Высшая Воля

      Минуты казались часами. Вмиг стихший Вередиктум стал похож не на оплот стражей мира, а на обитель мёртвых, такую, какой её представляли себе смертные. Като продолжал стоять на коленях, упираясь единственной рукой в пол и глядя вниз. Он так ни разу и не поднял головы. За всё время, проведённое в молчании, он смог усмирить свой бушующий гнев и теперь напоминал залитые водой угли, остающиеся после жаркого пламени. Като больше не ощущал ничего — в нём словно образовалась огромная чёрная пустота, накатила адская слабость. Не физическая, но моральная и душевная. Прямо как тогда, с Алтером. Он пустым взглядом пялился в никуда, молясь об одном: чтобы Эсфир оказался жив. Чтобы ему уничтожили только физическое тело, но не ядро в лице Разумной Пустоты. Като готов был отдать что угодно и сделать что угодно, лишь бы его драгоценный член семьи выжил. Он знал, что потеря ещё одного глубоко резанёт по старым шрамам, делая их ещё больше, пробуждая все страдания, которые так тщательно скрыло под собой время. Като закрыл глаза и мысленно попросил, сам не зная, у кого именно, то ли у Бога, то ли у Дьявола:              «Пожалуйста, пусть Эс выживет. Отберите у меня что угодно, но только не его, прошу».              Никто ему не ответил. Трое повстанцев в масках изредка переглядывались, встревоженные происходящим, высыхала на белых плитах кровь Эсфира. Минуло ещё несколько минут звенящей тишины, прежде чем Като вновь услышал в голове голос Гедалии:              «Судьи! Внемлите приказу нашему: пусть все, кто связан с сим ужасным бунтом, кто причастен к созданию его, и кто примкнул к учению еретиков сейчас же идут на полигон сотой группы Вередиктума! Оттуда мы, трое Верховных, перенесём вас в ваши временные темницы».              Он приподнял голову, всё так же без эмоций глядя на изменников перед собой. Те, словно марионетки, неестественно дёрнулись и после двинулись в сторону выхода из зала. Судя по многочисленным шагам, раздававшимся за массивной дверью, все отступники действительно стягивались в указанное место, на физическом и ментальном уровне будучи не в силах противиться приказам Верховных. Когда дверь в зал захлопнулась, Като ощутил, как на одно мгновение в нём поднялась холодная, мрачная волна ненависти и жажды убийства, сожаление, что ему так и не позволили искалечить хотя бы одного из тех, кто отнял у него Эса. Эта волна быстро сошла на нет, и Като медленно выдохнул, понимая, что это было к лучшему: троица сама убила бы его, ему просто не хватило бы боевой мощи, чтобы справиться сразу со столькими Судьями. Это не смертные и даже не ангелы с демонами.              «Надеюсь, я хотя бы увижу, как их казнят».              Топот ног в разрушенных коридорах ещё долго не утихал, а когда последние шаги исчезли за завесой тишины, голос Гедалии степенно и твёрдо прокатился по сознанию:              «О благородные Судьи! Не передать нам то горе, что охватило нас, когда мы узрели своими глазами разруху, учинённую еретиками! Знайте же, что сотворили они сие по собственной глупости и незнанию, предали наших Творцов и возомнили себя спасителями для всех смертных! Их идеи не выдерживают никакой критики, а сами они не до конца осознают последствия всех деяний своих! Каждый из них пройдёт через особую Казнь, в наказание за то, что осмелились пойти против всего Вередиктума».              Като, выслушав Гедалию, нахмурился и покачал головой: он знал, что очень редко, но встречались среди Судей те, кто считал мир Творцов несправедливым по отношению к смертным, но он даже подумать не мог, что их количество вырастет настолько, чтобы атаковать Вередиктум и принести столько разрушений и страданий собственному дому. И всё из-за чего? Из-за лживых идеалов. По крайней мере, Като считал их таковыми, ибо однажды уже размышлял над правилами Земли и пришёл к выводу, что большинство изменений действительно принесли бы один только вред. Из-за идеалов еретиков он лишился Эса. От этой мысли ему стало так горько, больно, изорванная горем душа словно из последних сил вывела его эмоции наружу: Като так сильно хотелось ударить рукой по полу, по стене, да по чём угодно, только бы выпустить это тошнотворное чувство, избавиться от него любыми способами. Да, он понимал, что со стороны отступников сам выглядел тем, кого нужно ненавидеть, но сейчас Като не мог и не хотел мыслить здраво, не хотел понимать других. Только не в этот момент, когда изуродованный труп Эса лежал прямо перед ним.              «Верные стражи мира, — продолжал Гедалия, — мы, Верховные Судьи, должны принести свои глубочайшие извинения за то, что не смогли вовремя заметить угрозу. Нам нет оправдания, и вся вина ложится на нас, даже несмотря на то, что мы не получали никаких сигналов о появлении дефектных Судей. Мы клянёмся своими жизнями, что отныне никто из нас не допустит столь опрометчивой ошибки. В ближайшем будущем правила Вередиктума изменятся, мы оповестим вас об этом позже. Сейчас нам всем необходимо сосредоточиться на восстановлении тел погибших, тех, кого ещё можно спасти, и на Вередиктуме. Все вместе мы переживаем ужасное, полное боли и скорби время, все мы сегодня понесли колоссальные, невосполнимые потери. Но даже эта катастрофа не сломит нашей воли и не отвратит нас от нашего предназначения. О Судьи, восстаньте же из пепла ради всех, кто погиб сегодня, и ради всех, кто остался жив! Вы нужны этому миру, вы — его щит и опора. Сегодня мы вместе заложим новое начало в истории Вередиктума. Бесстрашные Судьи, несите же тела всех усопших на полигоны ваших групп, там мы, Верховные, даруем им новую жизнь, коли их истинная форма была не тронута. Когда вы исполните сей приказ, вы должны будете продолжить судить души смертных, дабы не прервать цикл жизни и смерти на Земле и не вызвать непоправимые катаклизмы. Судить вы будете в иллюзорных пространствах, пока ваши залы не восстановятся после разрушений. Мы поможем вам своей силой, сделаем всё возможное, дабы Вередиктум как можно скорее поднялся на ноги. Судьи, поднимите головы!»              Под конец голос Гедалии приобрёл торжественный, царственный тон, от которого невольно хотелось сделать то, что говорят. Като ощутил, как тело его коротко вздрогнуло, а затем к нему вернулся полный контроль над собой. Он, наконец, оторвал руку от пола и сел на колени, тихо выдыхая. Речь Гедалии хоть и внесла ясность в происходящее, но не слишком воодушевила. Като искренне был ему благодарен за тёплые слова и за поддержку, за участие в жизни подопечных, но сейчас не мог гордо вздёрнуть подбородок и зашагать навстречу будущему. Кроме того, где-то глубоко внутри Като поселилось нечто, похожее на злобу на Верховных. Те, кого он так уважал и любил всю жизнь, не смогли уберечь ни его родину, ни его семью.              «Да, они действительно не получали никаких сигналов от еретиков, поэтому не знали об их существовании. Но, в конце концов, они могли сделать что-то ещё. Они ведь Верховные, разве нет? Они… Я не знаю, какие способности у них есть, мне не дано об этом узнать. И никогда не будет дано: я не Верховный», — мысли одолевали Като, пока он поднимался на ноги, стараясь не потерять равновесие.              Затем он достал из-за пояса скипетр и приложил его к обрубку, который раньше был его второй рукой. Скипетр с Фемидой на вершине засветился слабым белым светом, а затем на конечности, которой он касался, постепенно стали заново образовываться кости, нарастала плоть, появлялись сосуды и кожа.              «Я очень хочу верить, что больше такого не повторится. Не могу сейчас сказать, что именно чувствую по отношению к Верховным. Мне не до них. У меня есть дело гораздо важнее».              Когда рука полностью восстановилась, Като подвигал её пальцами, повесил скипетр обратно на пояс и перевёл взгляд вперёд, на изувеченный труп Эса, больше похожий на вывернутые наизнанку, обглоданные хищниками куски плоти. Като не спешил: ему ещё предстояло решиться взять на руки останки родного Судьи, принести их на полигон и замереть в ожидании, пока Верховные не скажут, возможно ли его оживить. Поэтому он настраивался, решив подумать о чём-то ином, прежде чем приступить. Като боялся, очень. Его пугали не оторванные конечности Эса, не его выбитый глаз и вытекший мозг, нет. Его пугало то, что Эс мог оказаться мёртв не только физически. Наконец, Като вдохнул, на секунду прикрыл глаза, вновь открыл их и направился к телу друга. Присел подле него, окуная полы своего бордового пальто в искусственную кровь. Те, пропитавшись ею, приобрели ещё более тёмный цвет, создавая впечатление, будто одеяние Судьи было соткано вовсе не из ткани.              Не издавая ни единого звука, Като осторожно, бережно просунул одну руку под грудью Эса, лежащего лицом вниз, а второй помог себе перевернуть его на спину, продолжая держать на весу. Руки окрасились красным, стали липкими, холодными. Като прижал тело друга к себе, стараясь, чтобы остатки его головы не запрокидывались назад, а после поднялся на ноги и спешно зашагал прочь из зала, как можно скорее к полигону. Като не чувствовал, как его одежда становилась мокрой, тяжелела в тех местах, где труп Эса соприкасался с ней, ибо ему было всё равно, как он выглядел и в чём именно испачкался. Сейчас Като был готов с головой нырнуть во что угодно, если бы это оживило Эса. В коридоре он встретил множество других Судей, что несли своих мёртвых товарищей: кто-то почти бежал с трупом маленькой девочки, кто-то медленно, будто зомби, шагал вперёд, с неверием смотря в мутные открытые глаза мёртвого мужчины, а кто-то и вовсе совместно с кем-то пытался вынести из зала сразу несколько погибших товарищей. Проходя мимо собратьев, то собранных, то растерянных, то пребывающих в печали, Като подумал:              «Обитель суда мёртвых хоронит собственных Судей. Это всё равно что Ад будет наказывать Девятью Кругами своих демонов, или Рай отправит своих ангелов на бесконечные солнечные луга. Это всё так неправильно».              