Лето: Redux

Волейбольная площадка не представляла собой ничего особенного: провисшая сетка, засохшая на солнце грязь. Я прошёл мимо неё к спортзалу, и чем ближе подходил, тем сильнее менялся воздух вокруг. Меньше сосновой смолы, больше резины. Старый пот, запёкшийся в доски. И что-то резкое под ним, как старый лак, который так никогда до конца и не высох. Я толкнул дверь в спортзал, и она скрипуче возразила. Внутри всё пространство было занято эхом и геометрией: лакированный пол с затертой баскетбольной разметкой, шведские стенки ровным рядом, канаты, как оптимистичные петли висельников. Мужчина, стоявший у каморки с инвентарём, неспешно повернулся ко мне. Видавшая виды спортивная форма, свисток на шее, и лицо из прямых линий и терпения, которое приходит со знанием, что большинство людей можно просто переждать. Он посмотрел на меня, потом на дверь за моей спиной, и обратно на меня. Взгляд не физрука, а охранника тюрьмы. — Потерялся, дрищ? — спросил он. — Нашёлся, к сожалению, — ответил я, — Почему это я дрищ? — Ты себя в зеркало видел? — угрюмо спросил физрук. Он подошёл ближе, и я уловил запах табака, дешёвого мыла и лёгкий привкус металлического чего-то, вроде одеколона после бритья. Или дисциплины. — Бумагу, — сказал он, протягивая руку. Я отдал физруку обходной лист. Он пробежался по нему глазами. — Смирнов, — сказал он, постучав пальцем по одному из квадратиков для подписи, — Борис Александрович. — Звучит серьёзно. — Так и есть, — он осмотрел меня, медленно, — Ты всегда такой... тощий и длинный? — Только после завтрака, — сказал я, — До завтрака я ещё и унылый. В ответ на мои попытки пошутить каменная физиономия физрука выдала что-то между кривой ухмылкой и неодобрением. — Руки, — сказал он. — Мои руки? — Покажи, — Борис Александрович смотрел мне в глаза, не на плечи, не на руки. Я приподнял руки ладонями вверх, как будто нехотя сдавался в плен. — Где мозоли? — спросил физрук. — Обещаю заполучить к концу смены. Смирнов поморщился и указал на мои ноги. — Ты хромаешь. — Я философствую, — сказал я, — Почти то же самое. — Шутишь ты тоже как дрищ. — А я и не шутил. Физрук кивнул, видимо, решив в будущем игнорировать половину моих реплик. Его взгляд пробежался по канатам, баскетбольному кольцу и снова по двери. — Медпункт, — сказал он, — Она тебя уже осмотрела? — Я оставил медпункт на десерт. — Мхм, — физрук пристально всмотрелся в меня, будто запоминая выражение лица, повертел свисток двумя пальцами, — Десерты она любит. Я моргнул. Звучало, как угроза. — Имя, — сказал он. — Семён. Он ждал. Я больше ничего говорить не собирался. — Семён, значит, — физрук продолжил допрос, — Откуда ты? — Из автобуса. Удивительно, но никто до физрука не задавал мне этого вопроса. Я не был готов, и шёл исключительно на импровизации. — А до автобуса? — Для занятий гимнастикой адрес прописки нужен? Физрук махнул рукой. Он наклонился ко мне, совсем немного, будто собирался поделиться секретом и передумал: — С медсестрой говорил? — спросил он снова. — Вчера случайно столкнулись, — ответил я, — И всё. — А с музыкальной девчонкой? Я сохранял нейтральное выражение лица. — Ещё нет, — соврал я, — Мне поспешить? Смирнов снова смотрел на меня, не мигая. — Просто ерундой не страдай, — сказал он. — Я пытаюсь. Физрук щёлкнул обходной лист одним пальцем. — Четыре пункта, ха, — пробормотал он, — Удобно. Немного пожевал губами и продолжил: — Как на счёт тренировок, дрищ? — Я хочу спать и забыть, что существую. — Ты тощий, — обвинил физрук, для него, видимо, это было смертным