Плоть горничной

Тишина поместья Кучики всегда была тяжелой, как могильная плита, но сегодня она казалась удушающей. Шелест шелкового хаори о деревянный пол поместья раздавался подобно приговору. Бьякуя вернулся поздно. Хмель, непривычный для его стальной выдержки, туманил взор, превращая строгие линии коридоров в зыбкие тени. В купальне пар стоял столбом. Лунами, чья красота была единственным ярким пятном в этом сером склепе традиций, дрожащими руками рассыпала целебные травы. Бьякуя замер в дверях. Его взгляд, обычно ледяной, теперь горел темным, недобрым пламенем. Он наблюдал за ней месяцами: за тем, как тонкие пальцы сжимают метлу, как прядь иссиня-черных волос падает на точеное лицо, как изящно изгибается её фигура, когда она кланяется. Она могла бы быть величайшей гейшей Сейрейтея, чьи танцы заставляли бы капитанов терять разум, но эта мысль вызывала у него лишь глухую ярость. Она должна была принадлежать только ему. Или никому. Всё произошло в мгновение. Всплеск, короткий вскрык — и вода в огромном бассейне сомкнулась над ней. Бьякуя не шелохнулся. Он смотрел, как она барахтается, как мокрая ткань одежды облепляет её бедра, обнажая то, что должно быть скрыто. Его разум кричал «уйди», но тело сделало шаг вперед. Когда он вытащил её, обмякшую и бледную, на холодный мрамор, мир сузился до ударов сердца. Искусственное дыхание было лишь предлогом. Когда его губы коснулись её, он почувствовал вкус соли и воды, и этот вкус был слаще самого дорогого саке. Она закашлялась, выплеснув воду ему прямо в лицо. Горничная плюнула в лицо главе великого клана. Бьякуя замер, вытирая щеку. Вместо гнева внутри него разлилось тягучее, темное возбуждение. — Уходи, — прохрипел он, набрасывая на её дрожащие плечи свое хаори. — Ты свободна. Но он знал, что это ложь. С этой секунды она была в клетке. Сделка с дьяволом Через час она стояла в его покоях. Комната пахла древесиной, старой бумагой и тяжелым перегаром. Бьякуя сидел за столом, его кисть мерно двигалась по бумаге, выписывая иероглифы, холодные и совершенные, как он сам. — Подойди, — голос капитана был надтреснутым, лишенным привычной мелодичности. Лунами сделала шаг, чувствуя, как подгибаются колени. Она ждала наказания, ударов, изгнания. — Я знаю о твоей бабушке, — произнес он, не поднимая глаз. — Облачные Глубины — суровое место. Ей нужен пансионат, врачи, покой. Тебе не заработать на это и за десять жизней. Воздух в комнате застыл. Лунами затаила дыхание. Он знал всё. Он препарировал её жизнь с той же холодностью, с какой обнажал Сенбонзакуру. — У меня есть предложение, — Бьякуя наконец отложил кисть и посмотрел на неё. В его глазах не было жалости, только властное, неоспоримое желание. — Дом в Сейрейтее. Деньги. Лучший уход для твоей старухи. Любое твоё желание будет исполнено. Он сделал паузу, и его взгляд медленно скользнул по её фигуре, заставляя девушку чувствовать себя абсолютно нагой. — Взамен ты станешь моей женщиной. Не надейся на чувства или место в моей родословной. Ты будешь приходить, когда я захочу. И пока ты моя, ни один мужчина не смеет смотреть на тебя. Ты — моя собственность. Что скажешь? Унижение было таким острым, что Лунами показалось, будто её ударили в живот. Её покупали. Как вещь, как редкий цветок для сада. Но перед глазами встало лицо больной бабушки. — Если это всё, что вам нужно... я согласна, — голос её был едва слышен, но в нем звучала сталь отчаяния. Бьякуя поднялся. Его рост и аура подавляли. Он подошел вплотную, и Лунами ощутила исходящий от него жар. Его пальцы, длинные и аристократичные, легли на её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Он не был нежен. Его руки начали медленно, почти грубо освобождать её от одежды. Когда он коснулся её груди, сжав плоть с собственнической яростью, Лунами вздрогнула. Это было не то, что описывали в книгах. Это была власть. Он толкнул её на кровать. Тяжелое тело накрыло её сверху, выбивая воздух. Бьякуя смотрел на неё — полуобнаженную, испуганную, невероятно красивую в своем падении. Он видел возбуждение в собственных руках, видел, как дрожат её губы. Он не спрашивал о её прошлом, не искал согласия в её глазах — он уже купил его. Вход был резким и болезненным. Лунами вскрикнула, зажмурив глаза, когда чувство, будто её разрывают изнутри, заполнило всё сознание. Бьякуя двигался ритмично и жестко, игнорируя её тихие стоны боли, которые со временем превратились в прерывистые вздохи. Он хрипел ей в самое ухо, сжимая её запястья так сильно, что наверняка останутся синяки. В этом акте не было любви. Было только обладание. Темное, первородное желание господина подчинить себе ту, что осмелилась занять его мысли. Когда всё закончилось, он отстранился так же внезапно, как и начал. Тяжело дыша, Бьякуя встал, поправляя одежду. Он даже не взглянул на неё. — Ты можешь идти, — бросил он в пустоту комнаты. Лунами пыталась встать, но ноги не слушались. Тело ныло, внизу живота горело огнем, а в голове стоял туман. Она поспешно собрала свои вещи, кутаясь в обрывки одежды, и почти выбежала из покоев, чувствуя себя грязной и сломленной. Бьякуя обернулся лишь тогда, когда дверь за ней закрылась. Его взгляд упал на белые простыни. На ткани алело яркое пятно — свидетельство того, что он был у неё первым. Капитан Кучики тяжело вздохнул, сжимая кулаки. В душе боролись двое: удовлетворенный хищник и аристократ, который презирал себя за то, что эта «безродная» девчонка теперь навсегда отпечаталась в его крови.