Он на секунду прикрыл глаза, но не остановился, а продолжил путь, минуя крупные обломки стен и строений Вередиктума, перешагивая через груды пыли и обходя особенно опасные участки, которые грозились вот-вот рухнуть. Один раз это действительно произошло, — часть стены кафе упала прямо на нескольких Судей, не выдержав собственного веса под наклоном, — но, благо, Като в этот момент уже прошёл её. Он разок механически обернулся, заметил, что попавшим под завал Судьям уже пришли на помощь, и просто зашагал дальше. Наконец, он добрался до полигона, куда уже стекались сотни собратьев его группы: сейчас это место под прекрасным звёздным небом напоминало полевой госпиталь после войны, где на каждом шагу путь преграждали камни и обломки, и, куда ни глянь, везде были только кровь да трупы с теми, кто их принёс. Катриэль осмотрелся, дабы найти более тихое место, а затем пошёл вправо, где сидело поменьше Судей. Он взобрался на большую деревянную арену без бортов, где буквально недавно проходили тренировки, а после положил Эса на доски, всё так же осторожно, медленно, лишь бы не навредить ему ещё больше. Закончив, Като сел рядом с ним, перед собой согнул ноги в коленях и положил на них руки, глядя вперёд уставшим, даже измотанным взглядом. Теперь оставалось только ждать, когда Гедалия доберётся до их группы и вынесет свой вердикт касательно Эса: возможно его спасти или нет. Сердце Като остановилось на мгновение от этой мысли. Он крепче стиснул зубы и зажал рукой переносицу:              «Пожалуйста… Пожалуйста, прошу…» — только и рвалось из его души.              Ждать пришлось не слишком долго, не более получаса. Когда на полигоне появился господин Гедалия, многие Судьи тут же захотели подойти к нему. Нестройный хор голосов заменил собой звучавший до этого траурный шёпот. Като чуть дёрнулся, ведомый тем же истошным желанием прямо сейчас подорваться с места и попросить Гедалию сначала проверить Эса, но он сдержал себя от этого порыва: понимал, что не один такой, кому срочно требовалась помощь. В конце концов, Гедалия сам решит, в каком порядке подходить к пострадавшим. И правда: Верховный Судья одним лишь жестом прервал все мольбы и тихо попросил Судей вернуться к телам, дабы не создавать сутолоку. Выглядел он бледным, будто бы осунувшимся. Като внимательно, с затаившейся в груди надеждой следил за каждым его движением, старался уловить каждое его слово. Гедалия ходил от одного тела к другому и касался каждого своим серебряным скипетром. Като не знал, как именно работали способности Верховных, но ему было известно, что они могли чувствовать, жива ли Разумная Пустота, управляющая искусственной плотью Судьи. Иногда от прикосновения скипетра Гедалии происходило чудо, и мёртвые восставали из небытия, а их тела полностью восстанавливались. В такие моменты полигон заполнялся то радостными криками, то слезами счастья, то сотнями благодарностей в адрес Верховного. Но иногда Гедалия, печально качая головой, отводил скипетр от трупа и, озвучив самое страшное, шёл к следующему. Тогда все слышали, как друзья и близкие мертвеца оплакивали его, впадали в отчаяние или просто сидели, сражённые правдой. Като боялся этого: чем ближе подходил Гедалия к его ряду, тем быстрее билось его сердце. Наконец, очередь дошла и до него.              Верховный Судья с бесконечной печалью посмотрел сперва на то, что осталось от Эса, а затем на Като. Тот почти прекратил дышать, напрягся так сильно, что затряслись руки, но он старательно скрывал это, убрав их в карманы рваного и окровавленного пальто. Гедалия поднёс скипетр к Эсу и сосредоточил на нём всё внимание. Прошла одна секунда, две, три. Наконец, зазвучал голос Верховного:              — Он жив. Разумная Пустота возвращается в тело.              Когда Като услышал эти слова, он ощутил, как мозг не сразу поспел за их смыслом. Он с секунду смотрел на Гедалию, а после медленно перевёл взор на Эса: тело того восстанавливалось. Появлялись кости, обрастали плотью и сосудами, покрывались кожей, а на голове заново формировался череп, волосы и челюсть. Наконец, стоило последнему участку зарасти новой кожей, как Эс тут же открыл глаза. Без усталости или слабости, не медленно, без кашля. Создавалось впечатление, будто он просто ненадолго и неглубоко уснул. Моргнув пару раз, Эс упёрся руками в пол и с кряхтением поднялся, сел поудобнее и встряхнул головой с тихим «бр-р-р»:              — Как неприятно, когда тебя убивают, — произнёс он, скривившись и глядя то на Като, то на Верховного Судью.              — Безусловно, в этом нет ничего приятного, — Гедалия ответил ему. — Как ты себя чувствуешь?              — Всё хорошо, как заново родился. — Эс усмехнулся и махнул рукой.              Гедалия кивнул и немедленно отправился дальше, ибо ему предстояло обойти множество своих групп и заняться всеми, кто пострадал в бунте. Эс проводил его взглядом, а после посмотрел на Като: тот сидел рядом весь серый, с широко раскрытыми глазами, и не двигался, а в его взоре замерло самое что ни на есть настоящее облегчение, такая тихая, но сокровенная радость и счастье, что было невозможно передать словами. Эс почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло от вида друга: прежде он никогда не видел его таким.              — Эс… — произнёс Като негромко, хрипло, будто с неверием.              — Всё хорошо, я жив, — Эс ответил ему так же негромко, кладя руку на его плечо. В душе он сейчас ощущал не меньшее счастье, и оно, наконец, вылилось наружу светлой улыбкой. — Всё закончилось, не волнуйся. Ты сам-то как? Тебя не воскрешали?              Вместо ответа Като поджал губы и опустил голову, разок вздрогнул, с силой жмурясь, а после придвинулся к Эсу и крепко обнял его, прижимая к себе так, словно тот мог испариться в любой момент. Он уткнулся лицом в его плечо, больше не говоря ничего и не шевелясь, впервые в жизни позволяя себе открыто демонстрировать слабость. И Эс ощутил это в полной мере. На секунду он опешил, приподнял брови, но затем с тёплой улыбкой, так же крепко обнял Като, похлопав его по спине. Сейчас им не нужны были слова, ведь все их эмоции, весь тот сокровенный свет они понимали и одними лишь прикосновениями.                            Наконец, Гедалия закончил проверку Судей на этом полигоне и отправился в другие группы, где его прибытия ждали не меньше. Благо, сегодня большинству повезло: многие Судьи смогли вернуться к жизни и теперь от души радовались вместе с близкими. Като и Эс уже поднялись со своих мест и в молчании покидали полигон, сами не зная, куда именно шли. Они обходили других своих сородичей, ещё сидящих на деревянных досках кто в счастье, а кто в горе. Многие тоже уходили обратно, вероятнее всего, в свои залы, дабы начать восстановление. Когда Като и Эс вышли в разрушенный коридор, второй тихо присвистнул и произнёс:              — Да уж, сильно эти бунтовщики раскурочили нашу родину. Знаешь, я никогда не думал, что увижу Вередиктум таким. Это, оказывается, больно. — Он выдохнул, засовывая руки в карманы своего изрядно потрёпанного пальто. — Ладно хоть господин Гедалия передал, что Карми с его учеником живы. Надо будет их навестить, когда всё более-менее уляжется.              — Да, эта новость меня окончательно успокоила, ибо я переживал, что они могли не выжить. Что касается состояния Вередиктума… Это очень больно. Ещё и по такой дурацкой причине… Точно, — Като уже не был таким серым, как до этого, но казался уставшим, — ты ведь не слышал ничего. Этот бунт…              — Нет, я знаю, что тут случилось. Когда лишился тела, то… А давай пойдём в мой зал, и я там расскажу. — Эс приподнял уголки губ, уже сворачивая в сторону нужного коридора.              — Только если этот рассказ не причинит тебе боль, — ответил Като серьёзно, сворачивая следом за ним.              Эс только отрицательно мотнул головой:              — Нет, не причинит, я же Судья, в конце концов. Мне наоборот хочется поделиться с тобой тем, что я ощущал.              Като внимательно посмотрел на друга, но только кивнул, решив довериться его словам. Кроме того, Эс был прав: они Судьи, такие разговоры априори не должны их пугать, но сильнейшие переживания и недавний шок не позволяли Като не проявить тревогу за состояние близкого. Они вошли в коридор личных залов и зашагали вперёд под светом космоса, льющимся из огромных дыр в потолке, сквозь хаос из упавших стен и сломанных факелов. Эс постоянно крутил головой по сторонам, рассматривая то своих собратьев, которые с помощью гравитации пытались сделать хотя бы что-то с разрушениями, то останки некогда царственных дверей, теперь погнутых и изуродованных. Лицо его стало мрачным, а взгляд приобрёл холодные нотки. Они с Като добрались до нужного зала и вошли в него через чудом уцелевшие двери, в отличие от многих остальных. Правда, они были единственным, что смогло пережить катастрофу: само помещение крайне сильно подверглось разрушению, и теперь от него не осталось почти ничего, кроме двух стен и искорёженных весов. Когда Эс вместе с Като оказался в своей обители, он замедлил шаг и внимательно принялся осматривать всё: знакомые обломки разных размеров, чернота космоса над головой вместо потолка, мёртвые стражи — всё вызывало в нём необъяснимую тоску. Эс ещё немного прошёл вперёд, а затем остановился на секунду и вдруг ускорил шаг, быстро направившись в сторону правой разрушенной стены, словно заметил там что-то. Като не сразу понял, в чём причина, но через мгновение его голову осенила страшная догадка, и