Плоть и кровь

      Не сказать, что вечерний обход коридоров нравится Хорхе больше всего, но после целого дня монотонного выслушивания похожих друг на друга грехов местных прихожан определённо приятно провести двадцать минут наедине со своими мыслями. Даже если все они каждый раз приводят к одной и той же личности, уже месяц как не дающей богатому воображению Дьегаррона спокойно спать. Хорхе абсолютно точно не заглушает шаги по мере приближения к келье отца Лионеля — пока не пойман не вор, так что отрицанием можно заниматься сколь угодно долго. Внезапно возникнувший на высоком посту человек безусловно его волновал: поведением, манерами, речью, а иногда и одним своим видом давая понять, что не всё с ним так просто, как пытаются преподнести окружающие. Будь Хорхе лет на пятнадцать моложе, ходил бы вокруг Савиньяка, яро размахивая хвостом от негодования, — признаваться даже самому себе, что сейчас этот хвост мечется от не менее жгучего чувства, он отказывался. По крайней мере, пока не доберётся до своей кельи, а там уже как пойдёт.       Дверь в покои новоявленного священника слегка приоткрыта, что Хорхе едва не пропускает, уйдя в себя и не заметив полоску света в коридоре, приглашающе тянущуюся от входа в спальню. Бороться с собой долго не выходит, и Дьегаррон бесшумно приникает к двери в слабой надежде хоть что-то разглядеть. Кажется, заботливый Савиньяк зажёг вечерние четыре свечи, которых на удивление хватает, чтобы осветить нескромное убранство кельи, по крайней мере широкую кровать — шире, чем у него самого, — оценить вполне удаётся. Со всеми этими огнями о подглядывающем Хорхе позаботился, не иначе. От своих же мыслей становится смешно, но ненадолго — взгляд наконец-то цепляется за самого Лионеля, который, судя по всему, собирался отходить ко сну. По крайней мере, босые ноги, приподнятая сутана и отсутствие нижних одежд свидетельствуют о чём-то подобном, пока Хорхе не вглядывается повнимательнее. И тут же замирает, когда за отведённым будто специально подолом, прямо поверх белоснежной кожи видит чёрный шёлк, даже с такого расстояния выглядящий тончайшим. И определённо слишком греховным. Вся кровь сразу устремляется подальше от головы, чтоб неповадно было на такое заглядываться, а хвост, кажется, решает пожить своей жизнью и в нетерпении ударяет по каменной стене рядом. Звук выходит оглушающе громким в вечерней тишине коридора, но Лионель лишь вздрагивает и наскоро прикрывает весь срам полами рясы, после чего с подозрением оборачивается на дверь.       Хорхе готов самолично броситься в котёл от стыда, но, пока ситуация не стала в разы более неловкой, надо что-то предпринять, и он мягко стучит хвостом по стене ещё пару раз в надежде, что Савиньяк примет это за вежливое постукивание, а не за крысиное скрежетание. Тихого «войдите» хватает, чтобы Дьегаррон вцепился в ручку двери, не давая себе времени передумать, выкинуть безбожную сцену с мягким кружевом из головы и позорно просочиться дальше по коридору в свою келью. В таком случае с ним навсегда останется неудовлетворенное желание коснуться подвязки сначала руками, а затем, совсем осмелев, хотя бы губами, — дальше загадывать наперёд слишком опасно. Как он собирается исполнять этот богохульный сценарий в случае, если решится войти, Хорхе продумать не успевает. В отличие от того, что делать с хвостом, — тот наскоро прячется в складках сутаны, и для надёжности укрывается заклинанием, не позволяющим даже самому внимательному человеку что-то разглядеть.       Покои Лионеля действительно оказываются покоями, а не тем местом, в котором ютится сам Дьегаррон, и встречают они его не только приглушённым светом, но и в миг потеплевшим взглядом хозяина комнаты. Точнее сказать, Хорхе назвал бы этот промелькнувший в чужих глазах блеск предвкушением, но не рискнул определить, что так взволновало Савиньяка. — Отец Дьегаррон, это вы. — Лионель отстраняется от невысокого ветхого столика с бумагами, прочертив пальцами по стоящему рядом стулу. Хорхе невольно вздрагивает, вновь и вновь возвращаясь к тому, как узкая ступня несколькими мгновениями ранее попирала этот самый стул в безумно непотребном виде. Приходится перевести взгляд на лицо собеседника, пока мысли окончательно не уплыли в неправильную сторону. Неправильную, но такую приятную сейчас. — Я как раз собирался дойти до вашей кельи. Дело в том, что мне требуется ваша помощь. Я бы даже сказал, ваше наставление.       