Лето: Redux

— Семён. Голос прорезал смоляную жижу. Негромкий. И крепкая рука на моём плече. Настоящая. Я протащил немного воздуха в свои лёгкие, словно только вчера научился дышать. Веки сопротивлялись мне, липкие от ночного кошмара. — Семён, — повторил голос, ближе, и мир согласился посуществовать. Свет, пропущенный через тонкие занавески кабины. Нежёсткий. Утренний свет, бледный и практичный. Запах дерева, нагретого солнцем. Пыли. Мыла. И под всем этим нечто, чего не могло быть во сне: чёрный чай, лёгкий запах вишнёвой помады и намёк на гвоздику. Открыл глаза и увидел её. Ольгу. Так близко, что я мог различить мельчайшие детали до того, как разум мог найти слова: небольшие морщинки на её локте, слегка спутавшиеся волосы. Юбка. Галстук. Взгляд Ольги скользнул по моему лицу, затем ниже и обратно. Её губы поджались, почти улыбка. — Ты живой, — сказала она. Звучало теплее, чем имело на то право. Я попытался ответить, но вместо этого получил ком образов из сна. Горло ещё помнило кончик пальца. Невидимую стену. Тиканье. С непосредственностью дурной привычки обратно в фокус попытался влезть Город . Я ему не позволил. Не отважным стоическим усилием. Нет. С помощью дешёвой уловки. Я вцепился разумом в Ольгу, как утопающий без спроса цепляется за край чужой лодки. За её глаза. За её голос. За простой факт, что она была здесь, что у неё была юбка и расписание, и обычная человеческая нелюбовь вставать с утра. Мой сон это всё ненавидел. Я моргнул. Ещё раз. Черный вельвет неохотно сдавал позиции. Ольга посмотрела на меня так, будто ждала, рассыплюсь ли я или пошучу. Ни то, ни другое. Где-то между третьим морганием и четвёртым, я осознал, что улыбаюсь ей. Это не был флирт. Не победная улыбка. Глупое, невольное выражение лица, говорившее: спасибо, что ты настоящая. Брови Ольги разошлись на миллиметр, её плечи чуть расслабились. — Вставай, — сказала она. Не гаркнула. Не скомандовала. И эта простая инструкция наполнила домик ощущением безопасности. Я поднялся на локтях. Матрас скрипнул. Ощутил знакомый вес на запястье. Тикающий палач был на месте. Вполне физический, в своей привычной форме наручных часов. Он больше не кричал свои междометья. Но мой череп продолжал их слышать. Тик. Тик. Тик. Мой мост попытался сунуться в поле зрения. Шов из белого света. Я закрылся от него и заставил себя посмотреть на Ольгу. Домик приобрёл чёткость. — Не могли бы вы... — я кивнул на комнату, — отвернуться? Чтобы я оделся. Ольга моргнула, будто я попросил её выехать из страны. Затем она фыркнула и отвернулась с наигранной жестикуляцией. — Я уже видела, как мужчины одеваются, — сказала она твёрдым голосом, — Ничего интересного. — Очень жаль, — прошептал я, — Я так надеялся вас однажды удивить. Она издала то ли задавленный смешок, то ли кашель. Я сел, спустил ноги, и натянул форму со сноровкой, которую мой мозг не заслуживал. Пуговицы. Ткань. Красный треугольник абсурда терпеливо ждал меня. Галстук. Ну конечно. Я откашлялся. — Ольга Дмитриевна, — сказал я, выговорить имя-отчество оказалось проще, чем вчера. — Что? — Я не... — я поднял галстук, как улику на суде, — Я это не умею. Ольга повернула голову, и уголки её губ чуть разошлись. — Конечно, не умеешь, — прошептала она, и это было до неприличия похоже на: «типичный ты». Она подошла и взяла галстук из моих рук: — Стой ровно. Её пальцы двигались быстро, со знанием дела. Обвязать, сложить, потянуть. Узел появился, словно всегда и был там. Пальцы сместились к моей шее. Касание. Шею обожгло. Не из-за Ольги. Кончик пальца на моей коже в черноте. Кошачьи глаза. Невидимая стена. Моё тело отдёрнулось до того, как разум смог смягчить реакцию до чего-то приличного. Ольга замерла. Воздух в домике потяжелел. Её пальцы висели возле моего воротника, всё ещё сжимая галстук, но больше не касаясь. Она подняла на меня глаза, и что-то проскользнуло в её взгляде. Не вожатая. Не взрослая с папочкой и шариковой