Hello darkness, my old friend

Дом в Паучьем тупике выглядел примерно так же, как Снейп себя чувствовал. За год отсутствия пыль укоренилась, превратившись в серый налет на каждой поверхности. Паутины свисали с углов потолка. Сладковато-гнилостно пахло плесенью, пылью и чем-то еще, чего Снейп не мог и не хотел идентифицировать. Первые несколько дней он провел в войне с хаосом. Его палочка, старый надежный инструмент, теперь лежала в руке чужеродно. Даже элементарное «Тергео» заканчивалось спазмом в запястье и жалкой искрой, сдувшей клочок пыли с комода. Пришлось опуститься до уровня, который он всегда презирал. Тряпка, ведро с холодной водой, жесткая щетка. Каждое движение — наклон, растирание, выжимание — отзывалось в теле: дрожью в коленях, тупой болью в позвоночнике. Он воспринимал это как часть новой, уродливой аскезы. Тренировка. Наказание. Стук в дверь, чересчур громкий для этого места, заставил его вздрогнуть. На пороге стояли Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер— два призрака из прошлой жизни. Их глаза, округлившись, скользнули с его запыленной, осунувшейся фигуры на мрак за его спиной, груды тряпья и открытые банки с едким чистящим средством. — Профессор, — начала Грейнджер и не закончила, он услышал в ее голосе эту мерзкую смесь шока и жалости. Он их не понял, не понял их ужаса. Он делал, что мог. Разве это было не очевидно? Поттер, не слушая его хриплых, язвительных отказов, пригнал своего домовика. Снейпу пришлось отступить. Он опустился в единственное более-менее чистое кресло, и закрыл лицо руками, пока Кричер сновал вокруг, бормоча под нос: то скорбя о «бедной мисс Белле», то злорадствуя, что «омерзительный Темный Лорд, убийца Регулуса, побежден». Сквозь пальцы он наблюдал, как домовик, ворча и причитая, носился по комнате, сметая пыль, оттирая пятна, расставляя вещи по местам. Хуже, чем любая боль — быть беспомощным в собственном доме, пока твою грязь, твое прошлое вычищает одержимый домовик, присланный бывшим студентом. Единственным утешением было то, что Поттер с Грейнджер вскоре ушли, не став свидетелями всей этой суеты. Когда большая часть работы была сделана, Снейп, не глядя на домового, хрипло спросил: — Что с Малфоями? Кричер замер, и его лицо исказилось сложной гримасой скорби. — О, бедная, бедная мисс Цисси, — заныл он, заламывая длинные пальцы. — Так страдает… Господин Люциус под следствием… И юный господин Драко тоже… В их прекрасном доме, да, гнездился Темный Лорд, убийца храброго Регулуса! Справедливость свершилась, о, да, но как они бедствуют… Он продолжал бы этот поток сознания вечно, но Снейп поднял руку. Движение все еще было неточным, но в нем появилась тень былой авторитетности. — Достаточно. Уходи. Кричер исчез с обиженным щелчком. Снейп медленно осмотрел комнату. Пол блестел. Полки стояли прямо. В камине не было пепла. Работа, на которую у него ушли бы недели мучительных усилий, была выполнена за час. Он признавал факт: помощь была необходимой, но легче от этого не было. Он остался один в вылизанном до блеска убежище с единственным спутником — всепоглощающим чувством стыда. Дни в Паучьем тупике Снейп превратил в строгую рутину, «проект возвращения». Он следовал предписаниям из Святого Мунго с фанатичной пунктуальностью. Каждое утро начиналось с дыхательных упражнений, которые были настоящей пыткой. Сидя на краю кровати, он заставлял грудную клетку расширяться, преодолевая сопротивление спазмированных мышц и жгучую боль в горле, которую зелья не убирали, а лишь смягчали. Звук, вырывавшийся при этом, был похож на скрип ржавой петли. Потом были упражнения для левой руки, попытки удержать ложку так, чтобы она не выскальзывала из скрюченных пальцев. Движения были скованными, осторожными, но целенаправленными. Он принимал зелья по расписанию, коряво и коротко записывая время и малейшие эффекты в потрепанный блокнот — что-то вроде дневника симптомов, где он пытался вычислить закономерности боли, чтобы победить их логикой. Питался скудно, но регулярно: простые продукты, которые не требовали сложного приготовления. Часто еда была холодной, потому что стоять у плиты дольше нескольких минут было для него испытанием. Он заставлял себя выходить в заросший сорняками внутренний дворик на несколько минут в день, потому что ему рекомендовали дышать воздухом. На самом деле он ненавидел эти выходы, каждый раз чувствуя себя уязвимым и выставленным напоказ перед безликими окнами соседних домов. Визиты были редкими и воспринимались как вторжения. Минерва МакГонагалл, теперь директор Хогвартса — надо же — заглянула однажды. Она говорила о восстановлении замка, о том, как масштабная магия вернула ему прежний вид (замку вернула, а Снейпу нет, какая ирония), позволив начать учебный год. И как Поттер, черт бы его побрал, почти что приказал повесить его портрет в галерее директоров. — Надеюсь, он говорит достаточно гадостей, — прохрипел Снейп в ответ, глядя куда-то мимо ее плеча. Минерва позволила себе легкую улыбку. — Он даже смотрит иногда слишком… выразительно. — Хорошо, — коротко бросил Снейп, но про себя подумал, что его портретный двойник теперь больше «он», чем он сам. О возвращении в Хогвартс речи не шло. Пока он с трудом передвигался по комнатам, опираясь на стену. Он ждал официального вызова в Министерство, знал, что суды над Пожирателями идут полным ходом. Его собственное дело висело в воздухе, слишком много было на нем, несмотря на всю двойную игру. Он конвертировал всю свою волю, всю ярость, весь остаток гордости в одно: восстановить контроль над телом. Слабость и боль были временными врагами, которых нужно было пережить, перетерпеть, и, в конечном счете, победить. Кошмары все еще посещали его по ночам, но реже, что не могло не радовать. Иногда успокоительное зелье работало почти идеально, даря сон без сновидений. Его раздражало любое проявление сочувствия в глазах редких визитеров, ему претило быть объектом жалости. И, когда однажды днем раздался настойчивый стук, и сквозь замутненное стекло он узнал очертания Гермионы Грейнджер, то не двинулся с места. Он стоял в полумраке прихожей, в старом, поношенном домашнем халате, чувствуя, как от напряжения дрожат его колени. Открыть дверь означало позволить ей еще раз увидеть его таким — слабым, небритым. Унижение, которое он пережил при их последней встрече, было еще слишком свежо. Должно же остаться какое-то достоинство. Он слушал, как ее шаги затихли за дверью, и в доме вновь наступила тишина.