Хорхе почти уверен, что ему послышалось. Наставление? От него? Ох знал бы ты, Лионель, о чём на самом деле тебе хочет и может поведать Дьегаррон — в этом замечательном списке уж точно не водится таких тем, как богослужение, покаяние и вера. Хотя от коленопреклонения он бы определённо не отказался. Грешно, Хорхе, в крайней степени неразумно и неправильно, но кто его осудит? Демонам такие мысли и полагаются. Интересно, что всё-таки сидит в голове у Савиньяка, раз тот в поздний вечерний час обращается с подобными вопросами. — Дело в том, что меня попросили провести завтрашнее причастие. — Ах да, точно, сегодня именно поэтому в храме перед самым закрытием толпилось столько народа, что яблоку упасть было негде. В вечер перед таинством принято отмаливать грехи и проводить ночь наедине с Создателем. Как хорошо, что Хорхе подобные вещи никогда не трогали — вещать он мог о чём угодно, достаточно убедительно имитируя истинную веру, раз никто из прихожан за столько лет ещё ни разу в нём не усомнился. — И я подумал, что будет неплохо спросить у более, — блеск в чужих глазах продолжает отвлекать от разговора, — опытного человека, как это происходит. Я здесь всего ничего, — Савиньяк склоняет голову к плечу, но даже так продолжает выглядеть полноправным хозяином разговора, будто не он обращается сейчас за советом. — Не хотелось бы совершить непростительную ошибку в своём первом таинстве. Я слышал, это очень важно, — Хорхе клянётся, что если этот человек улыбнется так ему ещё хоть раз этим вечером, то непростительных ошибок натворит уже он сам. — Помогите мне, отец Дьегаррон.       Последние слова повисают в воздухе тяжёлым облаком, слегка пригибающим Хорхе к земле. Или это его разыгравшаяся фантазия превращает абсолютно обычные просьбы в элементы гайифского романа, или его сослужитель, красивый, как сам Леворукий, за пару минут до его появления надел абсолютно неподобающее мужчине исподнее — а может и того нет, кто знает, — и сейчас, бесстыдно глядя в глаза, просит научить отпускать грехи и проводить церемонию таинства. Хорхе спит, он точно просто уснул, и его вновь преследуют несбыточные грёзы о святом Лионеле, порочно обходящимся с ним каждый раз. Правда, обычно его разум останавливается не на чужой келье, а, в самом крайнем случае, на пустынном коридоре, в котором Савиньяк с такой готовностью ему отдаётся.       Нестерпимо хочется поправить одежды, и Дьегаррон благодарит себя за достаточно осмотрительное решение ничего не надевать под сутану после вечерних купален: Лионель ещё ничего не сделал, а тело и разум уже отказывались от своего владельца, с каждым мигом распаляя воображение сценами, которые и без того преследовали во снах. Как бы хотелось сжать эти волосы в тугой хвост и направить кошкиного Савиньяка к собственному члену; тот бы наверняка замечательно на нём смотрелся. Поплывший взгляд кажется Хорхе чересчур настоящим, но даже на отрезвляющий взмах головой сил почему-то не находится. Отвратительно, что этим вечером с ним происходит? Слабый выдох звучит и в половину не так громко, как стук предательского хвоста, приведшего его сюда, но всё равно слишком. Рядом с Лионелем всего становится слишком. Хорхе не возьмётся сказать, что так на него влияет: собственное желание или излишне скрытный Савиньяк, никак не поддающийся разгадке. Лионель плавно перетекает к стулу, обращает лицо к стоящим у стены иконам и мягко опускает каждую из них святым ликом вниз, будто бы давая выбор — уйти или остаться. «У тебя ещё есть шанс, просто вернись обратно в коридор, и мы забудем об этой просьбе», — сквозит в каждом его движении, в обманчиво мягкой позе и даже в мыслях самого Хорхе. Но они оба знают, что Дьегаррон не уйдёт. Никогда не уходит, всегда смотрит, всегда незримо рядом, даже если старается быть незаметным. Хлопок закрывшейся двери смертельным приговором звучит за спиной. Решительный и такой желанный шаг, за ним ещё один и ещё, пока жаждущий взгляд неотрывно следит за чужими сведёнными лопатками и лоском распущенных светлых волос. Резкий поворот головы Лионеля знаменует его личное грехопадение на эту ночь — игра началась. — Вы знаете, отец Савиньяк, — Хорхе морщится то ли от сухости в горле, то ли от крайне неуместного в такой ситуации обращения, но выбирает упорно продолжать этот бессмысленный разговор, — что перед тем, как прийти причаститься, необходимо исповедаться в своих грехах. Наш Создатель милостив… — Удивительно, получается сказать даже без иронии, как же хорошо он овладел церковной ложью. Вряд ли это повод собой гордиться, но Лионель наконец-то разворачивается к нему всем корпусом и вальяжно откидывается назад, локтями упираясь в спинку стула. Скрип ножек на миг сбивает мысль, отрезвляя, но один взгляд в шалые тёмные глаза, и Хорхе добровольно падает обратно в столь привлекательное марево желания, уже очевидно выдающее его с головой. — …И он на многое готов закрыть глаза, стоит честно ему во всём признаться. — Не знал, право слово. — Лжец. Не мог не знать, не мог не провести сегодняшнюю службу, о которой было известно заранее; не мог в очередной раз не показать, насколько отличен от других, но в то же время похож на самого Хорхе. И, конечно, не мог упустить момент красиво изогнуть губы, чтобы следом прошептать. — Вам есть, в чём покаяться, святой отец?       