ручкой. Человек. Боль. Обида. Вспышкой, такой острой, что можно было порезаться. И её маска, пытавшаяся занять своё место. Я сглотнул — иначе мог бы ляпнуть какую-нибудь несусветную нежность и испортить утро нам обоим. Взгляд Ольги метнулся к моей шее, в место, которого она касалась ранее, и опять к моим глазам. Её губы приоткрылись, словно она собиралась задать вопрос. И не стала. Она потянула последний раз и закончила с узлом, затянув его сильнее необходимого. Небольшая коррекция. Способ восстановить границы. — Пожалуйста, — сказала она. Строго. Профессионально. Слишком ровно. Я поискал причины в её лице. Я её как-то оскорбил, когда отпрянул? Она подумала, что мне противно? Ей показалось, что я опасен? Ни одна из них не подходила взгляду её малахитовых глаз. Взгляд не был взглядом начальника, недовольного подчинённым. Это было... что-то личное. Что-то вроде: ты задел рану, которая еще не успела затянуться. И я понятия не имел, о чём это. Забытый город попытался снова взобраться в мой череп, жадный и тяжёлый. Гранит. Снег. Свинцовая река. Вкус дешёвой водки и отчаяния. Домик расплылся по краям на полсекунды. Я не стал сопротивляться в лоб. Я просто посмотрел на Ольгу. Как смотрят на линию на дороге, когда машина начинает идти в занос. Её лицо проступило сквозь лёд в деталях. Немного размазанная в уголке помада. Тени под её глазами. Тонкие ключицы из-под расстёгнутого воротника. Дисциплина, державшая её по стойке смирно, когда она должна бы быть в кровати. Город, съёжившись, отступил. Ольга наблюдала за моими кривляниями со смесью любопытства и беспокойства. Я подобрал свои умывальные принадлежности. Щётка. Зубной порошок. Полотенце. Я чуть замешкался у двери. Утро вбило в меня веру, что, если отвернуться, мир может снова перейти на другие рельсы. — Спасибо, — сказал я, — За галстук. Ольга вернулась за стол. Села в позу "пора вернуться к обязанностям". Кружка чая возле её ладони. Чёрный чай. Она медленно закинула ногу на ногу. Колено. Голень. Очертания её икр поймали утренний свет. Мой взгляд метнулся туда до того, как сознание успело его перехватить. Ольга тут же посмотрела мне в глаза. Подняла бровь. А затем, словно спасая себя от излишней строгости, она подпустила немного издёвки в свой голос: — Это у тебя уже превращается в привычку, — непринуждённо сказала она. Не жестоко. Не мило. Нож, обвязанный шёлковой лентой. Я остолбенел. Мой разум, всегда готовый к контратаке, просто... не работал. На один прекрасный, унизительный момент у меня не было ничего для ответа. Ни умной реплики. Ни щита из сарказма. Только жар, ползущий вверх по моей шее. Мне четырнадцать, и меня поймали за кражей сигарет. Губы Ольги изогнулись. Она выпустила короткий смешок, мягкий и неосознанный, как будто сама удивилась. Тепло в её лице блеснуло вновь и тут же попыталось спрятаться. Я выдавил звук, то ли извинение, то ли кашель, то ли моя душа, покидающая тело в поисках лучшего места жительства. Ольга следила за мной с невыносимым, вкрадчивым хладнокровием. А я сбежал. Снаружи утренний воздух ударил в лицо, как в кнопку перезагрузки. Сосна, пыль, солнечный свет. Лагерь уже начал притворяться просто лагерем. Птицы самодовольно занимались своими птичьими делами; Я уходил, сжимая щётку, как оружие. За моей спиной, в домике сидела Ольга с её чаем, и её скрещенными ногами, и её опасной, выверенной теплотой. ----- Лагерь уже пришёл в движение, притворяясь, что даже и не спал. Шаги стучали по дорожкам. Где-то хлопнула дверь, ругнулся голос, затем смех сгладил всё поверх. Пионеры текли мимо меня парами и тройками, полотенца на плечах, эмалированные кружки звенят, лица всё ещё мягкие с утра. Моя рука сама поднялась к горлу. Узел был слишком аккуратный. Слишком тугой. Ольгина работа. Маленькое будничное чудо. Ощущалось скорее, как клеймо собственности, чем помощь. Я дернул ткань, потянул немного и тут же пожалел об этом. Воротник поцарапал кожу на шее, и