он ускорил шаг за другом. Эс тем временем уже подошёл к руинам и тщательно что-то высматривал в них, выискивал, переворачивал гравитацией особенно большие и тяжёлые обломки, а те с грохотом падали обратно на пол. На лице его была написана тревога, казалось, он даже стал белее. В конце концов, Эс остановился, когда оттащил гравитацией очередной бесформенный кусок стены и обнаружил под ним то, что искал: свою скрипку, виелу Алтера и его же альбом с фотографиями. Всё это было утеряно. Скрипка раздробилась на несколько частей, её порванные струны торчали в стороны, а корпус, растрескавшийся и сломанный, полностью забился пылью и крошкой от плит. С виелой дела обстояли не лучше: она хоть и находилась в чехле, но тот оказался порван в нескольких местах, и из особенно больших дыр выглядывали сломанные на части детали и так древнего инструмента. Фотоальбом порвался, некоторые снимки в нём оказались целы, но множество из них уже не представлялось возможным спасти. Всё то, что осталось от Алтера, в один миг оказалось безвозвратно утеряно. Эс стоял, молча глядя на собственные израненные воспоминания о наставнике, глаза его расширились, и он резко поджал губы. Като подошёл к другу ближе, и сердце его пропустило удар: никогда в жизни он не хотел увидеть эту картину, совершенно никогда. Като нахмурился, закрыл глаза и почти прошипел сквозь зубы:              — Они у нас даже это забрали. Ещё и с залом наставника наверняка что-то сделали. — Его грудь наполнила злоба, смешанная с гадким огорчением.              Стало так мерзко, захотелось взять бунтовщиков за волосы и провести их лицами по стене. Медленно, до тех пор, пока они сами не попросили бы остановиться.              И Эс поддерживал его чувства.              — Мы всё это время хранили память о наставнике, чтобы её вот так просто в ничто превратили? — Он стиснул руки в кулаки и криво, болезненно ухмыльнулся. — У нас и так наставника отобрали, так ещё и его единственные вещи решили сломать? Хах…              Эс с громким шлепком приложил ладонь к лицу, желваки его заходили, он задышал чаще. Больно. Слишком больно терять те крохи, в которых ещё оставалась душа Алтера. Като сделал шаг и уселся на корточки, протянул руку к альбому и взял его, собрал ещё целые снимки.              — Зал наставника восстановим, он будет такой же, как раньше. Тем более, мы его ещё не видели, возможно, он почти цел. А вот вещи наставника… Хотя бы это нужно сохранить, — голос его стал бесцветным, глухим. Като продолжал сдерживать эмоции. — А что-то мы ещё сможем даже склеить.              Эс скрестил руки на груди, наблюдая за действиями друга:              — Склеим, не вопрос. Но сам факт того, что произошло с виелой и фотографиями наставника — это… Я даже не знаю, каким словом это назвать. Мерзко. Просто мерзко на душе. — Лицо его скривилось, он посмотрел куда-то в сторону. Эс не так сильно переживал за собственную скрипку, ибо он всегда мог купить новую. В отличие от наследия Алтера.              Като продолжал собирать фото, выискивал их части в пыли, грязи и обломках. Эс присел к нему, решив помочь. Несколько минут они занимались поисками молча, в гробовой тишине, почти звенящей в ушах, пока Като всё таким же безэмоциональным тоном не произнёс:              — А твои мелодии, которые ты написал? Они тоже утеряны?              — Ну… — Эс взял в руки несколько грязных листов, что нашёл в процессе спасения фотографий Алтера. Среди которых было много рваных. — Что-то в порядке, что-то утеряно. Переписывать некоторое придётся.              — Ясно, — только и ответил Като, казалось, с тенью холода.              И одно это слово несло в себе гораздо больше ненависти, горечи и злости, чем самая рьяная речь в мире. Эс перевёл на него тусклый взгляд, твёрдо понимая одну истину: на предстоящей Казни они с Като впервые в жизни будут смотреть на чью-то смерть с облегчением.                            Верховные Судьи на время восстановления Вередиктума даровали своим подопечным способность лечить с помощью скипетра не только живую плоть, но и каменную основу своей родины: так процесс пошёл гораздо быстрее, нежели если бы сами Верховные лично ходили и убирали все разрушения. Вередиктум хоть и создан по большей части из камней, плит и прочих материалов, но возведён он Творцами при помощи их сил, а потому стандартные методы ремонта с бетоном и экскаваторами здесь не работали. Судьи касались разрушенных мест скипетрами, и те понемногу возвращали себе первоначальный облик. Правда, для начала всем Судьям было необходимо убрать мешающие обломки, с которыми уже ничего нельзя сделать: для этого они стирали их в порошок гравитацией, а оставшуюся пыль выкидывали за пределы Вередиктума. Не стоит беспокоиться, этот метод не засорял космос, ведь родина стражей Земли парила одновременно везде и нигде, в пространстве, которое слабо