Хорхе прошибает с ног до головы, и он готов позорно заскулить, если Лионель скажет ещё хоть слово этим своим голосом. Благо, тот даёт ему передышку, временное спокойствие, чтобы обдумать ответ. Снова выбор, снова падение, ведь отступать уже поздно — ни одна игра воображения не распаляла так, как это делал настоящий, из плоти и крови Савиньяк рядом, только руку протяни — дотронешься. Хотя бы до нежной кожи шеи, которую можно будет царапнуть ногтём и с наслаждением смотреть, как струйка крови потечёт вниз, пачкая колоратку, ежедневно вызывающую желание оттянуть её от лионелевого горла. Покаяться стоит хотя бы в этом, так что Хорхе решается. — У меня есть грехи перед Создателем. — Рваный выдох не остаётся без внимания, и Лионель благосклонно кивает на это. — Но, боюсь, так просто мне от них не избавиться. — Поднять взгляд и вновь встретиться глазами с Савиньяком опасно, безумно опасно, но так заманчиво, что Хорхе не может себе в этом отказать. Перед смертью не надышишься. — Они приходят каждую ночь.       Лионель отнюдь не выглядит удивлённым, на его лице лишь плохо скрываемый интерес и что-то ещё, что присутствует там всегда. Что-то, чему Хорхе не готов дать название; что-то, стоящее на одном уровне с первобытным голодом. Чувства обостряются, стоит Лионелю подобраться и с хитрым блеском, зажёгшемся на дне глаз, отойти от стула, служившего опорой. — Мне требуется полное погружение в ситуацию, вы же понимаете. — Стоило на миг ослабить бдительность, слегка податься к соблазнительному силуэту, как тот неуловимо оказался сзади — что это: собственная заторможенность или нечто нечеловеческое в Лионеле, решить не удаётся, потому как две из четырёх свечей на входе в комнату одновременно гаснут. Сам Хорхе не испытывает ни капли раскаянья за куда большую сосредоточенность на чужом тембре и положении, чем на странностях со светом. В конце концов, свечи им может уже и не понадобятся. — Клянусь, что ваши грехи будут отпущены Создателем с моей великодушной помощью. — Рука ложится расслабленному Дьегаррону на плечо, мягко поглаживая на стыке с шеей, пока Лионель огибает его полукругом и тушит стоявшую по левую сторону свечу. — Говорите, отец Дьегаррон, — шёпот в самое ухо, — вы будете прощены.       В свете последней оставшейся свечи Лионель выглядит куда более хтонически, чем обычно, одни блики в глазах чего стоят, и Хорхе соврёт, если скажет, что эта картина не откликнулась новым резким импульсом в напряжённом члене. Хочется перехватить руку Савиньяка, запретить ему так играться, прижать, пометить, раскрыть. Но ничего из этого Хорхе не делает — сейчас ведёт не он. Ему приказано подчиниться, и падение на колени становится лишь вопросом времени. — Неужели так лучше принимаются речи раскаявшихся? — Кошкин Савиньяк ещё смеет выглядеть довольным.       Не успевает Хорхе смиренно опуститься, как Лионель ладонью ласково касается щеки и позволяет прильнуть к пальцам, жарко выдохнуть в запястье и несдержанно застонать. В глазах той ласки, что стелется в движениях рук, конечно же, не обнаруживается, но даже с пола Дьегаррон прекрасно видит, какое закатное пекло ему пророчат эти омуты. «Только расслабься, начни получать удовольствие, откройся, и я найду, чем тебя удивить, поверь мне», — обещание читается чётко, его нет нужды повторять вслух, но Хорхе понимает, что ничего не произойдёт, пока он не начнёт говорить. Это, разумеется, не та причина, по которой он бы хотел открыть рот, но пальцы Лионеля сейчас заняты мягким обведением черт его лица, вряд ли в ближайшее время он позволит принять их внутрь, предварительно обведя языком. Приходится выдавливать из себя нечто осмысленное. — Вы просили о полном погружении. — За сбивчивым дыханием кроется желание быть заткнутым сей же миг, но Лионель остаётся глух к его умоляющему взгляду. Ему мало? Он хочет большего? Хочет услышать о чужом грехе? О том, что сейчас стоит перед ним и смеет тянуть? — И я вам его предоставлю. Святой отец, я каюсь, ибо я грешен. — Привычные слова, впервые сказанные в подобной обстановке, явно для них не предназначенной, яркими пятнами стыда окрашивают уши и заднюю сторону шеи. Стоит Савиньяку сейчас провести рукой по линии роста волос, и тот всё почувствует. В том, что ему это понравится, сомневаться не приходится. — Каждую ночь я вижу во снах дьявола. Он приходит с закатом и никогда не оставляет меня до