грехом, — Отжимания. — Нет, спасибо. — Подтягивания. — У меня грыжа и две изжоги. — Бег на длинные дистанции. — Я уже побегал здесь раз, — я кивнул куда-то наружу, — Чуть не помер. Очень героически. — Ну, понятно. Физрук перевернул обходку, несколько секунд внимательно изучал её, достал откуда-то ручку и расписался уверенным и быстрым движением. Затем отдал бумажку мне. — Иди, — сказал он, — И поменьше клоунады. Я развернулся и пошёл к двери. --------- Тропинка к библиотеке вилась через тонкую полоску сосен: не лес, но и не парк. Иголки заглушали мои шаги. Жара в воздухе чуть спала, а сам он стал тише, как он всегда делал, когда шум лагеря напарывался на зелёную стену и решал пойти в обход. Библиотека снаружи выглядела абсолютно невинно. Здание, которое ничего не обещало и крепко держало свои необещания. Я толкнул дверь. Потом догадался потянуть. Зашёл внутрь, и запах вокруг моментально поменялся: старая бумага, нагретая солнцем пыль, клей, который давным давно решил завязать со своими обязанностями. Ряды книг, переплёт к переплёту. Большая часть литературы была из той, которую ты не то что бы читаешь, скорее выживаешь, пытаясь продраться сквозь страницы. Собрания сочинений, протоколы съездов, толстые тома, созданные для цитирования, а не любви. Тяжёлый стол рядом со входом. Такой заставляет чувствовать на себе пристальный взгляд даже если место за ним пустует. За этим не пустовало. Девушка в пионерской форме прилипла к столешнице верхней половиной тела. Щека на локте. Карандаш всё ещё в руке. Рот немного приоткрыт. И она храпела. Не "чуть-чуть посапывала". Это был промышленный храп. Чёткий, уверенный рык, которым можно было запитать небольшой двигатель. Я остановился напротив стола и ждал, пока моя совесть произведёт на свет план. Не дождался. Я от неё вообще редко чего-то дожидался. — Прошу прощения, — попробовал я тихим голосом. Храп обиделся и взял ноту повыше. — Товарищ библиотекарь, — попробовал я ещё раз, громче. Ничего. Я чуть наклонился к ней. На столе почтовые марки, потертый планшет и кружка с кольцом засохшего чая внутри. Её волосы разметались вокруг, подсказывая мне, что она сражалась со сном примерно час и проиграла в последние пять секунд. — Деееевушка, — потянул я, — У меня задание. Она вдохнула, выдохнула и продолжила пилить брёвна своими лёгкими. Я огляделся. Тишина везде, кроме библиотекарши. Я мог встряхнуть её. Либо смириться, но избежать вины, ругани и, возможно, кровавой схватки. — Ладно, — прошептал я ей в ухо, — Спи своим богатырским сном. Храп преследовал меня, пока я шёл к выходу. Кем бы ни была наша библиотекарша, она достигла такого уровня сна, за который стоило давать медаль. Тут что-то шлёпнуло в глубине библиотеки. Потом лёгкий перестук, быстро затихший. Я пошёл на звук, обнаружил там дверь, скучную и старую, и открыл её. Воздух кардинально поменялся во второй раз за пятнадцать минут. Я как будто перешёл границу другого мира. Чернила. Мокрая бумага. Меловой, минеральный привкус гуаши. Комната была сильно меньше основной библиотеки, и точно меньше, чем должна бы быть, переполненная работой. Полуготовая стенгазета пришпилена к стене, статьи размечены карандашом, колонки аккуратным почерком ждали своей очереди стать правдой. Ножницы. Клей. Банка чёрной туши с тоненькой кожицей, появляющейся на поверхности. Кисти, разложенные, как хирургические инструменты. Черновики повсюду, некоторые с негодованием скомканы, другие расправлены и прижаты по углам, чтобы не свернулись. У окна стоял мольберт. А перед мольбертом — Лена. Солнце подсвечивало её