тело погрузилось в воспоминания до того, как разум смог возразить. Через двадцать секунд мои пальцы снова трогали галстук. Не для проверки узла, говорил я себе. Для проверки мира. Если галстук завязан, может, и реальность не расползётся по швам. Дорожка к умывальникам лежала между домиков и деревьев: берёзы с белой корой, трава, уже тронутая солнцем, пыль, поднимавшаяся ленивыми слоями от земли, утоптанной тысячами утренних пяток. Всё в порядке. Всё рассчитано, чтобы убаюкать тебя в уверенность, что вчера не случилось. Мысли мои меня не баюкали. Они скакали. Подпрыгивали. Скользили боком, едва я пытался ухватиться за них. Ольга, так близко, что её парфюм был осязаем. Голые ноги в утреннем свете, умышленно и случайно одновременно. Как её голос теплел и рывком становился снова строгим. Переиграл в памяти момент, когда я отшатнулся. Её взгляд, никакого гнева. Лишь боль, быстрая и сугубо личная. Такая боль, которая не входит в список её обязанностей. А ещё слово, что возвращалось, раздражающее, как галстук на моём горле. Я знаю её. Знаю. Как коридор, который можно пройти с завязанными глазами. Как имя, которое твои губы вспоминают раньше твоего мозга. Флешбеки, они такие. Ничего не объясняют. Оставляют лишь отпечатки пальцев. Рука опять поднялась. Потянуть. Дёрнуть. Отпустить. Глупо было думать, что её реакция чисто профессиональная. Авторитет служил ей бронёй, да, но сегодняшняя трещинка была не в металле. Трещинка была в человеке под ним. У неё ко мне был какой-то личный интерес. Не интерес начальника, решающего задачу. Не интерес вожатой, заполняющей отчёт. Личный. Опять это слово, теперь тяжелее. Опасней. Потому что "личное" — это крючок, на который можно ловить. Мальчик пронёсся мимо меня, босиком, балансируя полотенце на голове, как корону. Девочка запнулась, огибая лужу, косички взметнулись. Кто крикнул "быстрей!" и это звучало, как самая нормальная вещь во вселенной. Я потрогал узел опять. Двадцать секунд. Опять. Умывальники показались в поле зрения в конце дорожки. Я остановился на границе, рука у горла, и позволить звукам воды и голосов накрыть меня. Нормально, настаивал лагерь. Нормально. А мои пальцы, верные мои слуги или тайные враги, продолжали теребить узел. Проверяли, мог ли он сообщить, где грань между нормальным и невозможным на самом деле. Толпа уже оккупировала линию умывальников. Пионеры стояли плечом к плечу в разных степенях полусонности, рты полные зубного порошка. Чья-то кружка звякнула об кран. Какой-то мальчик зашипел проклятия, когда холодная вода ударила ему в запястья. Я нашёл незанятый кран и замер. Напротив меня, у соседнего умывальника стояла девочка, словно нарисованная особенной палитрой. Аквамарин. Специфический, чистый оттенок, который можно увидеть либо в сценическом освещении, либо в глубокой воде. Два абсурдно длинных хвоста, завязанных высоко и спадавших почти до колен, делали игнорирование её силуэта невозможным. В утренних лучах казалось, что она мягко светится. Мой мозг без разрешения предоставил мне кусок памяти о вчерашней ночи. Эстрада. Прямоугольник света в ночи. Как она двигалась, и мир покорно вращал себя вокруг её грации. Как длинные хвосты запаздывали за каждым шагом, потом догоняли физику через секунду. Это воспоминание пришло вместе с теплом и смущением. Мои пальцы парят у моего горла. Снова. Я не стал трогать узел. Я наблюдал за ней. Она стояла лицом ко мне. И тихо, беззаботно занималась своей утренней гигиеной. Окунула ладошки в раковину, поднесла воду к лицу, и у меня зародилась нелепая мысль, что даже её умывание было хореографией. Эффектной, чёткой. Как маленький ритуал, такой же плавный, что и её танец. Она сморгнула воду со своих ресниц и выдохнула, звук почти потерялся среди окружающего плеска. Почти. Я открыл кран. Вода ударила мне в ладони и попыталась убедить меня в неправильности моего жизненного пути. Ледяная, прямо из черт знает какого советского