первых лучей рассвета. — Говорить так связно удаётся с трудом, желание прерваться на каждом втором слове и вновь прижаться к руке Лионеля сильно как никогда, и Хорхе чувствует в груди жар, медленно и плавно распространяющийся по всему телу. Ощущение тряпичности собственных конечностей отродясь не было приятным, но сдаться во власть сильных рук грешника, стоящего прямо сейчас перед ним, хочется до истомы. — Вы были правы, отец Дьегаррон, как и всегда, такие вещи легко не замаливаются. — За неловкую попытку Хорхе опереться на собственную руку и притереться к ней бёдрами Лионель раздражённо, но удивительно размеренно для их ситуации проговаривает очевидную истину. Да, такое Создатель и вправду не отпустил бы даже самым преданным своим слугам. Дьегаррон к их числу себя не относил, в котле на девятом кругу заката побывать уже успел, так что гораздо больше сейчас был расстроен неудавшейся попыткой ослабить напряжение под собственной сутаной, чем недовольством кого-то свыше. Однако кто-то свыше определённо был настроен получить чуть больше внимания. И подробностей. — Но могу вам гарантировать, что за признанием своей вины за каждую конкретную деталь вашего греха последует искупление. Я лично, — Хорхе чувствует острые ногти Лионеля, впивающиеся в кожу головы, и от этого становится невозможным не прикрыть глаза и сдержать тонкий стон, который, впрочем, всё равно тонет в продолжающейся речи искусителя, — вам его обеспечу. — Я виноват… — Хорхе чувствует себя натянутой струной, переполненной напряжением и удовольствием этой ночью, когда Лионель полностью запускает руку в его волосы и сжимает. Говорить становится в разы проще, подстёгиваемое желанием тело отзывчиво льнёт к ласкающим пальцам, а заплетающийся язык вдруг решает выдать то, что тщательно скрывалось в самых тёмных глубинах подсознания. — Я очень, очень виноват… Я позволил ему прийти. — Хорхе начинает тараторить, гонясь за учащающимся ритмом, в котором Лионель прочёсывает его пряди. — Я позволил ему собой овладеть, позволил пометить себя и увлечь с пути истинного. — Сил открыть глаза, чтобы проверить, доволен ли открывшейся перспективой Лионель, просто нет, и Хорхе решает довериться интуиции. — Вместо мыслей о молебне перед сном меня преследуют мысли о Нём, только Его я желаю видеть своим Создателем, только Ему готов преданно служить… ах… — вторая рука Савиньяка с лёгкостью обхватывает горло, перекрывая кислород. Но Хорхе он уже не нужен, последнюю фразу можно сказать и так — достаточно просто вглядеться прямиком в душу загнанно дышащему Лионелю, что старательно продолжает изображать святого на исповеди, однако глаза его выдают. Они всегда его выдают. Так что, когда Хорхе произносит свою последнюю тщательно укрываемую тайну, игнорируя пережатую глотку, довольный прищур Савиньяка не становится для него сюрпризом. — Больше всего я виноват в том, что не стыжусь своих желаний, а смею ими наслаждаться.       Стоит руке на горле ослабнуть, как Хорхе оседает на пол, немедленно и бесстыдно потираясь членом о прохладный камень под собой. Контраст температур и невероятный прожигающий сверху взгляд не оставляют шансов, из-за чего Дьегаррон повержено стонет, изливаясь на собственную сутану. Савиньяк с интересом наблюдает за дрожащим священником, растёкшимся сейчас в его ногах. Картинка выглядит до того соблазнительно, что приходится пережать болезненно напрягшийся член у основания, чтобы не кончить раньше времени. С Хорхе он ещё долго намерен играть, то была лишь прелюдия. Возможность довести Дьегаррона до пограничного состояния, когда тот перестанет отличать реальность от дрёмы, кажется заманчивой ровно настолько, чтобы дать тому отдышаться с полминуты и продолжить истязание. Всё-таки Лионель обещал ему отпущение грехов и всепрощение — не брать же теперь слов обратно. — Я обещал вам искупление, отец Дьегаррон. — Пальцы обманчиво мягко проводят по лбу, убирая налипшие влажные пряди. Губы искусаны, а взгляд потерянный и умиротворённый, но Савиньяк уже видел, как быстро Хорхе поддаётся искушению и как легко принимает чужие правила, знает, что скоро закатное пламя вновь разгорится. Вот только на этот раз Лионель позволит сжечь и себя. — И я сдержу своё слово.       