совершенно нечестным образом по отношению ко всему остальному. Она склонилась вперёд, занеся кисть; спина изогнулась напряженной, элегантной дугой — так замирают, боясь спугнуть мгновение даже собственным дыханием Лена услышала меня с небольшим опозданием. Кисть застыла в воздухе. Плечи взметнулись. Большие изумрудные глаза дёрнулись ко мне, глубокие и полные жизни, тёмные в центре, светлее к краям. — Я... — начала она и остановилась. Закусила губу. Её взгляд скользнул мимо моих глаз, к моим губам, и дернулся обратно, она будто обожглась. — Прости, — быстро сказал я, инстинктивно смягчая тон, — Я что-то слышал. Я не хотел... — Ни... — её голос тихий, как скрип карандаша, — Ничего. Я поднял обходку, как белый флаг: — Мне подписи надо собрать. Чтобы лагерь согласился, что я существую. Она посмотрела на бумажку и отвернулась. Выпрямилась, и её юбка туго обтянула бёдра, мгновением позже ткань вернулась в обычное состояние. Мой мозг, предатель, успел сделать снимок. Тело отреагировало раньше, чем я успел его приструнить. Тяга, которой я не давал разрешения. — Почему... здесь? — прошептала она. — Видимо, ты — важная, — сказал я, — И потому что не могу взять автограф у спящего за столом дракона. Я заработал тень улыбки на её лице. Лена потянулась за листком: — Женя... не дракон. Она просто... устаёт иногда. Провела пальцами по моей ладони. Тёплые. Мягкие. Слишком настоящие. Девушка нашла нужную строчку. Взяла ручку. Её левое запястье мелькнуло, когда она двигалась. Часы с широким ремешком. Лена быстро расписалась и отдала бумажку обратно. Тихонова Е. Я смотрел на подпись на мгновение дольше необходимого. — Тихонова, — сказал я, пробуя фамилию на вкус. Румянец тронул её щёки. — Это... просто фамилия, — сказала Лена. — Спасибо. За подпись. Она кивнула, всё ещё не глядя мне в глаза. На секунду показалось, что она сейчас сбежит за мольберт. Вместо этого она взглянула на свой холст, потом опять на меня, и что-то в ней расслабилось. — Тебе... нравится? — спросила она, почти защищаясь, как если бы ожидала насмешек. Я посмотрел на мольберт, и в груди сжалось. Картина была не просто "хороша для лагеря". Она была хороша. Такие навыки заставляют тебя на секунду потерять дар речи, потому что слова были бы вандализмом. Это был вид лагеря, но не такой же, как на улице. Деревья выше. Тени держали моё дыхание дольше. Свет был, как память — выборочный и жестокий. Речка на заднем плане была не просто водой — лентой металла, ловящей солнце. — Я... — начал я, и мой голос не потянулся сразу за шуткой, что немного пугало, — Лена. Это очень красиво. Её глаза расширились в поиске насмешки в моём выражении лица. Губы слегка приоткрылись, розовые и влажные. Она вдохнула, слишком быстро, слишком неглубоко, и я ощутил, как сильно фокусируюсь на её губах. Хотелось приблизиться. Заставить исчезнуть эти сантиметры между нами и перестать думать. Я сдержался. — Я не издеваюсь. Не шучу, — быстро добавил я, — Я серьёзно. Напряжение между её лопатками немного спало, хвостики-луковички дрожали, когда она повернула голову вниз и от меня, скрывая свою реакцию. — Я просто... рисую, — шептала Лена. — Конечно, — ответил я, — А я просто дышу. Сработало. Она посмотрела на меня, в пол, и опять на меня, как будто проверяя, не исчез ли я. Лена шагнула к стопке законченных работ, прислонённых к стене. — Вот ещё, — мягко сказала она, поднимая холст за угол. Я встал с ней рядом. Слишком близко. Недостаточно близко. На первой картине была река. Настоящая. Вода имела вес, поверхность разбита острыми, живыми бликами света. Лодки не милый маленький реквизит. Они выглядели усталыми, потёртыми, тяжёлыми. Вёсла под таким углом в уключинах одной из них, что я почувствовал зуд в руках, как если бы только что грёб ими. Высокое бледное небо, цвета разбавленного молока. Вся сцена казалась мгновением, прежде чем кто-то сказал что-то, о чём пожалел. — Здесь... тихо, — пробормотал я. Голос Лены прозвучал прямо из-за моего плеча, её дыхание грело кожу под моим ухом. — Это до... до людей. — До того, как они всё испортили? — спросил я. — ...