подземного мира, снабжавшего массы честными страданиями. Отлично. Я прижал ладони с водой к лицу, и ледяной шок выбил липкие остатки сна из моего черепа. На секунду не существовало ничего, кроме чувств: обожжённая кожа, капающая вода, грубое полотенце в моих пальцах, запах мыла и мокрого железа. Когда я тёр лицо, часы на запястье оказались слишком близко к моему уху, и мозг решил всё испортить. Тик. Капли по соседней раковине продолжили ритм. Тик. Тик. Тик. Мой желудок сжался, как ремень, затянутый одной дыркой сильнее нужного. Умывальники расплылись по краям зрения. Не визуально, сначала, но концептуально, как будто пространство собиралось стать чем-то ещё, если я позволю. Сон стучался обратно. Ощущение на моём горле пришло первым, тактильная память большой чёткости: кончик пальца в темноте, лёгкий, как поглаживание. Интимный в худшем смысле. Не рука Ольги. Другая. Та, которая превращает белые швы в закрытые глаза. Я сглотнул. Не помогло. Плеснул в лицо воды, сильно. Выпрямился, вода стекает с подбородка, и увидел отражение аквамариновой девушки в раковине, черты искажены рябью. Пятно цвета и грации. И пришла мысль, внезапная и авантюрная: Что если с ней тоже сработает? Ольга вытащила меня из кошмара, как рукой за ошейник. Её голос, её присутствие, её упрямое тепло-сквозь-контроль пригвоздило домик к реальности. Но Ольги здесь не было. Здесь были умывальники. Лагерь. Утро. И напротив меня был ходячий образец невозможной красоты, который прошлой ночью, просто двигаясь, заставил мир выглядеть менее жестоким. И я попробовал. Не самый пафосный эксперимент. Никаких лабораторных халатов. Маленький, противный тест самого себя. Я призвал Город. Три секунды, как придавить больной зуб, проверяя, оголён ли еще нерв. Снег. Гранит. Мост над свинцовой рекой. Ощущение мокрого песка, набитого под рёбра. Бледная, безразличная геометрия зданий, игнорирующих твоё существование. Умывальники остались, где были, но Город затекал в них, как чернила в бумагу. Воздух казался тоньше. Свет холоднее. Даже смех вокруг будто проходил сквозь стену. Мои плечи напряглись, челюсти сжались. Город не был картинкой, он давил на меня. Я с усилием перевёл глаза на аквамарин. Она начала мыть волосы. Холодной водой. У меня не было сил удивляться. Она наклонилась вперёд, и хвосты скользнули над плечами одним гладким движением. Окунула их в раковину, хвосты моментально потемнели, как прибрежное море, которое вдруг обрело глубину. Вода бежала чистым потоком вниз по прядям, блестела на свету, разбивалась на капли. Хвосты слипались вместе, потом расходились, когда она расправляла их пальцами. Грация, даже здесь. Не напускная. Настоящая. Её тонкая шея. Её узкие плечики. Когда она выпрямилась, влажные волосы прилипли ненадолго к её коже, потом отстали, оставив блестящую мокрую линию на её ключицах. Мой мозг воспроизводил привычное ему действие, когда ощущал угрозу: притворялся закадровым голосом. Красивая. Успокаивающая. Нормальная. Моё тело, тем временем, продиралось через Город, плыло через его чёрный клей. Я смотрел на её ладошки. Маленькие. Юркие. Целеустремлённые. Она выжимала воду из хвостов легким сворачиванием — не выкручивая, без яростного нажима. Наклонила слегка голову, слушая что-то, что никто другой не слышал. Город давил. Я сильнее сосредоточился на деталях. Её ресницы мокрые, слиплись по краям. Легкий румянец на её щеках от холодной воды. Запах мыла между нами, а под ним что-то ярче, что-то, что не должно быть среди советских умывальников: намёк на цитрус и нечто сладкое и детское, вроде жвачки или лимонада. От этого на душе стало до обидного легко. Тиктиктик. Ритм ускорился. Город начал отступать. Не так, как с Ольгой. С Ольгой всё было моментально: фокус, дыхание, её присутствие, и кошмар отстал, будто уважал лагерную иерархию. С аквамариновой девочкой было медленнее. Город не исчез. Он отцеплял коготь за когтем. Каждый вздох — как тянуть гвоздь