поддавалось законам привычной физики, а потому и пыль там просто растворялась со временем. Прямо как тела нерадивых Судей, которым когда-то давно, до возведения барьера, не посчастливилось отправиться в свободный полёт. Процесс восстановления Вередиктума шёл гладко, но постоянно то одна, то другая, то третья группа Судей отрывались на Суды, ибо не могли бросить души усопших. Как и говорили Верховные, временно Суды проходили в иллюзорных пространствах, копирующих залы вынесения приговоров: примерно такая же магия использовалась при Суде над блуждающими душами, когда те оказывались в полной темноте. Несмотря на пережитый шок, Хранители мира быстро взяли себя в руки и начали, как завещали им Верховные, восставать из пепла. В конце концов, поддайся они горю или печали, то не имели бы права зваться Судьями.              Среди тех, кто старался как можно скорее поправить свой зал, была и Жизель: она кропотливо, усердно и монотонно прикладывала свой серебряный скипетр к стенам и колоннам, ожидая, пока на тех, будто в обратной съёмке, не начнут появляться утерянные части. Это происходило медленно, но Жизель хватало терпения, чтобы смотреть на каменные глыбы, неохотно нарастающие на пустоту. Сейчас она занималась потолком: направила скипетр вверх и теперь наблюдала за тем, как прекрасное, усеянное звёздами небо закрывается бесконечной чернотой, которую, откровенно говоря, и потолком сложно назвать. Зал Жизель, оформленный в белом цвете, пострадал не слишком сильно: упала лишь одна стена да несколько колонн, поэтому уже скоро работа должна была быть завершена. Возможно, где-нибудь недели через полторы, если отмерять по времени смертных. Даже почти все стражи уцелели, и получилось так по той причине, что Жизель не оказалось в зале, когда начался бунт, и повстанцам попросту незачем было в него заходить. Пока тень бездонной пропасти всё больше накрывала собой зал, она думала:              «Какую цель преследовал тот, кто организовал бунт? Верховные верно отмечают, что у этого события нет чёткой логики, а сами бунтовщики даже не знали, чем всё в итоге должно закончиться. Кажется, после допроса они сказали, что им должны были сообщить дальнейшие действия. Кто? Зачем? Когда?» — Она чуть сощурилась, сохраняя холодный разум. — «Они сами не знают своего лидера. Я склоняюсь к тому, что это не Судья. В противном случае, он бы никоим образом не ушёл от приказа, которому Судьи от рождения не могут не повиноваться, это заложено в нашей программе. Тогда, наверное, бунтом управлял кто-то другой. Но кто? Иномирный Бог или его слуга? Если да, то с какой целью? Ох…»              Наконец, над залом навис бездонный чёрный потолок, и Жизель со вздохом опустила скипетр.              «Не для моих знаний этот вопрос: его решат только Верховные». — Она задумчиво сунула посох за пояс длинного платья, приложила руку к губам и медленно пошла к входной двери. — «Они сами пришли к решению, что причину бунта следует искать за небом. Но единичная это была атака или нет? Если нет, то у неё должна быть цель. Может… Какой-то Бог просто хочет повеселиться? Госпожа Меира рассказывала, что некоторые из них имеют дурной характер. Или здесь имеет место быть некий план? Хотят ослабить Вередиктум или веру Судей в Верховных? Если первое, то в этом есть смысл, но вот во втором — нет. Верховные просто уничтожат дефектных Судей и получат новых. Среди нас незаменимых не бывает».              Последнюю фразу она озвучила в своей голове спокойно, как обычный факт, который каждый Судья должен принять, как должное. Это не было метафорическое выражение: каждый страж Земли и правда легко заменялся новым, как сломанный механизм. Но всё же полностью убрать эмоции Жизель не смогла: в её сердце пробралась тонкая вуаль, отдававшая горечью. Тем не менее, она вздохнула и пару раз качнула головой, от чего её длинные светло-розовые волосы блеснули в свете космоса. Оказавшись около двери, Жизель толкнула её и вышла в общий коридор, где тоже вовсю работали её собратья.              «Нужно навестить Эсфира и Катриэля. Надеюсь, они живы». — Пройдясь взглядом по срастающимся стенам, она направилась налево, туда, где находились залы её знакомых.              В последнее время Жизель всё чаще находилась с другими Судьями, ибо, как сказала госпожа Меира, ей нельзя дистанцироваться от собственной же расы, пусть она и являлась помощницей одной из Верховных. Жизель не противилась, ибо никогда и не отказывалась от общества собратьев, хоть и действительно чувствовала, будто немного отличается от них. Хорошо это или плохо — она сама не знала. Жизель прошла по длинному коридору и в итоге отыскала нужный зал, после чего приоткрыла его дверь и заглянула внутрь: просто вломиться она считала не слишком хорошим тоном. Взгляд её светло-серых глаз скользнул по разрухе в помещении, и сердце сжалось: Жизель было очень неприятно узнать, что обитель её знакомого пострадала настолько сильно. Самого Эса, а заодно и Като она заметила секундой позже: они сидели перед грудой камней и, казалось, что-то выискивали в них. Когда входная дверь протяжно скрипнула, будто её не смазывали вот уже сотни лет, оба Судьи повернули головы в сторону неожиданной гостьи. Жизель спокойно прошла внутрь и остановилась недалеко от входа, сцепив руки перед собой в замок:              — Приветствую, Эсфир, Катриэль. Я не помешала?              — О, Жизель, — отозвался Эс, передавая Като какие-то обрывки то ли бумаг, то ли снимков. Отсюда было сложно разобрать. — Нет, не помешала. Рад узнать, что ты в порядке.              И затем поднялся на ноги, отряхивая брюки от осевшей на них пыли. Выглядел он измотанным.              — Приветствую. — Като кивнул ей в ответ, но вставать не спешил. Взгляд у него был хмурый, он собирал в альбом то, что передал ему Эс.              Жизель понимала их состояние: наверняка произошедшее сильно ударило по ним, особенно из-за того факта, что они оба были вынуждены принимать участие в противостоянии бунтовщикам. Это наверняка вызвало не только огромнейший стресс, но и породило множество не самых приятных воспоминаний. Жизель повезло: весь бунт она столбом простояла в кабинете Верховных, а потому избежала участи попасть в мясорубку. Она пошла вперёд, поближе к знакомым. Стук её каблуков слабым эхом разносился по останкам зала.              — Да, я осталась цела, поскольку всё это время находилась в кабинете Верховных Судей. Но вот вы двое, — она приложила руку к груди, а в глазах её плеснулась волна боли, — сражались здесь, на передовой. Я переживала, что с вами может что-то случиться, но мне радостно видеть, что вы оба живы.              — Ну, я разок помер, но меня воскресил господин Гедалия. — Эс сухо усмехнулся и упёр одну руку в бок.              — Какой кошмар. Искренне сочувствую тебе, ибо испытать смерть — событие, мягко говоря, неприятное. Но самое главное, что твоя истинная форма осталась в этом мире. — Жизель серьёзно кивнула.              Като, наконец, закончил сборы, захлопнул альбом и, взяв его в одну руку, поднялся на ноги. Правда, казалось, что разговоры ему сейчас не слишком интересны, он постоянно о чём-то думал. Эс тем временем согласно угукнул в ответ на то, ему крупно повезло остаться здесь.              — Верховные пока ещё не узнали, кто является лидером бунта? — спросил Като, переводя взгляд с пустоты на Жизель.              — Они находятся в процессе поиска ответов. Как только им откроется полная картина произошедшего, они тут же оповестят всех. — Жизель не стала рассказывать о теории с иномирными Богами или их слугами, ибо эти версии ещё не были подтверждены.              — Ясно. — Като вздохнул и на секунду прикрыл глаза. — Как твой зал? Надеюсь, не сильно пострадал?              Жизель отрицательно качнула головой, а затем осмотрела зал Эса:              — Нет, не так сильно, как обитель Эсфира. А что насчёт твоего?              — Я пока даже не был там. Сопровождал Эса в его… Нелёгкой ситуации.              Под конец фразы Като еле слышно вздохнул. Эс пару раз похлопал друга по плечу, а Жизель понятливо кивнула. Конечно, раз уж жизнь близкого была под вопросом, то вполне естественно, что состояние зала будет беспокоить в последнюю очередь. Жизель было очень приятно смотреть на них двоих: выросли вместе, явно считали друг друга не просто соучениками, а, вполне возможно, братьями, часто вместе, поддерживают друг друга. Где-то глубоко в душе Жизель тоже хотелось найти такого Судью. Меиру назвать таковой она не могла, ибо та для неё всё-таки больше наставница, старшая и, в конце концов, Верховная Судья, но не семья в полном смысле этого слова.              — Что же, я убедилась в вашем добром здравии, поэтому пойду обратно к себе: нужно продолжать восстановление зала и проводить Суды над душами. Приятно было поговорить. — Жизель легко улыбнулась и чуть склонила голову набок, отчего по её волосам прошёл слабый блик. — От всего сердца желаю вам удачи. Мы сможем со всем справиться.              — Большое спасибо, и нам было приятно тебя увидеть. — Эс приподнял уголки губ и махнул рукой знакомой.              — Благодарю, и тебе удачи во всём. Главное — идти вперёд с гордо поднятой головой, — ответил ей Като, опуская взгляд на альбом в своих руках.              Жизель не стала спрашивать, что именно в нём было, чувствовала, что это явно не её дело, а потому всё с тем же элегантным спокойствием направилась к входной двери, а затем, когда оказалась за ней, зашагала в свой зал. Настроение её стало чуточку лучше.              