до того, как приехали, — поправила она, поджав губы, казалось, в тайне соглашаясь со мной. Я посмотрел на Лену. Свет окна играл на её ключицах, острых и изящных. Шея тонкая, кожа тёпло-розоватая, с румянцем у горла. Её грудь взметалась и опускалась слишком быстро для человека, притворявшегося, что просто смотрит картины. Ещё картина: лес. Должен был быть зелёным. И был, но недружелюбного оттенка. Лена наложила оттенки слоями: мох, сосна, глубокие тени. Деревья клонились внутрь. Тропинка не желала, чтобы по ней ходили. А ещё там было пятно света, неправильное. Как проход, который на самом деле пасть. — Почему... — сглотнул я, — Почему эта как будто опасная? — Она не опасная, — сказала Лена быстро. Её рука сильнее сжала холст, луковички дрожали. Я поднял картину поменьше: портрет Слави. Светлые косы, прямая спина, руки, несущие что-то полезное. Лена нарисовала Славю с мягким свечением вокруг, как святую, но без пафоса. Словно доброта излучала свет. — Она тебе нравится, — сказал я. Лена вздрогнула. Её взгляд упал в пол. — Она... хорошая, — прошептала девушка. — Она хороша в том, чтобы быть хорошей, — поправил я. Губы Лены разомкнулись, словно она собиралась поспорить, но не стала. — Вот, смотри, — сказала она, показывая мне набросок интерьера столовой: свет падал в окна, пятна людей вокруг, а в углу силуэт, нарисованный несколькими резкими штрихами, которым всё равно удавалось передать угрозу, — Алиса. — Ты изобразила её в виде знака "Опасность". — Она такая, — щёки Лены снова потеплели. Мы смотрели картины дальше: лагерь, речка, сцена, портреты, быстрые зарисовки домиков и дорожек. Лена колебалась поначалу, но когда убедилась, что я смотрю не из вежливости, её голос окреп и звучал чище. На столе лежала ещё одна стопка бумаги в пятнах краски. Я машинально потянулся, желание продолжать просмотр творчества Лены сильнее вежливости. Она быстро шлёпнула меня по руке и будто сама испугалась этого проявления смелости. — Это... на потом, — прошептала она, и поспешно сунула мне в руки ещё один холст. Мику. Не просто девочка, не просто волосы, но движение, запечатлённое в моменте. Аквамариновые хвосты стремительным размытым пятном. Рука, застывшая в воздухе. Фон будто вибрировал. Лена рисовала звук без необходимости рисовать ноты. Воздух вокруг Мику напряжён, сама картина была громкой. — Она громкая, — сказал я, и не смог не улыбнуться, — Даже на холсте. Лена посмотрела мне в глаза и обратно на картину: — Она не умеет быть тихой. — И хорошо, — кивнул я, — Тихая девочка в лагере уже есть. Сработало. Маленький смешок угрожал покинуть лёгкие Лены. Он выбежал неполностью, но её губы смягчились, а напряжение в плечах спало до уровня "почти нормально". А стоило ей расслабиться, она тут же неосознанно придвинулась ближе. Я чувствовал её аромат под запахом краски от холстов: влажный воздух после дождя, фиалки и ирис. Я повернул голову, Лена была в паре вздохов от моих глаз. К запаху добавилась тёмная нотка: чёрная смородина, сладость с тенью внутри. Гладкая