Рот у Хорхе призывно приоткрыт, он тяжело втягивает воздух, но удержаться от соблазна приложить к нему большой палец свободной руки Лионель не в состоянии. Дьегаррон, как и весь вечер до, покорно позволяет надавить сначала на нижнюю губу, почти нежно по ней провести, задевая кромку зубов и многообещающе проталкиваясь во влажную глубину. Хорхе старается так, как не старался ни разу в жизни: обвести языком по очереди фаланги, жадно и жарко прикусить костяшку, стремящуюся упереться в нёбо, лишь бы выставить его как можно более открытым. Он не жалеет, определённо нет, это невозможно делать, когда вторая рука Лионеля перемещается с волос на челюсть, держа жёстко и бескомпромиссно, а большой палец сменяется на средний и указательный, плотно сжатые вместе. Несколько поступательных движений в податливо приоткрытый рот являются лишь малой каплей в море того, что Савиньяк на сегодня для него приберёг, и это приятно греет душу. Напоследок прихватив проворный язык, старательно покрывавший слюной его пальцы, Лионель отстраняется, стараясь не замечать откровенно раздосадованного взгляда, которым Хорхе провожает его ладонь. Вторая всё ещё покоится на подбородке, но ему мало — всегда мало — уж в этом-то Савиньяк успел убедиться. — В таком случае… — слышится хриплый голос снизу, и это побуждает Лионеля с неверием опуститься на один уровень с Хорхе, так и не поднявшем головы. Он знает, что в запасе имеется от силы минута, а то и меньше, прежде чем Савиньяк, эта закатная тварь, снова превратит его в жаждущего острого удовольствия послушного раба, поэтому намерен использовать своё время грамотно, — покорно искупившему свои грехи полагаются просфора и глоток кассеры.       Повисшее молчание удушает. Лионель в изумлении вздёргивает брови — настолько упёртый ему попался священник, что продолжает вещать о высоком сразу после пережитого. Это невероятно притягивает, завораживает и заставляет ответить на слабую попытку перехватить контроль. Уткнуть слегка осмелевшего Хорхе носом в своё плечо не стоит никаких усилий — тот гибко поддаётся, поворачивает голову и цепляется за ворот сутаны, к тварям вырывая колоратку со своего законного места. Исполняет то, чего давно хотел: принимается вылизывать шею, наконец не скрытую этим ненавистным воротничком. Влажные следы языка не успевают подсохнуть, как Дьегаррон с усердием оставляет поверх новые и новые, вырывая из Савиньяка первый за этот вечер стон. Тот ощущается, как воздаяние за все грехи сразу; полученная с таким трудом ответная реакция заставляет Хорхе лишний раз вздрогнуть и спохватиться, что забывать об осторожности рядом с Лионелем нельзя ни в коем случае. Но на его спине уже оставлены росчерки ногтей прямо сквозь ткань — и как только смог процарапать сутану? — и хитрая улыбка довольного проказой священника скрывается в копне тёмных волос. — Боюсь, ни того, ни другого у меня сегодня в келье не найдётся. — Лионель медленно поднимается на ноги, даже не предпринимая попыток потянуть вслед Хорхе. Тот мягко соскальзывает сначала по шее, ведёт ниже по груди и в конечном итоге оказывается притирающимся лицом к Лионелевым бёдрам, как нуждающийся бродяжка. Пожалуй, недалеко он сегодня ушёл от такого состояния, зато прекрасно чувствует себя подле личного искусителя, воплощающего его желания и тут же отпускающего грехи. Тихое «О, Создатель» выходит неслышным даже для самого Хорхе, однако Савиньяк, похоже, и правда продал душу дьяволу, раз с усмешкой отстраняет того от своих ног, желая продлить сладкое томление подольше. — На эту ночь я ваш Создатель. Молите же меня.       Хорхе в последнюю очередь ожидает целомудренного поцелуя в лоб после фразы, от которой всё тело покрывается мурашками. Он клялся, что только дьяволу из снов будет так покорно служить, и сейчас пришло время отвечать за свои же слова. Не успевает он ответить, что готов, что ждал этого, что будет умолять столько, сколько потребуется, как Лионель раскрывает свой последний козырь. Говорили ему ещё при человеческой жизни не играть с теми, кто бесчестен, хитёр и нечист на руку. Но Хорхе даже предположить не мог, что перед ним когда-нибудь вот так просто распахнут подол криво, очевидно в спешке разрезанной рясы, чтобы приглашающе выставить напоказ ту самую чёрную кружевную подвязку, что затуманила его разум и заманила в логово закатной твари этим вечером. Уже плевать и на позволение, и на до боли сжавшиеся в волосах пальцы: он дорвался, он возьмёт своё, он узнает, каково это прикасаться к искусно созданной красоте, греховно облепляющей напряжённое бедро Лионеля. Первым звуком за долгое время, помимо сбитого дыхания и шелеста, становится глухой щёлк от столкновения оттянутого непотребства с кожей. Это мгновенно тянет за собой громкий, плохо скрываемый за закушенными губами полустон Лионеля, которого Хорхе так старательно добивался последние минуты. Барьер Савиньяка окончательно сломлен — и тот позволяет себе не сдерживаться, то срываясь на тихое шипение, то вскрикивая, пока Дьегаррон хозяйничает под его рясой. — …Тело и кровь Создателя нашего. — Чтобы разобрать слова, теперь уже Лионелю приходится продираться сквозь шум в голове и нежелание открывать глаза. Но интерес