из дерева. Болезненно. Липко. Но он уходил. Мост растворился на краю зрения. Свинцовая река расслабила хватку на моих рёбрах. Холодная геометрия зданий смягчилась до чего-то менее угнетающего. Я не остановил город. Я его, разве что, отвлёк. В любом случае, умывальники перестали превращаться в серый морг. Маленькая победа. Я понял, запоздало, что пялюсь. Аквамариновая девочка подняла глаза и встретила мой взгляд. Выражение её лица тут же изменилось. Она застыла на удар сердца, вода всё ещё текла с её волос, как если бы её мозгу нужно было чуть-чуть времени для обработки факта, что на неё смотрят. Её щёки вспыхнули. Резко, слишком искренне, чтобы быть игрой. — Ой! — сказала она, но одного слова ей было физически мало, и всё остальное выплеснулось наружу стремительным, ярким потоком, — Доброе утро! В смысле, доброе-утро-доброе-утро, не как вчерашнее доброе утро, ведь вчера был, ну, вечер, конечно же, но это, это ещё вроде утро для меня, потому что я всегда чувствую, что просыпаюсь, по ночам, понимаешь? Вроде, у меня это второе дыхание, и потом я хочу танцевать и петь, и потом вдруг поздно, я такая, о нет, все уже спят, и я одна тут танцую, как глупая медуза... Она моргнула, смутившись, и сразу улыбнулась обратно, словно неловкость не заслуживала траты калорий. — Я Мику, — добавила она, — Мику. Не... Ну. Просто Мику. Я открыл рот. Она продолжала. — И я очень-очень рада, что мы наконец-то встретились, потому что обычно новые люди когда приходят, они на меня смотрят, как на... много слишком, знаешь? А я стараюсь, чтобы немного, но потом я радуюсь и говорю, а потом я ещё говорю, а потом вдруг я им рассказываю, как я хотела настроить гитару вилкой, потому что не могла найти ключ, а они потом просто... Она засмеялась, коротко и звонко, и сразу попыталась приглушить громкость до "подобающего лагерю" уровня. Не сумела. И её это не заботило. — Я тебя вчера видела, — сказала она, и её румянец угрожал вернуться, — Недалеко от сцены. Ну, я не видела-видела тебя, потому что было темно, но я чувствовала, что там кто-то есть, и я думала, может это деревья, потому что деревья иногда, вроде, осуждают вдруг, но тогда там был ты, и я подумала, о!.. — Привет, — я умудрился протиснуть слово между её запятыми, — Семён. Глаза Мику, бирюзовые в тон волосам, расширились. — Семён! — повторила она, — Такое крутое имя! Как у супергероя. Или собаки. Не в плохом смысле! Собаки замечательные. Верные. Неважно! Это, ну, слушай, приходи в музыкальный кружок! Потому что там очень-очень мило, и у нас есть инструменты, и, ну, парочка из них... не идеальные, потому что советские реалии и всё такое, но я их чиню, знаешь? Вроде как, что хочешь можно починить, если любишь, и если ударишь в правильное место тоже. Она заговорщически наклонилась ко мне, запах жвачки и лимонада усилился. Понизила голос, словно собиралась выдавать национальные тайны: — И я могла бы спеть для тебя. Если хочешь. Или могли бы посидеть. Сидеть тоже хорошо. Понимаешь, о чем я? Я понимаю. Мой мозг метался в поисках правильного ответа. Да. Нет. Может быть. Ты кто? Сирена? Пожалуйста, перестань быть настолько бескомпромиссно живой. Наружу выбралась половина улыбки и только та правда, которую мог себе позволить: — Звучит... интересно. Это не было да. Это не было нет. Это было вежливое рукопожатие с будущим. Мику это не волновало. Она всё равно просияла, неопределённость была для неё чем-то нормальным, и все могли быть немного странными. — Ура, — мягко сказала она, и тут же направила себя в чуть более официальное русло, — В смысле, замечательно. Отлично. Я буду там. Конечно же. Всегда. Потому что это мой кружок. Она стряхнула воду с ладошек, как птичка, и потянулась за полотенцем. Несколько капель сорвалось и разлетелось в воздухе между нами. Она попала мне на запястье, холодная. Тик. Тик. Вода продолжала капать из моего крана, но уже без угрозы. Город держался подальше, угрюмый. Моё горло