Лето: Redux

Я просыпаюсь внутри сна. Не как обычно, когда ты выплываешь медленно, завёрнутый в одеяло и вчерашние мысли. В этот раз по-другому: жёсткий вылет в ничто, настолько чёрное, что осязаемое. Словно вельвет на глазах. Что-то давит на грудь. Не тяжёлое. Хуже. Лёгкое, будто забытое гравитацией. Поначалу я не вижу её. Я не вижу ничего. Потом загораются две точки. Глаза. Кошачьи, широкие и неморгающие, не отражающие свет, потому что нет никакого света. Они не столько светятся, сколько существуют громче остального. Я пытаюсь пошевелиться. Ничего. Ни кисти. Ни ступни. Моё тело — закрытая дверь, а я потерял ключ. Пробую ещё раз, как самоуверенный фокусник: двигайся, палец! Сделай хоть одно маленькое дурацкое движение. Палец остаётся верен кому-то другому. Единственное, что не стоит на месте, это время. Часы на моём запястье тикают громко, словно угрожающе. Это даже и не часы больше. Это метроном палача, задающий ритм тому, что случится после. Тик. Тик. Тик. Звук не заполняет темноту, а прибивает её намертво. Она сидит, почти невесомая, а я ощущаю легкое смещение воздуха, где её колени парят над моими рёбрами. Шёпот тепла по моей холодной коже. Её очертания не видны, но я их чувствую: изгиб бёдер, наклон плеч, мягкая, пугающая неподвижность живого существа, неумеющего дышать. На ней платье. Я знаю это, как узнаёт человек о ноже у своего горла. Рваная ткань. Красное. Такой красный не подходит к темноте. Такой красный выглядит, как открытая рана. Под платьем ничего. Голые ноги. Дыхание её беззвучно. Может, она не дышит. Может, она просто притворяется чем-то, что можно назвать. Её взгляд удерживает меня на месте. Не метафорически. Буквально. Словно у её глаз есть вес, а у всего остального — нет. Она склоняет голову. Движение короткое, любопытное, и запускает волну мурашек по моему телу. Она придвигается ближе с осторожным терпением зверя, подходящего к чему-то подозрительному. Она наклоняется ближе. Я не вижу её лица, только глаза и призрак рта, который немного не там, где должен быть. Воздух вокруг меня меняется. Холоднее. Тоньше. Я улавливаю малейшее колыхание воздуха — едва ощутимое возмущение пространства, в котором она плывёт. Она нюхает меня. Не как люди — без той подсознательной вежливости, которую мы все условились считать нормой. Это досмотр. Оценка. Будто я — контрабандный товар, а она решает, стою ли я хлопот. Её палец касается моего горла. Одно касание. Лёгкое, как капелька дождя. И мир вываливается на меня. --- Я стою в снегу. Настоящем снегу. Этот снег кусается. Этот снег научился жестокости у ветра и камня. Он наполняет воздух тонкими иголками, обдирает мои щёки, застревает в уголках глаз. Я на мосту через тёмную реку. Вода — тяжелое, свинцовое нечто, течёт подо мной медленно и угрюмо. Мост тянется вперёд, его дальний конец растворяется в тумане, как будто стёрт на полуслове. Гранит под моими ногами. Стальные поручни обжигающе холодны. Город вокруг — скелет из геометрии и горя. Темные фасады, узкие окна. Названия улиц не нужны, чтобы понять где ты. Город заявляет о себе тяжестью своей тишины. Забытый город. Запах болот и упрямства. Стоны людей, легших фундаментом в жидкую грязь, чтобы кто-то потом назвал результат "красотой". С эхом восстаний и революций, и беспощадной, медленной арифметики голода. Город, впитавший всё это, как гранит впитывает дождь: не меняясь в лице. Надо мной небо цвета реки. Подо мной река цвета неба. Весь мир вокруг — замкнутый круг серого. В руке пионерский галстук. Звонкий, нелепый треугольник красного, как флажок, украденный из чужой эпохи. Торчит из моего кулака, твёрдый от холода, абсурдный, как клоунский нос на похоронах. Я смотрю на него, и абсурд создаёт нормальность. Словно вселенная рассказывает шутку, а я единственный понимаю где смеяться. Часы на запястье продолжают тикать. Тик. Тик. Тик. Ритм говорит: ты здесь, хочешь ты или нет. Туман пожирает мост с одной стороны. Далёкие лампы как призраки. Где-то за этой серостью продолжается город. Бесконечный камень. Бесконечная река. Делаю шаг вперёд. И воздух взрывается. Белая арка молнией вспыхивает поперёк моста. Ни грома, ни звука. Только внезапная хирургическая белизна, что разрывает швы этого мира. На мгновение, я вижу лето в этой арке. Кусочек лагеря: берёзы, тёплый свет фонарей, шелест ткани, краешек деревянной скамейки. Запах бьёт в нос через разрыв: смола, пыль, дешёвое мыло, нагретые солнцем доски. Отблески августа в обрамлении белого огня. На краю этого разрыва беззаботно сидит девочка-кошка. Голые пятки свисают, словно она сидит на подоконнике в тёплой комнате, рассматривая погоду снаружи. Рваное красное платье треплется на ветру. Колени подтянуты, единственная неподвижная вещь во всей сцене — её взгляд. Она смотрит на меня, как смотрит кот на стакан на краю стола. Не со злостью. Не с нетерпением. Просто... с любопытством: какой звук получится, если он упадёт. Я поднимаю руку. Пионерский галстук в ней дрожит, как знамя дурака на поле боя, где всем плевать на флаги. Я пытаюсь сделать что-то героическое, драматичное, достойное упоминания. Я делаю ещё один шаг в сторону разрыва. И ударяюсь о невидимую стену. Зубы клацают друг о друга. Боль ударом тока проходит через всё тело. Виски сжимает холодным обручем. Секунду я стою, упираясь рукой в осязаемое ничто. Часы теряют ритм. Тик. Тик-тик. Тик. Девочка-кошка не двигается. Даже не моргает. Её взгляд терпелив. За ней лето дрожит сквозь разрыв, как отражение на беспокойной воде. За мной ждёт ледяной город, каменный и бесконечный. Белый шов сужается, как закрытый глаз. Лето исчезает. Мост снова тянется в туман. На моей шее горит след кончика её пальца.