кожа, легкий блеск полных розовых губ. Ресницы дрожали, когда она моргала слишком быстро. Глаза — глубокий, влажный зелёный — перестали притворяться, что не знали, чего хотят. Её взгляд продолжал скользить к моим губам, словно они были маяком, а Лена устала плавать. Я чувствовал её жар через ткань. Мягкое тепло человека, что заставляет мозг замолчать и даёт голос телу. Её дыхание участилось, поза плавно изменилась: изогнулась спина, грудь поднялась, бёдра прижались к моим. Комната пахла тушью, краской и Леной. Воздух вдруг стал слишком плотным, чтобы дышать. Она была так близко, что если бы я наклонился совсем чуть-чуть, наши губы коснулись бы друг друга. И хуже всего то, как легко мне было бы такое оправдать. Чистое, яркое, глупое желание. Жар растекался в моей груди, мысли путались и запинались. Губы Лены слегка приоткрылись — казалось, в мыслях она уже целует меня и не знает, как теперь остановиться. На одну яркую, опасную секунду это казалось неизбежным. Как неизбежен закат солнца в конце насыщенного дня. Мягкие пальцы Лены на моей щеке. Моя рука скользнула вниз и провела по её талии. В тот момент, когда пальцы совершили касание, комната исчезла. Моментально. Не как во сне. Как если бы мне в лицо хлопнули дверью, и я очнулся с другой стороны. Дождь. Сильный дождь. Мир сжался до серого, воды и звуков капель о речной берег. Грязь под ногами. Мокрый камыш загибался к земле, подрагивая. Река, раздутая и злая, тащила на себе свет, как лезвие ножа. Со мной была Лена. Не та Лена, что мгновение назад. Не та же самая. Те же глаза, да, эти глубокие зелёные озёра сложно было с чем-то спутать. Волосы были другими. Длинными. Тяжёлыми. Тёмные пряди облепляли её лицо и шею, мокли на её плечах вниз до лопаток. Дождь решил забрать её себе. Она плакала. Не "мило плакала". Не "одна слеза по щеке" плакала. Она рыдала, дыхание прерывалось, дрожь подчинила себе уголки рта; она отчаянно пыталась держаться ровно. Лена смотрела прямо на меня, прямо сквозь дождь, словно знала, что я был единственным, кто мог его остановить. А я знал, что сделал что-то очень плохое. Чувство вины ударило в меня так сильно, что ощущалось физически. Лёгкие наполнились свинцом. Я даже не знал, что сделал. Даже не видел никаких подсказок вокруг, не мог найти проступок, только уверенность в нём. Тяжелое, абсолютное знание: ты сделал ей больно. Посмотри на неё. Это твоих рук дело. Её губы двигались под дождём. Она что-то говорила. Шторм мешал мне слушать, но я всё равно понимал. "Почему?" Не Ледяной Город. Не холодный, чужой, далёкий ужас того места. Сейчас было по-другому. Это было личное. Интимное. Человеческое. Мокрое. Тот же почерк эмоций, что и со вспышками Ольги, то же чувство близости, что существовало когда-то давно. Глаза Лены расширились под дождём. А воспоминание схлопнулось. И я опять был в маленькой задней комнате библиотеки, задыхаясь от запаха краски, пытаясь удержать сердце в груди. Инстинктивно моя голова дёрнулась назад. Рука отпрянула от её талии, словно обожглась. Я выдохнул — хрипло и неровно. Лена замерла в сантиметрах от моего лица. Полсекунды она просто смотрела на меня широкими глазами, губы все ещё раскрыты. Застыла в уязвимой позе, когда всё тело говорило "да", хотя вслух не было сказано ни слова. И в тот же миг её лицо исказилось. Она не видела дождь. Не видела реку. Не ощущала чувства вины, что сидело камнем у меня в груди. Она видела только, как я отшатнулся. Отказался. Её щёки налились красным, затем побледнели. Подбородок задрожал, и последующая злость была резкой и