все ещё помнило слишком многое, но память прекратила меня душить. Я смыл мыло с рук, вытер их и собрал свои вещи. Мику продолжала болтать. О времени, когда кружок открывался, о том, сколько струн не хватало на какой-то гитаре, и как она заменила их то ли на проволоку из старого радио, то ли на прядь своих волос, и как это было небезопасно, наверное, но сработало, и иногда небезопасное и живое это синонимы. Я кивал, где мог, улыбался, где требуется. Потом шагнул от умывальников, и лагерь обдал меня своей упорной нормальностью: зелёный, тёплый, шумный. Я пошёл обратно к домику, с полотенцем подмышкой и тугим узлом на моём горле. Но без настырного желания его теребить. Прогресс. Маленький зазор между импульсом и действием, куда человек может воткнуть выбор. На время я доверил аквамариновому образу края моего сознания, не давая им расползтись. Город ждал, где-то вдалеке, терпеливый, как зима. ----- Обратный путь до домика был оскорбительно тихим. Свет падал бледными лентами на плитку дорожки. Листья берёз едва шевелились. Где-то в глубине лагеря кто-то смеялся над чем-то, что имело ровно столько значения, сколько и должно. За несколько шагов до домика Ольги на краю дорожки возникла Лена. Она не стояла у меня на пути. Немного сбоку, наполовину в тени, наполовину на солнце, книга прижата к её груди. Тёмные волосы снова отливали фиолетовым, когда она двигала головой. Лена подняла взгляд. ![[d5_below_un.jpg]] Я попался на крючок её глаз. Сначала тёмные, потом зелёный загорелся внутри, глубокий и влажный, цвет опасной реки. Она прикусила губу. Губы Лены тронул лёгкий румянец, с той бессознательной искренностью, которую её тело, казалось, совершенно не умело скрывать. — Доброе утро, — прошептала она. Слишком мягко для открытого воздуха. Голос скорее подошёл бы маленькой комнате с дверью, закрытой изнутри. — Доброе, — ответил я, и постарался сохранить тон ровным, не игривым, не жестким. Её пальцы сжали переплёт. — Я... Я увидела тебя, — быстро сказала Лена, — Только что... Отсюда. Бесполезное уточнение. Якорь, за который она могла ухватиться, чтобы не пришлось говорить что-то ещё. Я кивнул, потому что так и следовало поступать, когда кто-то строит мост из бумаги: — Ты рано встаёшь. Щёки Лена потеплели почти мгновенно, румянец быстро поднимался от шеи. Она ответила мне маленьким кивком. Её взгляд скользнул к моему воротнику, затем обратно к моим глазам. — Да, я не могла... — она оборвала себя, губы приоткрылись, словно следующая фраза должна быть настоящей, затем закрылись снова. Книга поднялась на пару сантиметров, опустилась обратно. — Ты спал? — спросила она. Я мог бы соврать. Мог бы ответить комплиментом. Мог бы родить что-то остроумное про советские матрасы и горькую судьбу. — Немного, — сказал я, — Мне хватает. Ресницы Лены дрогнули. На секунду выглядело облегчением, малейший выдох, который она пыталась скрыть. Её губы смягчились. Пара прядок волос прилипла к щеке, даже мир не мог сопротивляться желанию прикоснуться к ней. Потом полные губы снова приоткрылись. — Ты... — начала она. Слово повисло в воздухе, нагруженное всем тем, что Лена не смела к нему добавить. Она вздрогнула от собственной смелости. Девушка быстро посмотрела на книгу, обложка стала вдруг чрезвычайно интересна. Это движение случайно сделало её ближе ко мне, один маленький шажок навстречу. Я мог разобрать слабый пульс под тонкой кожей её шеи. Мягкую тень под её нижней губой. И потому что вселенная любит дурацкие шутки, мой разум предоставил мне ещё одну непрошеную деталь: как двигалось её тело, как она меняла позу, еле заметное покачивание юбкой и бёдрами под ней. Тихая поза человека, изо всех сил старавшегося остаться незаметным, но проигрывывашего уже самим фактом своего существования. — Прости... — прошептала Лена. — За что? — спросил я, мягко, потому что догадывался за что, и мои догадки не были радостными. Лена опять прикусила губу. Сильнее прижала