Я твой принц

Великий зал дворца Струновичей был полон холодного величия. Стены из серого гранита, испещренные резьбой с изображениями драконов, вздымались к сводам, где в витражах из цветного стекла играл угасающий закат. Под ногами стлался ковер из шерсти верблюда. Воздух пахнул воском, ладаном и влажным камнем. Царь восседал на троне из черного дуба, обтянутым темно-красным бархатом. Ему было сорок пять зим, но седина тронула лишь пару прядей на затылке. Лицо, изруродованное шрамами, полученными во время жестоких битв, было неподвижно. Пурпурная мантия тяжело ниспадала с его плеч. В руках он сжимал скипетр – жезл из слоновой кости с шаром горного хрусталя, в котором клубился туман. Перед ним стоял его сын и наследник, Иван Андреевич, прозванный в народе Бискасом за красоту и острый ум. Двадцать три года от роду, он был строен и высок. Тёмно-синий кафтан, расшитый серебряными нитями, сидел на нем идеально. Лицо его, с острыми скулами, высокой переносицей и носом с горбинкой. Густые брови были слегка сведены. – Отец мой, твоя воля для меня — закон. Но не в этом, — голос принца был тих, но серьезен и звонок. — Наследник престола не знает слова "но", когда речь идет о благе царства. Союз с Эфирией укрепит наши мирные договоры и торговые пути на востоке. Принцесса Бисца — девица статная. Она умна и красива. В чем проблема твоя, сын? – Умна и красива, но жестока. Не зря же прозвали ее кровавой, отец, – отозвался Иван, и на его лице заиграла едва заметная улыбка. – И брак с ней не укрепит торговые пути. Мы — огонь и земля. Они — ветер и вода. Не смешать их. В душе его таился другой замысел: трон, его трон, не разделенный ни с кем. А затем – поход. Боевые знамена Струновичей, реющие над башнями Эфирии. Он четко видел это в своих влажных снах. – Не смешать? – Царь встал, и мантия его зашуршала. – Ты мыслишь не как наследник, а как капризное дитя! Брак – это цепь. Цепь, что свяжет два царства воедино. – Цепи ржавеют и рвутся, отец. А я не хочу быть звеном в сией цепи! — магия, дремлющая в крови Струновичей, отозвалась на гнев наследника. У пальцев Ивана, сжатых в кулаки, заплясали искры, пахнущие пеплом, а под каменными плитами пола что-то глухо поскреблось, будто корни древних деревьев яростно потянулись к свету. Огонь и земля – его стихии, его наследие от матери, ушедшей из жизни, когда ему было пять лет. Ее смерть оставила в душе большую трещину. – Ты отказываешься? – спросил он ледяным тоном. – Я прошу времени. На размышление. – Время кончилось. Послы ждут ответа. Завтра будет объявлена женитьба. Глаза Ивана вспыхнули холодным пламенем. Высокомерие, всегда служившее ему доспехом, дало трещину, и на миг показалась юношеская ярость и та самая, детская боль. – Тогда объявляй. Но знай, отец, – он сделал шаг вперед, и искры вокруг его рук вспыхнули ярче, – что на троне я буду сам решать свою судьбу. И судьбу этого царства. А цепи… я разорву. Он развернулся, шаги его по ковру были глухи, но завучали в каменном зале гулким эхом. Сад покойной царицы Норландии был распланирован ее рукой, представлял собою лабиринт из идеальных геометрических узоров, гравийных дорожек, и даже в это позднее время здесь расцевтали блендо-рыжие хризантемы. В центре сада бял фонтан – мраморная чаша, из которой восставала скульптура плачущей царицы. Иван стоял у края фонтана, глядя на воду. Он был одет проще, чем в тронном зале: камзол из темно-зеленого шелка, высокие сапоги из мягкой кожи, накинутый на плечи простой плащ без вышивки. На его вытянутой в перчатке руке сидел ворон. Птица была крупнее обычной, и перья ее отливали не синевой, а густым, бархатным черным цветом, поглощающим свет. Алые глаза ее горели, как рубины. От него исходил едва уловимый жар, и воздух над ним слегка колыхался. Шаги были легкими, но громкими. Иван не обернулся. – Принцесса. Вы находите сад моей матери достойным вашего внимания? Бисца остановилась в нескольких шагах. Она была одета в платье, чуждое здешней моде: слои воздушной ткани цвета индиго, переходящие в лиловые тени на подоле. Платье было сшито так, что позволяло двигаться, почти не шурша. Ее розовые волосы были собраны в сложную, но невысокую прическу. А ее глаза, те самые, с градиентом от яркого голубого к фиолетовому, спокойно скользнули по его спине, по ворону, по саду. – Он очень… точен, – произнесла она. Голос у нее был низковатый, мелодичный, но без теплоты. – Каждый лист на своем месте. Каждый камешек. Чувствуется рука мастера, который стремился укротить саму природу, вложить в нее свою душу. По-вашему, природу можно укротить, ваше высочество? Наконец он медленно повернулся. Их взгляды встретились. Два голубых – холодное зимнее небо и глубокое озеро, отражающее сиреневый закат Эфирии. – Моя мать верила, что можно, – ответил Иван, слегка поглаживая клюв ворона. Птица издала тихий, шипящий звук, и из ее клюва вырвалась маленькая, но яркая огненная искра. – Она считала, что хаос – это болезнь. А сад – лекарство. Можно ли укротить? Можно попытаться. Другое дело – стоит ли. – И что же думаете вы? – Она сделала шаг ближе, не сводя с него глаз. Ее движения были плавными, как течение