побеждает, и взгляд сталкивается с чужим — абсолютно безумным сейчас, покрытым пеленой всепоглощающего удовольствия. Что ж, молитвы им определённо больше не помогут, за такое обоих ждёт как малое — закатное пламя. Как большее — безвременье. — Ты не посмеешь. — Савиньяк мигом отпускает волосы Хорхе и накрепко вцепляется в полы своей рясы, которую без особых усилий пытаются развести; Дьегаррон знает, что Лионель не сможет устоять перед соблазном опорочить ещё одно святое писание. Это отображается у того на лбу огромными красными буквами, да и глупо останавливаться после всего, что уже было сделано и сказано. — Я не позволю тебе, Дьегаррон, даже не думай. — Возможно, звучный шлепок по внутренней стороне чистого бедра Лионеля и был лишним, но новый стон — достойная награда. А наконец-то обретший под спиной опору Савиньяк так удобно разводит ноги шире, что необходимость распарывать одежды дальше отпадает сама собой. Вместо этого Хорхе перекидывает ткань через светлое бедро, пока сам жадно вглядывается в колом стоящий член человека, изводившего его весь вечер и полночи. Даже не удивляется отсутствию исподнего — после всего, что с ним сотворили за время, проведённое в этой келье, это далеко не самое странное. — Пожалуйста… — Тихий голос не похож на тот, которым так уверенно ранее раздавали команды, но это уже и неважно. — Главной частью любого таинства, — Хорхе ошалело улыбается влажными губами, вновь просовывая пальцы под подвязку, — является сближение рабов с Создателем через вкушение его же даров. — Скажи кто Дьегаррону, что для соблазнения пригодятся цитаты эсператистского писания, он бы посмеялся. Но когда под руками дрожащее тело Савиньяка, становится не до смеха. Тут даже не до улыбки — тянет только целовать светлую кожу с россыпью родинок над коленкой и успокаивающе оглаживать поджарый живот, стараясь не доставить преждевременного удовольствия. — На эту ночь ты сам решил стать моим Создателем.       «И поплатишься за это» остаётся невысказанной клятвой, пока Хорхе, не отрывая взгляд от тёмных, почти лишившихся радужки глаз Лионеля, ведёт носом по его бедру, немного прикусывая кожу там, где это вызывает наибольший трепет. Дьегаррон скрыл витые рога, спрятал крылья и хвост, но с рвущимися к свежей жертве зубами он сделать не может ничего. — Кровь… — одними губами шепчет Хорхе, наконец с наслаждением прокусывая кожу над кружевным безобразием. Савиньяк старается держаться, но слабый скулёж всё-таки вырывается из него, а следом раздаётся бесплотная попытка притереться членом хоть к чему-то. Падающие на язык капли приводят Дьегаррона в восхищение — чёрные, без света последней бесследно истаявшей свечи, они кажутся лучшим вином и самой сладкой кассерой. Каждое движение языка, уже насквозь промочившего ткань подвязки и бесстыдно размазавшего драгоценную жидкость по бедру, сопровождается бессмысленно вьющимся на месте Савиньяком. Приходится отвлечься от первой половины причащения и удержать его за измеченные пятнами бёдра. Восхитительной идеей Хорхе кажется остановиться, положить подбородок тяжело дышащему Лионелю на колено и уставиться вверх, прямиком в бесстыже распахнутые, почти умоляющие глаза. Настала очередь Савиньяка просить. — Пожалуйста, Хорхе, тело… тело Создателя твоего, вкуси… Я прошу, пожалуйста. — Слёзы удовольствия, застывшие в глазах Лионеля, выглядят убедительно. Не без небольшого промедления — как удержаться от последней возможности поставить отметку с внутренней стороны обеих ног и с намеком ткнуться головой в ладонь? — Хорхе всё-таки исполняет просьбу и длинно лижет напряжённый ствол.       Отчаянный вскрик сверху оглушает, а рядом раздаётся треск деревянного стола, которому не повезло оказаться под рукой Лионеля. Мягко и медленно принимая чужой член, Дьегаррон видит прожигающий ненавистью взгляд. За свою медлительность он тут же воздаёт мастерством — вряд ли Лионелю доводилось проводить ночи с любовниками, обладающими дьявольски длинными языками не только на словах, но и на деле. Рука в волосах не даёт возможности отстраниться или дёрнуться, и Хорхе вновь смиряется с тем, что контроль перехватили. Так бесстыдно трахать в рот почти-что-священника, с которым знаком чуть больше месяца, наверняка мог бы только Савиньяк. Вместо размышлений о прошлом Лионеля, Дьегаррон возвращается к ощущениям — распирающий и пульсирующий член восхитительно его заполняет, а в ответ на нехитрые ласки языка свыше слышатся беспрерывные хриплые ругательства вперемешку со всхлипами. Донельзя хочется уцепиться за чужие бедра и остаться в таком положении навсегда, но после особенно чувственного: «Пожалуйста, Хорхе, да, да, прошу!», Лионель в последний раз вздрагивает и обмякает в надёжных руках.       