В то же время Като и Эс вновь остались одни. Они нашли более-менее надёжное место среди обломков, на которое положили спасённый альбом, а затем Эс достал из-за пазухи скипетр:              — Думаю, нужно и нам приступить к восстановлению своих залов. Альбомом займёмся немного позже. Като, ты можешь идти к себе, а то у тебя там тоже наверняка тот ещё развал. Всё-таки твой нынешний зал тоже для нас очень важен, мы там выросли.              — Нет, я помогу тебе, так будет быстрее, а после мы вдвоём можем пойти в мой зал и заняться им. Сэкономим время обоим, а заодно я послушаю твой рассказ о том, что ты чувствовал, когда лишился тела. — Като тоже достал скипетр и уверенно направился к одной из разрушенных колонн.              Он действительно сильно, безмерно и необъятно дорожил залом Алтера, но всё же не мог оставить Эса одного. Като выбрал позаботиться о настоящем и о том, кто был рядом прямо сейчас. Зал всегда можно отремонтировать.              Эс слабо улыбнулся и пошёл к одной из стен:              — Ну хорошо, как скажешь. А рассказ… Это будет занимательная история.                            Всё началось с того момента, как на меня напали трое бунтовщиков в масках. В тот момент я ещё понятия не имел, кто они, хотел спросить цель их визита, но вместо приветствия они тут же ударили меня своими хлыстами. Я тогда играл на скрипке и толком не успел её убрать, как она выпала из моих рук, потому что по ним как раз и попал один хлыст. До меня быстро дошло, что происходит нечто странное, поэтому я выхватил своё оружие и стал отбиваться от них. Поначалу даже получалось, но, как понимаешь, один Судья против троих таких же не выстоит, так что постепенно я начал сдавать позиции. Но мне удалось даже отрубить им пару рук и разок почти снести голову одному Судье. Правда, эти бунтовщики поняли, что пошёл перевес в их сторону, а потому стали атаковать ещё активнее. Я не справился и… Умер. Думаю, не стоит рассказывать, что именно они со мной делали, пока пытались уничтожить мою истинную форму, но закончилось всё тем, что у меня не осталось выбора, кроме как бросить искалеченную физическую оболочку и вырваться на свободу, чтобы меня не убили. И вот отсюда начинается моё занятное путешествие, поскольку Судьи вне своих фальшивых тел ощущают мир совершенно иначе. Если честно, когда я утратил связь с телом, у меня возникло чувство, будто я потерял связь с самим миром. Я больше не видел вокруг себя ни зал, ни Вередиктум, ни уж тем более других Судей. Меня окружал переменчивый космос, который торчит в наших окнах. Понятия не имею, что именно это за место. Может, оно даже находится у самой Высшей Воли, кто знает. Но собственное «я» у меня не было потеряно, я помнил своё имя, помнил прошлое и всё остальное, а ещё знал, что избежал смерти и теперь просто должен ждать, пока Верховные не призовут меня обратно. Такое интересное чувство, словно ты в спящем режиме плывёшь по морю звёзд и ничего не делаешь.              Тем не менее, я помнил, что у меня в Вередиктуме ещё остался ты, Като, и Карми с Дороном. Я очень переживал за всех вас, всё гадал, в порядке ли вы, а потом вдруг услышал приказ господина Гедалии, который призвал всех не двигаться. Тогда и я остановился вместе с космосом вокруг. После этого приказа ещё какое-то время была тишина, а уже затем я услышал длинную речь господина Гедалии про бунт, смерти и так далее. Ну и, в конце концов, минуло ещё… Не знаю, сколько минут или часов, чувство времени в том пространстве просто отсутствовало, и я услышал зов господина Гедалии, который и восстановил моё бренное тело.                            — Такие вот непонятные ощущения были со мной, пока я плавал невесть где. — Эс, не глядя на друга, продолжал латать стену.              Ему хотелось поделиться пережитым не только из-за желания прийти в себя, но и из-за любопытства, ибо далеко не каждый Судья может такое прочувствовать. Тем не менее, он скрыл то, какой ужас испытал, когда понял, что сейчас умрёт. Скрыл, насколько всё внутри него сжалось, и как сильно он растерялся, впервые в жизни не понимая, что вообще делать.              Като слушал его внимательно, иногда глядя то на самого Эса, то на колонну, которая медленно вырастала из пола. Он всё ещё не мог прекратить тревожиться, пусть даже и узнал, что Эс, лишившись тела, не страдал где-то один во тьме. Пожалуй, ему нужно немного времени, чтобы переварить всё.              — До этого и я не знал, что происходит с нашей истинной формой после утери оболочки, — задумчиво произнёс Като, смотря вверх, на бесконечный космос. — Радует, что мы не теряем память в этот момент. Но, конечно, лучше такого не испытывать. И я надеюсь, что больше ты никогда не умрёшь. Я испугался за тебя, Эс.              Эсфир чуть повернул голову к другу, краем глаза видя его напряжённое лицо, и только слабо улыбнулся, отворачиваясь обратно:              — Да, я знаю. Постараюсь отныне не терять тело.              Повисло молчание, но не тягостное или тяжёлое, а усталое, с проблеском надежды на лучшее будущее. Като и Эс продолжали восстанавливать зал.