книгу к груди, словно могла ужать чувства и уместить их под своими рёбрами. — Ничего... — сказала она. Что означало обратное. Лена сделала шаг назад, потом ещё один, отступая осторожной, пугливой походкой, в которой сквозила не столько застенчивость, сколько натянутый самоконтроль. — Хорошего дня... — поспешно прошептала она. — Тебе тоже, — сказал я. Её взгляд дёрнулся к моим глазам в последний раз, яркий и паникующий, как будто она пыталась запомнить моё лицо на будущее. Глубокие зелёные глаза, блестящие недосказанностью. Её щёки всё ещё румяные. Её губы немного дрожали, едва-едва, маленькое предательство. Потом она развернулась и поспешила от меня. Не бегом, но с явным намерением сбежать. Юбка слегка качалась с каждым шагом, книга прижата к груди, как единственный способ сохранить целостность. Я наблюдал, как она исчезла между деревьями. Я вошёл в домик, и дышалось внутри как-то неправильно. Ольги не было. Всё то же дерево. Всё те же две кровати по углам. Застарелые кольца от кружек на поверхности стола. Всё тот же упрямый запах чёрного чая и её помады. Но без Ольги не было просто "тихо". Чего-то не хватало. Я сказал себе, сразу и с убеждённостью, что я не скучал. И не ждал. Рука потянулась к моей шее. Я потер место под воротником, пытаясь стереть память. Кожа помнила прикосновение всё ещё слишком хорошо, и это было неприемлемо. С усилием я опустил руку и сжал её в кулак, сильно, чтобы просто доказать, что могу. Ладно. Получен новый навык: я могу выпихнуть Забытый Город обратно туда, откуда он там приходит. Не полностью. Не элегантно. Но могу. Я это проверил. Три секунды зимы и гранита, а потом зелень, солнце и люди, и Город убегает, как собака, поджав хвост. С Ольгой получалось лучше. Ещё одна мысль, думать которую не доставляло удовольствия. С Ольгой всё было моментально, лагерь возвращался обратно по щелчку пальцев, словно по её приказу. С Мику тоже работало, но медленнее. Как тянуть себя из болота, хватаясь за камыши. Мику. Аквамариновые волосы, затемнённые водой. Грация даже среди умывальников. И этот невозможный, беспощадный поток слов, терапевтическая очередь из пулемёта, которая не оставляла в моём мозге места для ледяной депрессии. Я вспоминал это, и тепло разливалось где-то под рёбрами. Вдруг осознал, что улыбаюсь, как идиот. Я ладонью стёр улыбку с лица. Улика уничтожена. Лена скользнула ко мне в мысли. Безопасные вопросы. Осторожная дистанция. Некий настоящий вопрос витал за её губами, а она проглатывала его обратно. Мои глаза опускались на её бёдра без разрешения. Казалось, её тело — тайна, которую ей стыдно было хранить. И её глаза. Глубокий, влажный зелёный. Не яркий. Не весёлый. Зелёный, как нечто живое под поверхностью воды. Я поразмышлял немного о возможной связи её страха с тем, как меня к ней тянуло. Не было ли это частями одной ловушки. Мне не нравилось, куда вели меня эти мысли. Я пристально посмотрел на пол и стал считать трещины в дощечках, одну за другой, потому что числа не соблазняют тебя исподволь, и не кровоточат непонятным страхом. Раз. Два. Три. Я поднял глаза. На столе лежал ключ. Мой ключ. В открытую, как издевательство. Под ним лежала сложенная записка. Белый прямоугольник на темных досках стола, чтобы я точно не проглядел. Я поднял её. Рукописная. Четкий, решительный почерк, с ноткой нетерпеливости в штрихах. "Будешь пялиться на всякое, скоро голову забудешь. Не теряй ключ. Я его искать не собираюсь" Я чуть не улыбнулся опять. Улыбка была с успехом раздавлена до того, как успела полностью сформироваться, и я выдохнул что-то между кряхтением и смехом. — Идиот, — проворчал я себе беззлобно. За то, что забыл ключ. За то, что позволил ей подловить себя. За то, что выдал ей на серебряной тарелочке повод поиздеваться. И за ту часть меня, которой это нравилось. Снаружи взревел горн. Построение. Я сунул ключ в карман. Встал и пошёл навстречу тому, что бы там лагерь не ждал от меня.