Я твой принц

Комната, где обитали брат с сестрою, была сокрыта под самой крышей узкого, как игла, дома. Низкие скошенные потолки из темных дубовых брёвен, пахнущие пылью, сушеной травой и воском. В крохотном оконце, затянутом паутиной и темно-оливковыми льняными шторами, угасал багрянец вечера, бросая на стены длинные тени. Александр, что звался Сашей, а меж своими – Клексом, сидел на краю грубого ложа, обитого потрескавшейся от времени кожей. Он был мал ростом и телом худ, словно тростинка. Длинные, цвета спелой пшеницы волосы его, ниспадали на плечи, сливаясь с поношенным камзолом из грубой ткани. Лицо его бледное, обладало странной, почти девичьей мягкостью: вздернутый нос, пухлые, бледные губы, но под ними – резкие скулы, выдававшие внутренний жар. А глаза были утомлены и серы, словно два омута, в которых утонул последний свет зари. В них читалась усталость и тяжесть, что он взвалил на свои хрупкие плечи. Перед ним, на единственном в горнице табурете, сидела Анастасия. Волосы ее, такого же солнечно-русого оттенка, были туго стянуты в плотный пучок и пронзены простой деревянной шпилькой, выточенной, казалось, из обломка старого весла. Лицо ее загорелое дышало решимостью, что резко контрастировало с бледностью Саши. Глаза ее, однако, были диковинкой: пепельными, как у брата, они не были. Они сияли розовым светом, словно в них застыли лепестки пиона. Взгляд ее был прямым, цепким, лишенным братской загадочности. – Не будет этого, Саша, – сказала она твердо, положив грубые от работы руки на колени. Платье ее, сшитое из разных тканей, преимущественно льна, было поношено, но чистó. – Прикинуться слугой в волчьем логове? Да тебя растерзают, не успев ты рот разинуть. Не по виду ты царский холоп. По виду ты… – она запнулась, ища слово. – По виду я что, Стейси? – спросил он, и голос его прозвучал тихо, с натянутой легкостью, под которой скрывалась бездонная усталость. Он улыбнулся кривой улыбкой, надевая знакомую маску шута. – По виду я девица прекрасная, заблудившаяся в мужских одеждах? Никто и заподозрить не смеет в такой хрупкой девушке мага, шпионящего за самим наследником. – Перестань! – она ударила ладонью по колену, и звук вышел сухим, как хлопок бича. – Говори со мною всерьез, а не шуточками своими! Он отвел взгляд, устремив его в темный угол, где стоял его алтарь: столик, заваленный свитками с иностранными рунами, пузырьками с грунтовой водой Эфирии, засушенными водорослями, чашей с водой, что никогда не замерзала и никогда не испарялась. И среди этого – главная ценность: шар из персикового, словно закат летний, кварца, размером с кулак, тускло мерцавший изнутри. В нем он видел сны Эфирии. И в нем же, неделю назад, узрел принца – Ивана Бискаса – стоящего на карте, что была залита багряным светом, будто кровью. И тень, падавшую от него, была длиннее и страшнее его самого. Тайну эту требовали у него. Требовали с угрозой. – Они велят узнать, – прошептал он, уже не шутя. Голос его стал тихим и тонким, как лезвие. – Велят выведать, что за червь точит сердцевину дуба Струновичей. Эфирия… их послы нашли меня. Знают, что я ворожу. Знают, что я изучаю их стихии, стихии принца… Знают о шаре. "Узнай сокровенную думу его", – сказали, – "или узнаешь, как тяжел камень на шее в глубине озерной". Отец ихний, король Туманный, не шутит, Стейси. – И ты решил, что лучший путь – сунуть голову прямо в пасть Ивану? – в голосе ее зазвучала не злость, а отчаянная, сестринская забота. – Придворные слуги – они с детства приучены к поклонам, к взглядам исподлобья, к молчанию. Ты же взглянешь на принца, и в глазах твоих вспыхнет весь твой страх, весь твой интерес. Он хитёр, Саша. Говорят, он чует ложь за версту. А ты не умеешь лгать. Ты умеешь