Плоть горничной

Рассвет в поместье Кучики был серым и холодным. Лунами проснулась в своей каморке для слуг задолго до первого гонга. Тело ныло, напоминая о каждом движении господина, а между бедрами застыла тупая, пульсирующая боль. Она смотрела в потолок, и в голове эхом отдавался хруст шелка и его тяжелое дыхание. Она встала, стараясь не стонать, и принялась за привычную работу. Но всё изменилось. Как только Лунами вышла в общий коридор, она почувствовала на себе взгляды. Слуги, которые раньше едва замечали её, теперь замолкали при её приближении. Старшая экономка, женщина строгих правил, окинула её долгим, пронзительным взглядом, задержавшись на шее, где из-под воротника кимоно виднелось багровое пятно — след пальцев Бьякуи. В этом взгляде не было сочувствия, только ледяное презрение к той, что «проложила путь к телу господина». Молодые горничные шептались по углам. До них дошли слухи: ночью Лунами вызывали в покои, и вышла она оттуда лишь под утро, растерзанная и бледная. Зависть мешалась со страхом. Лунами теперь была не просто служанкой. Она стала «вещью» капитана, к которой боялись прикоснуться, но которую презирали за глаза. Она была изолирована внутри собственного дома. Бьякуя сидел в своем кабинете, глядя на сад камней. Перед ним лежал свиток с подтверждением о передаче элитного пансионата в собственность семьи Лунами. Дело сделано. Сделка закрыта. Он получил то, что хотел, и заплатил сполна. Но почему-то привычный покой не возвращался. В его памяти всплывал не только её вскрик или податливое тело. Он видел её глаза в тот момент, когда она согласилась. В них не было жадности — только безнадежная жертвенность. Она продала себя, чтобы спасти другого, и это благородство, так несвойственное «безродным», раздражало его. В дверь тихо постучали. Это была Лунами. Она принесла утренний чай, как делала это сотни раз до этого. Она вошла, опустив голову, и её движения были подчеркнуто смиренными. — Поставь здесь, — холодно бросил он, не оборачиваясь. Она подошла к столу. Бьякуя краем глаза заметил, как дрожат её руки, когда она ставила пиалу. Он ожидал увидеть в ней кокетство, попытку воспользоваться своим новым положением, но увидел лишь... опустошенность. Она не смотрела на него. Она ждала приказа, как послушная кукла. Когда она развернулась, чтобы уйти, Бьякуя внезапно произнес: — Сегодня вечером. В то же время. Лунами замерла. Её плечи едва заметно дрогнули. — Да, господин Кучики, — прошептала она и вышла. Бьякуя сжал кулаки. Ему должно было хватить одной ночи, чтобы утолить голод. Но теперь он понимал: физическая близость не дала ему власти над ней. Она отдала ему тело, но её душа осталась за колючей проволокой её долга. И это бесило его больше всего. Он хотел сломить не горничную. Он хотел подчинить себе ту гордую женщину, которая скрывалась за этой маской.