немедленной, щит встал между нами. Лена охнула, голос сломался на единственном слоге. Быстро шагнула к мольберту, кисть снова в её руке. — Нет, — начал я поспешно, пытаясь найти слова, которые не выдадут хаоса внутри, — Лена, я не... Луковички тряслись, Лена почти спряталась за мольберт. — Иди..., — прошептала она. Негромко. Хуже — окончательно. — Я не хотел... — попробовал я ещё раз. — Я сказала, уходи, — её глаза влажно блестели, но взгляд был твёрдым, яростным сколь на себя, столь и на меня, — Пожалуйста. Пожалуйста. Вежливость ранила ещё сильнее. Я поднял ладони к ней. Всемирный жест "я не трону то, что ты защищаешь": — Хорошо, я ухожу. Лена не сдвинулась с места. Я отступил к двери, спотыкаясь на ровном месте. Обходка хрустела в кармане, когда я шагал, подпись на ней вдруг казалась украденной. Задержался на пороге, потому что жизнь меня ничему не учит: — Я не... не отвергал тебя, — сказал я тихо. Её глаза сверкнули, и на секунду мне показалось, что она поверит. Затем её лицо потемнело: — Просто... уходи. Так я и сделал. Все альтернативы лишь добавили бы боли. Вышел в основное помещение библиотеки, спящая девушка всё ещё там, щека на локте. Я прошёл мимо неё без слов, не доверяя собственному голосу. Снаружи солнце казалось ложью. Лагерь держал свой радостный, обыденный ритм. Где-то мяч хлопнул. Где-то кто-то засмеялся. Мир продолжал свою нормальность. Я шагнул на дорожку, схватил себя за голову и попытался удержать руками череп от взрыва. Река. Дождь. Длинные волосы. Лена, смотрящая прямо на меня, словно я ей жизнью обязан. Вина такой тяжести, что дышать было трудно. И это чувство. Тот же эмоциональный почерк. Тот же вид вспышки, что и Ольгин. Тёплый, личный, отравленный интимностью. Не Забытый Город. Я посмотрел на руку, ожидая увидеть там капли дождя. Их не было. Чувство вины присутствовало. ----------- Я шёл к медпункту абсолютно потерянный. Ком в горле, тяжесть в груди, разбежавшиеся по окрестным берёзам мысли. Ладно. Факты. Анализ. Как ответственный взрослый. Или как умный подросток, притворяющийся взрослым. Факт: я что-то видел. Вспышка, такая острая, что можно было порезаться. Дождь. Речка. Лицо Лены передо мной, мокрое и в полном отчаянии. А за моими рёбрами тяжесть вины опускается с беспощадностью гравитации. Гипотеза номер один: галлюцинация. И прожила она ровно столько, сколько я вспоминал, как галлюцинации выглядят на самом деле. Плывут. Размываются. Ускользают. Молят тебя засомневаться в происходящем. Эта не плыла и не размывалась. У неё была текстура. Холодный дождь в воздухе. Расстояние вытянутой руки между телами. Такую реальность нервная система распознаёт до того, как разум успеет подать голос. Если это была галлюцинация, то ей была вся моя жизнь, и я бы хотел оформить возврат. Гипотеза номер один развалилась. Гипотеза номер два: это не моя память. Это память Лены. Телеканал, на который случайно настроилась моя голова. Удобная гипотеза, в некотором смысле. Потому что "телеканал" означает "я не виноват". Что я всего лишь приёмник, не передатчик. Вот только смотрел я не из её глаз. Я был там. Чувствовал на себе жутко интимный взгляд. Вина не пришла, как эмпатия. Вина пришла, как осознание. Чувств Лены же я вообще не ощущал. Я видел её. От первого лица. Гипотеза номер два схлопнулась. Я попытался сформулировать третью, но непереваренные факты отказались стоять в очереди. Они вломились в мозг всей толпой, потрясая вопросительными знаками. Факт: Лена тянулась ко мне. Не как смущённая застенчивая девочка. Это было почти механически: что-то