воды подо льдом. – Я думаю, что даже в самом укрощенном саду под камнями ползут черви, – сказал он с легкой, отточенной улыбкой. – И деревья со временем увянут, портя идеальный вид. Природа терпелива. Она ждет своего часа. Бисца слегка наклонила голову, рассматривая ворона. – Необычный питомец. Он от вас? От вашей… стихии? – Его зовут Ифрит. Он вылупился из яйца, найденного в кратере спящего вулкана на западе Норландии. Не столько питомец, сколько… спутник. Иногда – советчик. Вы не боитесь? – Я выросла на берегах озер, где водятся твари с зубами длиннее моих пальцев, – она показала свои тонкие, изящные пальцы с серебряными кольцами. – И туманы там бывают такие густые, что могут украсть слух и память. Мне ли бояться птицы, даже огненной? Иван оценивающе смотрел на нее. Она была храбра. Это он признавал. И она так же, как он, играла в эту игру. – Ваши туманы против моего огня. Интересное противостояние. Как думаете, что победит? – Вода тушит огонь, ваше высочество, – мягко парировала она. – А пар от этой воды может разорвать даже самый крепкий котел, – так же мягко ответил он. – Все зависит от того, кто сильнее нагреет. Присаживайтесь. Он кивнул на каменную скамью у фонтана. Она склонилась, поправляя складки платья, и заняла место. Иван сел рядом, но на почтительном расстоянии. Ифрит перелетел с его руки на спинку скамьи, продолжая смотреть на принцессу немигающим рубиновым взором. – Отец говорит, вы умеете играть на лютне? – начал Иван беседу, будто они просто два знатных гостя на пиру. – На арфе, – поправила она. – И немного пою. Старинные баллады моего народа. О рыцарях, утонувших в озёрных водах, и о девах, ставших русалками от горя. А вы, слышала, владеете фортепиано. Инструмент трудный. Для ловких пальцев и сложных мелодий. – Мне нравится сложность, – признался Иван, глядя на струйки воды. – В ней есть красота. Как в фехтовальном приёме. А вы, принцесса, любите сложности? Она встретила его взгляд. – Я предпочитаю, когда сложность имеет… изящное решение. Прямые пути часто бывают обманчивы. Как в лабиринте. – Она обвела рукой сад. – Лабиринт этого сада имеет только один центр – этот фонтан. И только один выход. Все пути ведут сюда или обратно. Нужно знать схему. – А если не знать? Если войти в него в сумерки, когда звук фонтана кажется со всех сторон? – Тогда можно заблудиться, – согласился Иван. – Или найти свой, не указанный на карте, путь. Сломать изгородь, например. – И оставить след. След разрушения, – заметила Бисца. – Иногда след – это единственное, что остаётся, чтобы доказать, что ты был здесь. Что ты не просто призрак, блуждающий по тропам. Наступила пауза. Звучала лишь вода. Ифрит пошевелил перьями, и жар от него на мгновение усилился. – Ваш отец, – начала Бисца, плавно меняя тему, – производит впечатление человека, который знает, куда ведут все тропы в его королевстве. – Он – картограф, – сказал Иван. – Он наносит на карту каждую гору, каждую реку. И каждого человека. Считает, что так безопаснее. – А вы не согласны? – Карта – это еще не территория, принцесса. На карте не видно, что гора может сойти лавиной, а река – изменить русло после ливня. И люди… люди имеют дурную привычку не соответствовать нарисованным символам. Она смотрела на него, и в ее глазах что-то мелькнуло – не сочувствие, а понимание. Понимание такого же, как она, актера на этой сцене. – Значит, вы верите в непредсказуемость? – Я верю в силу воли, способную эту непредсказуемость направлять. Или создавать свою. Вы приехали издалека. Вас не пугает перспектива… остаться на чужой карте? Стать новым символом на ней? Ее лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. – Каждая девушка моего рода становится символом. Символом союза, надежды, продолжения. Это наша судьба. Как судьба воды – течь туда, куда ведет русло. Даже если это русло проложено чужими руками. – Но вода, при должном упорстве, точит камень, – тихо сказал Иван. – Меняет берега. Иногда – постепенно. Иногда – в результате наводнения. Она улыбнулась. Улыбка была красивой, пустой и ничего не значащей, как отражение луны в воде. – Вы говорите как поэт, ваше высочество. Или как завоеватель, изучающий местность перед походом. Ледяное сердце Ивана ровно и громко стукнуло один раз. Он не моргнул. – Я говорю как человек, который ценит и силу, и терпение. И понимает, что даже самые спокойные воды имеют пугающую глубину. И свои подводные течения. Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. В воздухе висело невысказанное. Его пламя и ее глубина. Его тайные амбиции завоевания и ее скелеты в шкафу. Его неприятие брака и ее покорность судьбе, которая, как он чувствовал, была лишь маской. – Завтра будет официальный банкет, – наконец сказал Иван, поднимаясь. – Будет много речей о мире и процветании. – И мы будем слушать их, – встала и Бисца, – и улыбаться. Как подобает. – Как подобает, – эхо-ответил он. Ифрит взмыл с тихим шелестом крыльев и уселся ему на плечо. Иван кивнул принцессе в почтительном, безупречном поклоне. – Приятного вечера, принцесса Бисца. Да хранят вас ваши озёрные туманы. – И вас – ваш огонь, принц Иван, – ответила она, склонив голову.