только прятаться за шутки да за книги. – Я должен научиться! – он вскочил, и движение его было резким, порывистым, как у испуганного зверька. Длинные волосы взметнулись. – Я не могу подвести. Не могу… – он замолчал, сжав кулаки. Старая, знакомая горечь подступала к горлу – горечь детских дразнилок, укоризненных взглядов отца-купца, шепота соседей. Ненависть к себе, липкая и теплая, обволакивала его. – Я должен быть полезным. Должен что-то значить. Хоть бы это. – Ты и так значишь! – вскричала Анастасия, вставая перед ним. Она была лишь чуть выше его, но в тот миг казалась исполином. Розовые глаза ее горели. – Для меня ты – весь мир! Ты – брат мой, который читал мне сказки, когда бури выли за ставнями. Который делил последнюю краюху хлеба. Который носил когда-то глаза, как мак алый, пока не выжег их до седины, вглядываясь в солнце и в магию огня и пытаясь понять ту стихию, что ему не дана! — голос ее прозвучал яростно, звонко и громко, словно указ самого принца. Причина выцветания очей его была известна лишь им двоим: юношеское, отчаянное желание постичь пламя, что владел принц, и воду, что владела Бисца. Дни, проведенные в слепящем свете, в дыму костров, в попытках силой воли высечь искру из воздуха. Он сжег незримым жаром что-то внутри своих зрачков, и яркий красный цвет, унаследованный от неизвестной прародительницы, потух, оставив пепельно-серые, усталые озера. – Я слаб, Стейси, – выдохнул он, закрывая глаза. – Стихии Эфирии – вода, туман – они чужды мне. Они холодны. Я же… я чую только жар. Жар земли под пятками, жар крови в жилах, жар той тайны, что скрывает Иван Струнович. Я должен подобраться к его огню, чтобы понять. А иначе… – А иначе мы бежим, – сказала она просто. – Соберем наши пожитки, этот твой шар зловещий, и уйдем. На север, за горы. Куда глаза глядят. – Они найдут. Магию мою почуют. Или ты, из-за меня… – Не смей! – голос ее дрогнул. – Не смей принимать на душу вину за всё на свете. Ты не виноват, что родился таким. Что видишь больше других. Это дар, Саша, а не проклятье. – Дар, что ведет нас в клетку, – горько усмехнулся он. Он подошел к столу, взял в руки кварцевый шар. Холодный груз. В его глубине клубился туман. – Я видел его в нем. Он стоит в саду, где плачет каменная царица. И смотрит на воду, но видит в ней не отражение неба, а отражение… чужих башен в огне. Тайна его – в этом взгляде. Я должен узнать детали. Время поджимает . Иначе… – он не договорил. Анастасия подошла к нему сзади, обняла за тонкие, костлявые плечи. Прижалась щекой к его волосам. – Тогда не слугой. Слугу будут бить, дабы проверить на покорность. Слугу не допустят ближе стрелы к нему. Придумаем иное. Бродячим музыкантом? Переписчиком свитков? Чем угодно… только не холопом. Не унижай себя так. Ты – Александр Шкунов. Сын купца, может, и не состоявшегося. Но маг. Исследователь. И мой брат. В твоих жилах – не рабская кровь. Он положил свою руку поверх ее, маленькой и сильной. В горнице сгущалась тьма. Багрянец в окошке погас, сменившись синевой. В шаре слабо мерцал его собственный, искаженный образ: худое лицо, серые, выцветшие глаза, полные страха и одержимого любопытства. – Хорошо, Насть, – прошептал он. – Не слугой. Придумаем иное. Музыкантом… да. Бренчать умею я. Или… переплетчиком. В библиотеке дворцовой работы непочатый край, слышал я. Они стояли так в темноте, двое сирот в башне из булыжника и с деревянной крышей, затерянные в каменном чреве города, что лежал у подножия дворца, где решались судьбы царств. Он – с шаром, хранящим видение огня и тени. Она – с розовыми очами, полными решимости его защитить. И за окном, в наступающей ночи, пронеслось с тихим шелестом что-то черное и горячее, будто искра от далекого, невидимого костра.