных облаков. Её тело, казалось, поглощало любое освещение, прямо как самая чёрная ночь, а глаза без зрачков и радужки светились белым. Трое Верховных в тяжёлом молчании прошли к столу, собираясь сесть на свои места, и змея быстро сползла сначала на один из стульев, а затем и вовсе на пол, явно проявляя уважение. Правда, перед тем как позволить всем занять своё место, Меира раздражённо произнесла:              — Гедалия, отзови приказ Жизель, пускай двигается. Она здесь не при чём.              Он кивнул, кинул на Жизель короткий взгляд, и та через мгновение снова смогла двигаться. Понимая, что ей вернули власть над телом, Жизель облегчённо выдохнула и низко поклонилась:              — Благодарю Вас.              — Не стоит. — Гедалия печально покачал головой, мысли его были где-то очень далеко. Наконец, он перевёл взгляд на змею. — Кроме того, Исайя, мы должны выразить тебе особую благодарность за помощь в этом происшествии. Если бы ты не осмелился найти нас, мы бы пришли позже и, кто знает, что случилось бы к тому моменту. У тебя есть все шансы стать Почётным гостем Вередиктума.              — Спасибо, но я просто помогал месту, которое для меня имеет значение, — ответила змея, точнее, змей, спокойным и высоким мужским голосом. — Наверное, мне пора идти? Дальнейший разговор будет точно не для ушей смертного.              — Благодарю за понимание. — Гедалия кивнул.              А змей, поклонившись, как мог, нырнул в одну из теней в помещении и исчез в ней. Судя по всему, куда-то телепортировался. В комнате совещаний повисла напряжённая, гнетущая тишина. Казалось, все стыдились первыми начать разговор о том, как так вышло, что троица Верховных не замечала ничего и довела ситуацию до открытого столкновения. Жизель переводила взгляд с одного главы на другого, мысленно гадая, что успело случиться на её родине, пока она была здесь. Неизвестность ужасно тревожила её, заставляла перебирать в голове сотни вариантов. Она боялась услышать нечто, что навсегда перевернуло бы их мир. Сердце её стучало чаще.              Наконец, Меира не выдержала и громко хлопнула рукой по столу:              — Что, чёрт возьми, здесь делают эти глупцы, которых мы вроде как вытравили из Вередиктума несколько десятков лет назад?! Почему столько наших Судей мертвы?! Радует хотя бы то, что артефакты из Хранилищ не могут быть использованы во зло!              Глаза Жизель округлились: неужели речь шла об отступниках, что не так давно хотели перестроить мировой порядок? Речь шла… О тех, кого вдохновили слова Мешулама, её наставника? Жизель нахмурилась, взгляд её стал строже.              — Как ты сама, должно быть, видела в памяти этих отступников, в Вередиктуме остались их последователи. — Йехезкель выглядел подавленно, он не отрывал глаз от стола. — В прошлый раз все Судьи стали дефектными и были обнаружены нами, в этот же раз они смогли добиться того, чтобы жажда перестроить порядки не приводила к невозможности судить и, соответственно, не приводила к тому, чтобы Верховные получали сигналы о происходящем.              — Так как мы спускаемся в Вередиктум лишь раз в сто лет, у них было время собрать под знамя своей ереси как можно больше Судей. Тех, кто не так силён духом и убеждениями, как остальные, — дополнил его слова Гедалия, положив руки на свои колени.              Меира скрипнула зубами, а Триглавы в её глазах сверкнули золотом:              — Использовали наши же правила против нас! Неслыханная дерзость! А самое ужасное то, что мы даже не могли ничего сделать! Будь мы в Вередиктуме чаще, то смогли бы вовремя остановить это безумие и уничтожить ещё в зародыше!              Она имела в виду способность Верховных читать память и мысли Судей. Если бы они читали всех чаще, а не только раз в сто лет, избежали бы подобного. Тем не менее, срок в сто лет был выбран не просто так: Вередиктум никогда ещё в своей истории не сталкивался с катастрофами массовой измены и уж тем более — с настолько сильным влиянием ереси, ни у одного из Судей не возникало даже мысли о подобном. Кроме того, Верховные считали, что слишком частое их появление в Вередиктуме могло негативно сказаться на подопечных: всеобъемлющий контроль в сочетании с ассоциированием Верховных не только с уважением и властью, но и с Казнью привело бы к увеличению страха и тревоги среди Судей. Не такое существование им хотели обеспечить Верховные, а потому навещали и проверяли Вередиктум в сроки, в которые, как им казалось, особых изменений ещё не произошло бы, но и события не стояли бы на месте. И вот, к чему всё это привело.              