На чуть поплывший, не до конца осмысленный взгляд Хорхе реагирует по-своему: высовывает язык, заставляя Лионеля смотреть, неотрывно смотреть, и осознавать, что Дьегаррон всё проглотил. Принял всё, что ему дали, как и было обещано, абсолютно позабыв о погоне за собственным удовольствием. Савиньяк с обречённым стоном закидывает голову назад и, кажется, слегка посмеивается. — Ты величайший богохульник, — слышится тихим шелестом, смешанным с беспокойным дыханием, и Хорхе не может скрыть слабую ответную улыбку. Да, после такого попрания эсператистских догматов ничего хорошего ждать не стоит. Но сегодня хочется, ужасно хочется быть для Лионеля самым преданным последователем; единственным, кому позволено вот так прикасаться и так смотреть.       Колени наконец-то напоминают о себе тянущей болью и непреодолимым желанием сей же миг их размять. Сколько он так простоял? Полчаса? Час? Три? Сказать крайне затруднительно, всё естество тянулось сейчас к Савиньяку, не позволяя отвлекаться ни на что, кроме неистовой потребности достичь такого же оглушающего финала, что и Лионель. Утонув в собственных мыслях, Дьегаррон в который раз за эту ночь ослабляет бдительность. Будто заглянув в чужую голову, Лионель неспешно поднимает его на ноги, крепко удерживая за плечи, и позволяет себе мимолётно насладиться мучительно-сладким звуком, который Хорхе издаёт в ответ на продемонстрированную силу. Сам он сейчас едва ли справится с тем, чтобы устоять на ногах, так что вполне разумным кажется идея позволить Савиньяку, из-за которого всё это и началось, бескомпромиссно прижать себя за талию одной рукой, пока вторая с нетерпением вздёргивает подол рясы.       Стоит чужой ладони накрыть член, как Хорхе рассыпается изнутри, выгибаясь в спине. Благо, предусмотрительный Лионель ногой расталкивает его бёдра и вклинивается промеж них своим. Тем, на котором всё ещё плотно сидит кружевная подвязка, уже в столь жалком виде, что Дьегаррону впору устыдиться. Как хорошо, что ему абсолютно не до этого — мысль потереться о шёлк кажется до того соблазнительной, что устоять не удаётся. Удивительно, но Лионель беспрепятственно позволяет это сделать, пальцами оглаживая чувствительную головку и размазывая выступающие капли по ней. Стремясь заглушить собственные стоны, предательски вырывающиеся на каждом движении, Дьегаррон страдальчески утыкается в чужую шею, ведёт по ней губами, жарко выдыхая, а после с силой прихватывая кожу под кадыком, стремясь оставить напоминание об этом безумии. Ощущений становится до кошмарного много, кровь вскипает в венах, пульсирующее желание требует выхода, и Хорхе в последний момент припадает свозь ткань к чужим ключицам, куда приходится последний бездумный всхлип, прежде чем его тело изламывает острым удовольствием. Бесстыдно ласкавший его Савиньяк сбавляет скорость движений по становящемуся излишне чувствительным члену, пока вовсе не останавливается, невесомо опуская задранный подол рясы Хорхе. Как опрометчиво с его стороны думать, что вытертая о чужие одежды рука будет не замечена.       Не успев как следует отдышаться, сквозь пелену накрывших чувств Хорхе подаётся к снисходительно ласкающей его ладони, вновь незаметно переместившейся на затылок и мягкими поглаживаниями проходящейся по взмокшим волосам. Вторая рука Лионеля всё ещё уверенно покоится на талии — за это Дьегаррон ему отдельно благодарен. Не хотелось бы мёртвым грузом свалиться обратно в ноги к Савиньяку, на третий заход сил у него сейчас точно нет. Следует оторваться от чужой груди, сказать что-нибудь, да хотя бы взглянуть в тёмные глаза, но оба без слов выбирают замереть в полном спокойствии и тишине, предназначенной в этот миг только для них.       Проходит время, и Хорхе, по-прежнему не в состоянии отслеживать минуты или часы, проведённые в успокаивающих объятиях Савиньяка, решается поднять глаза и исполнить последнее желание, преследовавшее его этой ночью. Чужие глаза смотрят с насмешкой, будто бы слишком знающе для того, кто знаком с Хорхе весьма короткий срок, но как же ему сейчас плевать. Твари в этих омутах уже приняли его за своего, опасаться больше нечего. Ладонями разморенный Дьегаррон тянется к точёному лицу, в свете луны выглядящему потусторонне прекрасно, и с трепетом отводит светлые волосы. Хочется прикоснуться к губам своими, хочется узнать их вкус, хочется наконец-то осторожно их прикусить, абсолютно позабыв и о крови, всё ещё размазанной по собственному рту, и о болезненно ноющем теле, и даже о том, что формально за последние часы своей жизни они оба нарушили всё то, во что якобы всецело верили. — Предпочту поцеловать тебя в более осознанном состоянии, — пытаясь скрыть за притворной улыбкой разочарование от собственного требования, Савиньяк вздёргивает подбородок, стряхивая руки.       Хорхе так хорошо, так приятно и так правильно, что чужое атанде отзывается лишь слабой досадой в глубине сердца. Всё будет, ему не отказали, просто нужно подождать, он вновь сделает то, что ему приказано. Соскользнувшие с щёк руки находят место на лионелевых плечах, а лбом оказывается так удобно упереться в шею, покрывая ту замедляющимся дыханием. Вдох, выдох, ещё один, и ещё… Ловить сморённого Хорхе Лионелю приходится с воистину нечеловеческой скоростью.