внутри неё рвануло вперед, а телу приходилось догонять. Ей нужно было, чтобы я был рядом. На расстоянии касания. Факт: Славя предупреждала меня. Это было не обыденное предупреждение пионерского ангела "будь вежлив с тихой девочкой". Не досужие сплетни. Даже не чтение моралей. Она нашла меня ночью на удалённой скамейке, пахла своими ландышами и тёплым солнцем, держала свою метлу, словно могла замести судьбы людей в аккуратные кучки, если бы постаралась. Колебалась. Понижала голос. Выбрала тот момент, когда точно никто не подслушает. И только тогда сказала. Осторожно. Лично. "Пожалуйста... будь с ней осторожен." Слишком адресно, чтобы быть случайным. Слишком прямолинейно, что быть только о Лене. Это был укол, нацеленный на меня... или на имя, которое все вокруг продолжают пихать в мои уши: "Семён". И тут вставал вопрос, который я избегал с самого утра. Потому что такие вопросы переворачивают всё твоё представление о вселенной, стоит их хотя бы задать. Существует ли "Семён" без меня? Не как имя. Не как ярлычок на моей груди. Как человек. Разум, который существовал до и/или продолжит существовать после меня. Во время меня? Житель того же черепа. Потому что это кое-что бы объяснило, особенно некоторые самые уродливые вещи: эмоции без паспорта, приговоры без суда. Уверенность в вине, без памяти о проступке. И, конечно, неизбежно, мой разум затянул в мысли Ольгу. Потому что любит паттерны больше, чем покой. С Ольгой вспышки были отравленно-сладкими. С ощущением "я её знаю", даже когда я не знал вообще ничего. Оно сидело в моих венах, как застарелая наркозависимость. И ничего такого с Леной. Ни "я её знаю". Ни тепла. Только дождь, речка, и давящая уверенность, что я сделал ей больно. Романтикой и не пахло. Скорее, последствиями катаклизма. Мой шаг ускорился, замедлился и снова нащупал стабильный ритм. Я чувствовал, как мысли множатся, каждая ветвилась ещё в три, как какое-то демоническое дерево. Так всегда с мозгами. Дай им одну тайну, и они строят кафедральный собор вокруг неё, а потом интересуются, почему внутри нечем дышать. Я прижал пальцы к вискам, сильно. Не помогало. Конечно же, не помогало. Человеческое тело - элегантный механизм, ровно до тех пор, пока ты не попросишь его вести себя хорошо. Я попробовал другую тактику. Из разряда театральных. Ту самую, к которой я прибегал, когда другие варианты исчерпаны. "Хватит думать", молча скомандовал я себе, как король, издающий указ в городе, уже охваченном пожаром. "Остановись. Запомни всё и отложи. Потом. У тебя встреча с медсестрой, и лучше быть вменяемым." На секунду, разум действительно послушался. Не потому что я хорошо владел собой. Потому что устал. Потому что даже у его высокомерия были пределы. Я медленно выдохнул, и, наконец, отнял пальцы от висков. На пути вниз пальцы левой руки зацепили мою щёку и прошли по чему-то липкому. Я посмотрел: бледный отпечаток краски на пальцах. Краски Лены. Маленькое, дурацкое доказательство. Доказательство не видения, и не вины, и не чего-то метафизического. Доказательство того, что она ко мне потянулась. Сократила дистанцию. А я дрогнул. Мысль стояла прямо перед глазами, чёткая и откровенная. Она тянулась ко мне, а я отшатнулся, как мудак. Я стоял, не двигаясь, несколько секунд, уставившись на пятнышко. Потом вытер пальцы об шорты со злостью, которую как раз хранишь для себя, когда настоящая проблема вне досягаемости. Медпункт был передо мной. Бледный и на вид совсем не страшный, словно действительно существовал для помощи людям. Я сглотнул и ухватился за ручку двери.