Верховные замолчали, они думали над тем, как лучше разрешить эту ситуацию. Медлить они не могли: надолго тормозить Суды категорически запрещено, а значит, решение следовало принять в ближайшие минуты. Тогда Йехезкель наконец поднял голову и посмотрел на своих коллег:              — Думаю, мы должны приказать всем, кто связан с этим бунтом, отправиться в одно и то же место, и там держать их под приказом ещё какое-то время, пока не будут выяснены все детали. Мы до сих пор не знаем имя лидера бунта и их идейного вдохновителя. Эти повстанцы верили, что никто не сможет добраться до Верховных, ибо они яростно сторожили вход на нашу территорию. Они надели маски, чтобы обычные Судьи не узнали повстанцев, пока те не убили бы всех, кто не принадлежит их идее. Хотели, чтобы их личности не были раскрыты, если вдруг кто-то сможет уйти от них живым и попадётся Верховным. Со стороны кажется, что это хороший план, но…              — Но на самом деле отвратительный из-за отсутствия цели. — Меира скрестила руки на груди, нервно барабаня ногтями одной по другой. — Вы, конечно же, заметили, что всем этим глупцам в масках кем-то был отдан приказ перевернуть власть в Вередиктуме, устроить хаос и неразбериху, а вот что будет после этого — они и сами не знали. Не наводит ни на какие мысли?              Жизель молча слушала рассуждения Верховных, мысленно делая свои выводы из всего, что произошло. В груди она ощущала ноющую, пульсирующую боль, что разъедала всё изнутри так медленно и противно: ей было нестерпимо тягостно от осознания, что пострадали её сородичи, совершенно не виновные, которые просто занимались своими делами. Кроме того, Жизель терзала горечь. Отвратительное, мерзкое осознание того, что именно её наставник когда-то стал отправной точкой для формирования этих еретических учений, разлагающих умы Судей. Теперь всё дошло до того, что отступники даже не имели дефектов.              — Думаю, этот бунт — чья-то проба пера. Кто-то смотрит, какие плоды дали их усилия и эксперименты над Судьями, — изрёк Гедалия. При этом он незаметно стиснул руки в кулаки, а глаза его утратили всякую доброту, оставив лишь суровость. — Что же, теперь этот некто увидел, что поборол дефекты Судей и, соответственно, убрал угрозу в лице прихода Верховных.              — Какой умный ублюдок, — Меира процедила сквозь зубы, а затем злобно, криво ухмыльнулась. — Интересно, кто же это такой смелый?              — Прошу, держи себя в руках, ты же Верховная Судья. — Йехезкель нахмурился, кинув на неё взгляд. — Тем не менее, есть вероятность, что это был и не наш подопечный вовсе.              — А кто тогда? — Меира пожала плечами.              — На этот вопрос я пока не могу тебе ответить.              И правда, управлять бунтом мог не только Страж Земли. Будь это именно Судья, в памяти хотя бы одного из повстанцев точно остался бы его образ, лицо, хотя бы голос — от памяти невозможно скрыться, а любые намеренные изменения воспоминаний Верховные тут же бы распознали и отменили. Конечно, вполне вероятно, что они пока ещё просто не добрались до того отступника, который обладал воспоминаниями о своём главе, но нельзя отбрасывать и вариант с лидером в лице, например, кого-то не из мира Земли. Кто знает, может быть, всё это были попытки иномирных стражей или Богов выбить Судей и Верховных из колеи. Пока нельзя сказать наверняка.              Жизель, почти не моргая, смотрела в пол и всё размышляла об одной вещи. И в тот раз, и в этот оно никак не давало ей покоя, а потому, раз появилась возможность, она решила спросить у Верховных напрямую. Жизель подняла голову и уверенно произнесла:              — Простите, что вмешиваюсь, но мне хотелось бы понять, по какой причине Судьи переходят на сторону тех, кто хочет перестроить мировой порядок. Что именно их так привлекает?              Все взгляды тут же обратились на неё, но Жизель не дрогнула, хоть и ощутила лёгкое волнение.              — Потому что им пускают пыль в глаза еретическими речами о том, что наши Творцы и мы, Судьи, слишком равнодушны по отношению к смертным, — ответила Меира. Её гнев в какой-то степени улёгся. — Что мы должны вмешиваться во все их конфликты, должны рассказать о своём существовании, должны быть мягкими на Судах. Но они не хотят понять, что это путь к разрушению смертных изнутри. Они своими руками убьют их, сами того не понимая. Нерадивые Судьи слишком сильно зацикливаются на причинении блага другим, настолько, что уже не видят грань между здравой поддержкой и помощью в затягивании петли на шее своих подопечных. Вспомни хотя бы слова Мешулама перед Казнью.              Услышав имя наставника, Жизель ощутила, как внутри что-то неприятно сжалось. Тем не менее, до сих пор ей не было понятно, что такого правильного и привлекательного находили некоторые в идеологии еретиков. Возможно, то было и к лучшему. Жизель поблагодарила Меиру за ответ и вновь замолчала. Сейчас ею овладели болезненные, тяжёлые мысли.              — Сколько же Судей погибло, сколько разрушений в нашем Вередиктуме, — негромко изрёк Йехезкель, в голосе его слышалось горькое сожаление. Он печально вздохнул. — Мы обязаны не только наказать виновных, но и поддержать наших подопечных.              — Безусловно, этим мы займёмся в первую очередь. Нам необходимо восстановить тела всех, кого ещё можно спасти, — Гедалия говорил решительно.              Меира кивнула, соглашаясь с ними. В конце концов, Верховные пришли к единому решению: они собирались отправить всех повстанцев в одно помещение, а остальных Судей направить судить души и восстанавливать Вередиктум. Безусловно, и сами Верховные тоже окажут помощь, тем более, им ещё предстояло вернуть тела всем тем, кто потерял их в бою, но остался жив. Когда собрание закончилось, Верховные встали из-за стола и направились к остальным Судьям, дабы огласить свой вердикт. Жизель пошла вместе с ними, дабы помочь.