***

      Подскакивает Хорхе на своей узкой постели, по привычке уже сбивая напрочь грубую простынь. Бешено колотящееся сердце, загнанное дыхание и влажные от собственного семени нижние одежды не оставляют никаких сомнений в том, что ночью его снова преследовал личный дьявол. Вновь пришёл, оставил после себя размытую картинку, которая с течением дня соберётся по кусочкам в нечто единое, приносящее удовольствие и неотвратимо преследующее до очередного отхода ко сну.       Дьегаррон медленно, со снисхождением к окружающим, как и подобает святому отцу, входит в кафоликон, где сейчас должна проводиться литургия. Создателевы врата за спиной проповедующего Лионеля плотно закрыты, а на алтаре перед ним стоят тарелка просфор и чаша кассеры, что вызывают в Хорхе необъяснимые, смутные чувства, будто нечто подобное с ним уже происходило. — …Главной частью любого таинства является сближение рабов с Создателем через вкушение его же даров. — Одной этой фразы, произнесённой возвышенно вещающим отцом Савиньяком, хватает, чтобы Хорхе накрыло волной ночных воспоминаний. Чужие пальцы, шёпот, мольбы, удовольствие, грех, неслучившийся поцелуй — всё это раскладывается в голове настолько кристально чётко, что приходится опереться на одну из лавочек для прихожан в последнем ряду. — Я не сошёл с ума. — Хорхе еле слышно шепчет себе под нос, стараясь ухватиться за немедленно поплывшую реальность. — Это ты был со мной сегодня ночью… — Повезло, что сейчас вся толпа наперебой ломится к дарам Создателя, стремясь избавиться от своих грехов, и никто не слышит говорящего самого с собой священника. Почти никто. Светлая улыбка Лионеля, до этого с благословением оглядывающего прихожан, едва уловимо меняется, стоит взгляду перетечь на поверженного собственным открытием Хорхе. То, что произошло ночью в келье, затронуло их обоих, а мимолётная насмешка, скрытая в уголках губ отца Савиньяка, с новой силой бьёт по самообладанию Дьегаррона. Он получит ответ, долго бегать у мнимого святого не выйдет.       Дождаться окончания литургии выходит с трудом. Под конец Хорхе начинает подозревать, что бешено мечущийся под рясой хвост, чудом не выдавший его ночью, сделает это сейчас. Однако Лионель больше не поднимает на него взгляд и не одаривает непонятными улыбками, всё его внимание достаётся толпе глупцов, праведно ведущих от силы треть своей жизни и ещё смеющих надеяться на прощение. О собственном отпущении грехов, полученном не далее, как восемь часов назад, Дьегаррон старается не думать. Стоит отцу Савиньяку скрыться за вратами Создателя, как Хорхе, протискиваясь сквозь возмущённых прихожан, устремляется в служебный коридор, ведущий к закрытой части храма, где перед тем, как выйти на проповедь, должен проводить время в диалоге с Создателем каждый священник. Этот проход, если быть честным, ему совершенно не нравится — слишком темно и узко, так что подловить в нём кого-то становится невероятно лёгкой задачей. А быть без усилий пойманным Хорхе не любил. Однако даже сейчас, зная о том, кто и где его ожидает, Дьегаррон оказывается застанным врасплох — в полумраке холодных стен слишком ярко для человеческих мелькают глаза Лионеля. Вопрос Хорхе задать не успевает — его мягко оттесняют к стене, лишая воли к сопротивлению почти так же, как это произошло ночью. — У вас есть вопросы. — Савиньяк не спрашивает, а утверждает. Конечно, ему что-то известно, иначе и быть не может. — И сегодня вечером я с готовностью на них отвечу. Я приду в вашу келью после вечерней службы, отец Дьегаррон. — Проскользнуть мимо отвлёкшегося на чужие слова Хорхе становится плёвым делом, и коварный искуситель этим пользуется. — Оставьте для меня приоткрытую дверь.       Стоит Савиньяку выйти под свет витражей в основной зал храма, как глаза удаётся наконец разлепить, а чистота разума медленно возвращается. Практически полностью, потому что в том, что напоследок Лионель провёл по его ладони отнюдь не руками, Хорхе уверен, как ни в чём другом. Не должно водиться у священников таких конечностей. Хвосты принадлежат лишь дьяволам — и Дьегаррон не собирается отказывать себе в удовольствии выяснить это сегодня же.